Свинец

У меня есть брат. То чувство, когда ты не ожидал, что в последние месяцы жизни хоть что-то, сука, сумеет удивить, а всё вдруг начинает приходить в движение и устраивать пиздец за пиздецом. И ладно, уже давно похуй, что внутри живёт эта ёбаная похабная херовина, которая растрахивает моё лёгкое. Смирился в первые же минуты услышанного диагноза, не трогает совершенно ни перспектива сдохнуть, ни что-либо остальное. И ладно, блять, Макс ёбнулся на всю голову, после того как с Гансом вернулся из Центра — я понял по одному взгляду, что мы снова откатились обратно. Прогресс, нахуй, потерян. Полностью. Что его там так разъебало — хуй его знает. У единственного человека, который был с ним рядом, спрашивать не хочется. У кого угодно, кроме злоебучего Гонсалеса, который вырвет всю нервную систему с корнем, но того, что я хочу, в жизни не скажет. Так же, как и Макс. В итоге в перманентном раздражении, с постоянным недосыпом, потому что даже обезболивающее, травка и прочее дерьмо не снимают ёбаные симптомы и от последствий операции, и от грёбаного рака, я натурально схожу с ума. И сверху прилетает ещё и от Весты. Да таким отборным дерьмом, что впору уже захлебнуться. Сдохнуть раньше срока, потому что человек, который показался близким, который стал родным, вдруг оказался патологической лживой тварью. Она скрыла не только своё интересное положение и последовавшие последствия, а ещё и молчала хуй знает сколько времени о том, что существо, разъебавшее Фюрера в крошево, просто уничтожило сильнейшего из знакомых мне людей, раздраконив до основания, не оставив живого места и превратив в болезненно агонизирующее мясо — мой брат! Мой, сука, брат. Кровь родная, мать его. Мать нашу. Это пиздец. Я в ахуе сажусь в машину, где меня ждёт Стас. В ахуе же молчу долгие, бесконечные полчаса. Всё, на что способен это курить и смотреть перед собой, и если бы это хоть как-то стабилизировало или успокоило, было бы потрясающе. Но нет. Меня раскручивает, словно воронку, я, будто вихрь, лишь набираю обороты, грозясь в конечном итоге взорваться и разнести к хуям всё, до чего дотянусь. У меня есть брат. Ахуенная новость. Топовая просто. По эпичности что-то вроде локального армагеддона. Последние дни на меня выливается чересчур много информации, которая грозится меня прикончить. Нервы не выдерживают, сдаётся сознание, я не понимаю ни как реагировать, ни что делать, ни куда себя вообще подевать. И, грешным делом, думаю, что лучше было бы сдохнуть, так и не узнав. Потому что теперь… Теперь так просто это оставить не смогу. А с учётом того, что в груди долбаный таймер тикает себе преспокойно, тянуть нельзя. Тянуть непозволительно. Нужно перед тем как в гроб с комфортом улечься, устаканить дела насущные. Например — разъебать сраного деда по поводу новости. И не только его. Выдыхаю, медленно, почти медитативно, пока не накатило снова, зажимаю очередную сигарету между губами и начинаю искать нужный мне контакт. И пусть только, сволочь ёбаная, откажет, я его сгною к чертям собачьим. Не спасёт ни протекция ирландца, ни сраная итальянская династийная фамилия вместе с семьей. Ничто, сука, не спасёт. — Кваттрокки, есть дело. — И тебе привет, Фил, — медленно тянет чёртово «л», будто хочет спеть мне напоследок унылую или наоборот — неуместно весёлую балладу. — Я не здороваться и светские беседы вести звоню, — резко прерываю его на полуслове, вообще насрать, что он там хотел сказать или спросить. — Мне нужно, чтобы ты дал мне координаты одного человека, который в твоей системе. — В моей системе почти всё на подписи в контракте о неразглашении. Я даже если бы хотел, тупо не могу тебе помочь. Ищи айтишника или иди в органы, там тебе быстро всё пробьют за круглую сумму, — вообще не подозрительно, ага. Не намёк ни разу. Сука алчная. — Сколько, Максимилиан? За сраные координаты младшего Басова, — раздражённо спрашиваю. И совершенно насрать на то, что сейчас начало вариться в его голове. Если