Свинец

Диего — сука. Вот правда. Этот ублюдок вместо того, чтобы дать мне какую-никакую поддержку, не успев оказаться в Центре, сразу же начинает исполнять по полной. Я в нём, разумеется, не сомневался. Позволить себе обмануться, посчитав, что тот в первую очередь — мужик душевный, друг особенный и ахуенный, а только потом глава половины картеля, было бы глупо. Потому первое, что ожидает меня вместо объятий, брошенное в лоб: — И почему, скажи мне на милость, ты выглядишь, как выебанный в саму душу полутруп? — И тебе привет, — хмыкаю, закуриваю, отвожу взгляд. Его цепкость, его внимательность и проницательность всегда раздражали до дрожи. Я в душу пускаю лишь по личному приглашению, а не вот так, нахрапом и с выбитой ногой дверью. — Я, блять, хуею. Ты во что тут превратился, объясни мне? Ты себя как мужик вести собираешься вообще? Ты заебал, я тебе говорю. Ты заебал. Собери свои яйца, расплывшиеся в ебучий омлет, в кулак, иначе я блядь твою прикончу. Я их всех сотру в порошок и не оставлю даже мокрого пятна, даже напоминания о мокром пятне не оставлю. Мне похуй будет, кто там кому брат, сват или сын. Я разъебу их, если не станешь снова собой. Поплачешь, поскорбишь и успокоишься. Ты один из самых близких мне людей, Эрик, один из самых близких. Один из тех, кого я убью за проёб лично вот этими руками, — выдыхает мне в лицо тугую струю дыма, больно ударяет в грудь кулаком, в котором зажата взятая чуть ранее зажигалка. — Я тебя когда-то отпустил из Синалоа для чего? Чтобы ты ради пидора жизнь свою перечеркнул? — Что ты хочешь от меня? — огрызаюсь сквозь зубы, отойдя на шаг. Хмурюсь, видя его непривычную агрессивность в мою сторону. — Я тебе что, блядский робот? — Недолго ты по Марии горевал, брат. Запрыгнул к холёной суке в постель, на задницу повёлся. И что теперь, за него и родину, и убеждения, и семью продашь? Любви между мужиками, сука, не существует! Вы, блять, просто ебёте друг друга то в тело, то прямиком в душу. Ради баб войны начинали когда-то, исторически так повелось. Что-то не слышал я, чтобы ради пидарасов перевороты устраивали. — При чём тут, нахуй, это? — При том, что ты вместо того, чтобы со мной, как всегда и было, пойти сейчас и выебать всех, кого только можем, раскис ради почти трупа Фюрера и его больной бляди. Может, ещё и пизду себе отрастил, а? Иначе я в упор не понимаю, какого хуя ты устроил. — Ещё одно слово, и я уйду. Я уйду, и ты можешь делать всё, что пожелаешь, раз я тебя так заебал. Можешь найти меня после и четвертовать или на дыбе вздёрнуть, мою пидорскую задницу на кол насадить, прилюдно обезглавить, задушить, сжечь, запытать, но не заставляй, сука, предавать тех, кто стал дорог. Тебя ебать не должно, в ком побывал мой член или чей побывал во мне. Ты меня знаешь? — рычу, подойдя ближе. Вижу, как недоволен он, вижу, как полыхает огонь в тёмных глазах. А губы едва ли не в оскале кривятся. Опасно. Весь этот разговор — полный пиздец, не было никогда такого между нами. — Я спрашиваю: ты меня знаешь? Я подводил тебя хотя бы раз за эти годы? Я подводил тебя, будучи рядом с Фюрером? Я подводил, спрашиваю? Какого хуя тогда ты мозг мой ебёшь, видя, что я и без того нахуй разобран? — Так соберись обратно, сука. Хули ты на тень самого себя стал похож? Это не у тебя рак и инфаркт, не твоё сердце останавливалось и не твоё лёгкое ебёт опухоль. Хули ты труп тогда изображаешь? — Тычет пальцем мне между бровей, отталкивает зло, а я чувствую, как впивается мне его ноготь в кожу, и сатанею. — Отъебись, — резко отбиваю его руку, прорычав. Нервы сдают, нервов вообще уже внутри не осталось ни миллиметра, иссохли. Психую, пнув дверь чёртова бара ногой, ухожу вдоль по улице, ноги сами несут вперёд. Я дороги не вижу, курю до изжоги и, блять, возвращаюсь спустя полчаса в ждущую всё на том же месте машину. Он не уехал, знал, что так будет. Изучил мой характер слишком давно. От него не уйти не потому, что насильно обратно вернёт, а потому что, сука, прав в каждом грёбаном слове. Я — блядская тень самого себя. Потерянное уёбище в мире, где подобное не прощают. Расплылся, как кусок дерьма, под подтаявшим снегом. Омерзительно от собственной слабости. От бессилия, которым накрывает, едва начинаю думать о том, в какой пизде оказался. И сопротивляться воле Диего нет никаких ни моральных, ни физических сил. Я знаю, что увижу Фила через каких-то несколько часов, просто потому что Макс всё ещё в клинике, квартира его сейчас принадлежит Святу и, несмотря на тот факт, что это как бы его брат, он к нему с ночёвками после произошедшего не спешит, а я прогнать не могу. Не хочу прогонять, хоть и рамки обозначил между нами более чем чёткие. Я знаю, что скоро его увижу, и на душе легче. Дышать проще. Одержимость слабеть не планирует. В раздумьях упускаю момент, когда машина останавливается. Куда меня привёз Диего ни единой мысли, мне в целом вообще похуй, какие из вопросов сейчас решать, мысленно я слишком далеко от этого места: тело передвигается дышащей оболочкой, незаинтересованное в происходящем. Проёбываюсь, слишком сильно проёбываюсь, и потому, когда захожу вслед за ним в помещение, с трудом удаётся удержать лицо, когда вижу чёртова ублюдка, по чьей вине погибла Мария. И первое желание — выдавить ему глаза и вырвать ебучий язык. Кукловод с его любимой сраной музыкальной шкатулкой довольно скалится, смотрит на меня, как на особый, личный, сука, приз, кивает Диего и присаживается в кресло, вальяжно закидывая ногу на ногу, демонстративно неспешно закуривает. А я как стоял на своих двоих, так и стою, борясь с тем, как сильно чешутся руки затолкать сигарету ему прямиком в глотку. Всю пачку ёбанных сигарет туда затолкать и поджечь, испепелить его грёбаное горло. Время ебучих квестов, личных тестов и прочего дерьма. Не будь я в Синалоа так долго, что уже забыл, сколько лет в целом прошло с тех самых роковых пор, то, вероятно, удивился бы подобному подходу от друга. Но… Я слишком хорошо знаю их ёбаные методы. Я слишком хорошо, от начала и до ёбаного конца, знаю Диего. Картель не прощает слабости. А мне предстоит показать, что я из себя стою, сломленный потерями, невзаимной любовью, предательством и ещё кучей пиздецов. И можно было бы ошибочно решить, что в данный момент Диего интересно — переметнусь ли я, переобувшись в прыжке, на сторону оппонента Джеймса. Предам ли базу с её обитателями и её главой в момент, когда мне нанесли личную травму. Смогу ли я переступить свою боль и проснувшуюся гордость, смогу ли затолкать чувства и эмоции поглубже и остаться верным вопреки всему. Здесь нет правильного решения, потому что в