от меня всю мою жизнь скрывали брата, то я его самого и наше родство от всего ёбаного мира скрывать не обязан. Тем более сдохну в ближайшем будущем, поэтому заморачиваться о сохранении тайны не вижу никакого смысла. — Зачем тебе Свят? — О как, голосок внезапно стал уж больно серьёзный, ещё и холодком повеяло. Какие мы, а. Защитник сраный, сука. — А это уже не твоё дело, калечить его точно не буду, если ты переживаешь о нём. Можешь понаблюдать из машины за нами, но разговор не для твоих ушей. — Ты не слишком дружелюбен с тем, кто владеет важной и, самое главное, нужной тебе информацией, не находишь? — У меня нет времени расшаркиваться на лишние лживые лобызания, Кваттрокки. Вопрос важный, спросишь у него потом сам, захочет — расскажет. — Я не имею права, Фил. Контракт. — Хорошо, поставлю вопрос по-другому. Я буду лично тебе должен услугу, помощь, что угодно. Похуй вообще. А ты подъедешь сейчас по адресу, который я тебе скину, заберёшь меня, отвезёшь к координатам Басова и подождёшь в машине. Условно контракт не нарушен. Кто дал наводку, я не скажу. — Бесит, падла. Как же бесит, тем, что тянет, просто потому что не знает сути срочного дела, но понимает что что-то из разряда экстренного, потому выёбывается и пытается выжать выгоду для себя. Типичный Рокки, что сейчас, что десять лет назад. Всегда даже в куче дерьма найдёт полезную песчинку и перекрутит, переработает во что-то полезное. Хороший навык для выживальщиков типа нас. — Скидывай, и потом не говори, что информация продана втридорого. — Жди, — сбрасываю сразу же вызов. Печатаю ему сообщение и откидываюсь в кресле. Стас молчит. Смотрит на меня с прищуром, но не лезет ни с вопросами, ни с просьбами. Ждёт. Хотя на лбу написано, что ему пиздец насколько интересно. Мне на его месте было бы тоже. После короткого разговора с Рокки степень раздражения лишь увеличилась: чёртов итальянец всё-таки не лучшее из доверенных лиц, а с учётом того, что он ведёт охрану аж самого Басова, а значит, и моего потенциального брата, меня настораживает тот факт, что получить его местонахождение настолько просто, при желании, любому из ублюдков. Главное, правильно попробовать купить то, что тебе нужно, а дальше — дело техники и природного дара убеждения. Это хуёво. Потому что когда меня на этой грешной земле не станет, кому-то надо будет за ним приглядывать. Как бы ни сложились между нами отношения — кровь не вода. Пусть и звучит слишком пафосно и клишировано. — Расскажешь? — Слышу сбоку, поворачиваюсь к Стасу и нервно выдыхаю дым носом. Не хотелось бы вот так подавать ему информацию, но самое страшное он уже успел услышать. Святу вредить точно не станет, если попрошу. Таки каким бы клоуном и долбоёбом себя ни выставлял для большинства, на деле он добрый, чуткий и потрясающий человек. Которому цены не будет, если кого-то сумеет полюбить сильно и искренне. Уникальное дерьмо среди своры шакалов. И при всём этом он сам один из самых пугающих, потому что в его молчании и взгляде иногда угрозы больше, чем в словах или жестах. Я не обманываюсь и понимаю, что ублюдков на своей базе он не конфетами кормил, не ласковым словом в руках держал. В нём есть много отрицательных и даже отвратительных черт, он способен на лютейшую дичь, но… Я доверяю ему. И в этом чуйка меня обычно не подводит. С Максом вот подвела разок, да так, что выпотрошенным остался, но там обоюдная вина. А здесь, я уверен, что Святу он не навредит. Не станет. Семья для него не пустой звук. Своя или же чужая. Не пустой и точка. — У меня есть брат. Я выслушаю твоё мнение об этом позже, ладно? Пока что я хочу просто с ним встретиться и уладить парочку вещей. И когда за мной приедет машина Кваттрокки, следуй за нами, но подожди в квартале примерно, потом поедем вместе куда бы там ни было. Плюс надо будет забрать Макса, он где-то, сука, в Центре. — Басов? — Как тесен мир, — глухо отвечаю, зачёсываю волосы к затылку и смотрю в окно в ожидании. Обсуждать что-либо попросту нет сил. Тот самый резервный запас, что я оставляю для предстоящего разговора, под вакуумом. Недоступный. Забронирован для грандиозного блядского скандала. Рокки подъезжает через полчаса, сам, без водителя. Внимательно осматривает меня, заставив оставить Стасу всё имеющееся оружие, и на том спасибо — если бы он не позаботился о подобном, я бы окончательно в нём разочаровался. Потом мы едем в закрытый элитный район. Относительно новый, чистый, дорогой и красивый отчасти, пусть что-то подобное мне и не по нраву. В голове прокручивается одна и та же судорожная мысль. У меня есть брат. Я не хочу думать о том, что мы оба делили постель с Максом. Я не хочу даже начинать раскладывать по полуобвалившимся, кривым полочкам в мозгу факт за фактом. Совпадения, предчувствие и прочее дерьмо. Не хочу сравнивать нас, не хочу… Потому что мысли, сука, кровожадные твари, абсолютные мрази, вгрызаются слишком больно. Мой брат стал заменой мне. Прозаично? Я так не думаю. Он стал клином, который выбил любовь ко мне из сердца Макса. Он просто выкрал мой шанс на возврат сраного прошлого. Он стал стеной и закрыл от меня вероятность взаимности. Он, блять. Всё он. И если ещё недавно я мог тихо его ненавидеть, пусть и понимать, что его вины в этом нет, то теперь… Теперь всё это дерьмо вспыхивает заново. Столько всего вспыхивает бесконтрольно, кровь разгоняется в стылых венах. Я весь будто в кипящем бульоне, провариваюсь, готовлю наваристый грёбаный супчик. Пиздануться на всю голову. Дорога пролетает практически незаметно. Рокки подозрительно молчалив. Я — ещё немного, и взорвусь. Пусть зеркало и говорит, что маска сидит ровно, маска на месте, подозреваю, что есть что-то сейчас в моём лице или взгляде, что заставляет людей остерегаться и держать рот закрытым. — Давай только без фокусов. Я не посмотрю на то, что знаю тебя много лет: будешь выёбываться — уложу, как любого другого, ебалом в пол. — Я бы посмотрел на эту попытку, Кваттрокки, но, к твоему счастью, здесь не для этого. — Через пять минут он выйдет из парадной. Вылезаю из машины, закуриваю и иду вперёд. Не глядя ни под ноги, ни по сторонам. Останавливаюсь возле угла, чтобы из дверей меня не было видно, и жду. Смотрю на отражение в почти зеркальной и отполированной у входа плитке. Вижу, как двигается к выходу фигура, по очертаниям понимаю, что это он. Вырастаю перед его носом, как гриб под дождем. Молча, практически сталкиваясь, смотрю в сине-серые шокированные глаза. В то, как замирает истуканом. Смотрит испуганно, восторженно, и всем своим видом показывает, что он знает и знает давно. Я в словах Весты не сомневался, но стоило проверить. И вот они мы — двое таких чем-то похожих и совершенно разных. Имеющие одну мать и разных отцов. Его папаша стал королём и абсолютной сукой, а ещё он — давний друг детства моего сраного папочки. Как так вышло, что они поделили одну бабу на двоих — вопрос интересный, и если не пропадёт желание и останется время, я выясню, что к чему, и что за пиздец вообще произошёл когда-то между нашими семьями. Но сейчас, в эту самую минуту, я смотрю на Свята, и что-то внутри то разгорается, то затухает. — Ты узнал до отъезда? — пытаюсь спокойно, выходит почти сипло, что заставляет прокашляться и прочистить горло. В ответ он просто кивает, ясен хуй, понимая, о чём я. — Почему промолчал? — Не знал, как ты отреагируешь, — всё ещё оглушённый и выглядящий потерянным, тихо отвечает, но прятать глаза не пытается. — И как давно? — выдыхаю, сделав последнюю затяжку, сигарета успела почти полностью истлеть, пока мы тут в гляделки играли. — В феврале. — Сраную вечность назад. И хер его знает, что изменилось бы, скажи он раньше, но почему-то жопой чувствую, что это что-то, да могло бы изменить. И между нами, и в более глобальном плане. Теперь же придётся танцевать, отталкиваясь от того, что имеем. И в плане имеющегося в моём запасе времени, и со всем остальным. — В соседнем квартале моя машина вместе со Стасом, прокатимся в одно место, познакомлю тебя кое с кем. Говорить ли Рокки — решай сам, я бы не стал. Он не особо торговался перед тем, как слить твои координаты. —Оглядываюсь на машину с итальянцем. Уверен, что тот наблюдает и пытается понять, в чём же дело как не в себя. Хуйло любопытное. — Он же работает на моего отца, какой смысл ему мне вредить? Мы неплохо ладили эти полгода, — непонимание в каждом слове. Доверчивый ты мой, знал бы ты… Знал бы, блять, ты, какое дерьмо каждый из нас способен творить. Неплохо ладить — это не враждовать в открытую, не сталкиваться демонстративно лоб в лоб. Контракт — просто бумажка. Важна лишь репутация, и порой… она становится лишь лучше, когда твоего клиента — при тебе же живом — убирают. Мир наш на то и теневой, что добрые дела в карму не засчитываются априори. — В том и смысл: он обязан тебя беречь, но на деле всё не очень-то идеально, правда? — Ещё вчера мне было похуй на его сохранность. На то, что с ним. Где он. С кем он. Сейчас же внутри скребётся острой колючей проволокой, каждую вену изнутри натирает понимание, что появился ещё один человек, за которого я готов убить. Каким бы раздражающим он ни был. Он мой брат, и пока я дышу — буду защищать. Просто по факту рождения и родства. Предупредив Рокки, Свят двигается за мной к машине. Забираюсь на переднее сиденье, тот садится за мной и здоровается со Стасом. И если у Мельникова по выражению лица нихера не прочитать, то братец самообладание обрести даже не пытается. Читаю его, как раскрытую книгу, с этим таким явным волнением вперемешку с любопытством и сучьим облегчением. Ждал, когда наконец мы узнаем друг друга? Поздравляю, блять, дождался. Правда, времени нам осталось не больше, чем полгода. Но об этом потом. Дорога до закрытой от чужих глаз, кажущейся почти заброшенной в прошлом психлечебницы, кривая и идёт в объезд города. Находится в откровенной глуши, но выглядящее внешне разъёбанным здание, внутри почти лакшери-отель. Со своим небольшим рестораном, грёбаной, такой любимой дедом, сауной и прочими развлечениями. Шац Михаил Николаевич товарищ мутный, любит находиться вне общих страстей, выбрав себе спокойную жизнь практически изгоя. Отойдя от дел после сильной травмы, проворачивает свои тёмные мелкие делишки и упорно остаётся на плаву. Мужик неплохой. Мог бы быть, не будь первостатейной сволочью. И если мой отец никогда не прикрывался горячей отцовской любовью в попытках себя оправдать, то этот мудила как раз подобной хуйнёй и занимается большую часть жизни. И этого я ему не прощу, похоже, уже никогда. Двери открываются туго, Свят идёт за мной по пятам, шаг в шаг, словно в тень превратился. Двигается к лифту, осматривается и молчит, потому что четырехэтажное здание внешне выглядело заброшкой, но оказывается ненамного хуже Плазы внутри. — И что мы здесь забыли? — Потерпи пару минут. — Сдерживаю себя от предстоящего взрыва, который близится семимильными шагами. Сдерживаю, потому что рычать должен не на него, а на того козла, к которому мы на третий этаж поднимаемся. И ведь знаю, что его уже давно предупредили, что я приехал, но всё равно очень хочется устроить демонстративный ахуеть какой сюрприз. Дверь его номера-квартиры открывается, я захожу первым, закрывая собой Свята. А после специально, демонстративно пропускаю, как королевскую особу, вперёд. Становлюсь к ним обоим боком. — Знакомься, братишка, это — твой дед, — обрушиваю на него великую тайну. Вижу, как в инвалидном кресле вытягивается, выпрямляется в ахуе наш более старший родственник. Склоняет голову на бок, смотрит своими синими сраными глазами, точно такими же, как у меня. Потом подъезжает, нажав на кнопку автоматики к нему поближе и начинает с восторгом рассматривать, будто увидел что-то ебать какое великолепное. — Привет, Филипп, — бросает, даже не посмотрев на меня, а меня выворачивает, словно кто-то ломает мне кости под разными углами. — Ну что? Вторая попытка получше вышла, чем первая, правда? — спрашиваю ядовито. Всегда придерживался правила, что важнее всего топить противника в концентрате острого льда, топить его в своей отчуждённости. Что сдержанность, даже определённая отмороженность — важнее всего в подаче. Но в этот самый миг так много внутри жгущего до изжоги дерьма, что сдержаться не могу, сдерживаться я попросту не хочу. — То есть меня твоя дочь бросила в сраные шесть лет и съебала к Басову, чтобы родить себе попытку номер два? Что за ёбаный эксперимент вы провели, а? — Филипп, — предупреждающе звучит, но меня теперь не затормозит его суровый менторский тон. Мне, блять, похуй на него целиком и полностью. — Ты, сука, понимаешь, что вы нам обоим жизни изуродовали? — с рычанием спрашиваю. — Меня в такое дерьмо бросало и мотало, что еле выбрался живым. В огонь? Хорошо. В воду? Без, сука, вопросов. В дерьмо? Конечно, сразу по уши. В пизду, немолодую, глубокую и безвылазную? С удовольствием, вы же попросили! Меня с сопливых лет по казарме таскали, меня дрессировали, как послушную псину, которая выполняет любое из поручений. Я в крови умылся, едва совершеннолетним стал, — выговариваю как на духу, слова льются из меня желчью, вываливаются ошмётками гнилого мяса. У меня создаётся ощущение, что я уже давно сдох, а сейчас осыпаюсь трухой и дерьмом себе же под ноги. Мерзко. Омерзительно. Отвратительно и тошнотворно. И блядский боже, совершенно похую, как это выглядит. — А его в теплицу, да? Ни единого лишнего шага — мы растим, сука, принца. Лучшую версию генов сраного семейства Шац, да? Со мной не вышло, давайте хотя бы второго идеального сделаем. Что за ублюдский план? Что за манипуляции? Какого хуя нас друг от друга скрыли вообще? — Ты не понимаешь, всё намного сложнее. Это было для вашей же безопасности. Ваша мать, чтобы сохранить вас в целости, свою жизнь отдала. — Нас? Или его? — указываю на молчащего всё это время Свята. Дедуля века молчит. Смотрит на меня серьёзный, недовольный и готовый распилить взглядом. Мы не виделись несколько лет — в последний раз я притащился к нему раненым и обдолбанным вусмерть, он подлатал, пустил ёршик в вену, и я сбежал нахуй, потому что без наркоты жить было нереально. Боль душевная и боль такая же адская — физическая, шансов не оставляли. И он один из тех людей, к кому я иду, когда вообще не остаётся вариантов. Самый последний, самый критический. И вряд ли это когда-либо изменится. Да и времени что-то менять уже попросту не осталось. — Иди ты нахуй! Просто, иди нахуй. — Тычу в лицо деду, хочется ещё и плюнуть, но инвалида вот так унижать не моё. Это все годы и сдерживает от того, чтобы переборщить разок, да так, чтобы ему было больно физически. И сильно больно. — Развлекайтесь, мне тут больше ловить нечего. — Разворачиваюсь и ухожу из комнаты, оставляя за спиной двух людей, в венах которых течёт родная кровь. И пусть деда своего я искренне ненавижу, но даже его от больных ублюдков, если потребуется, буду защищать. Потому что, если козёл старый и сдохнет от чьей-то руки, то от моей. Выскочив из здания, приближаюсь к машине Стаса и вижу, что Рокки отирается поблизости. Стоило ли вообще сомневаться, что эта собака сутулая сюда притащится, но так даже лучше. Не придётся ждать Свята, чтобы доставить его обратно из этой глуши. И пусть во всём происходящем нет его вины, но событий, эмоций и всего этого пиздеца для сегодняшнего дня слишком дохуя. Я не вывожу, не в своем разобранном по всем фронтам состоянии. Мне и без того было хуёво из-за Весты, а потом ещё и наслоилось сверху. И желание ужраться до невменяемости кажется блядски верным решением, но надо забрать Макса, куда бы его задницу ни занесло, а после вернуться на базу и, обдолбавшись снотворным, просто уйти в отключку. Потому что мозг плавится. Мозг сдыхает в калейдоскопе лиц и событий. Мозг, походу, попросту сдохнет раньше, чем всё остальное тело: остальному-то осталось ещё примерно месяцев пять.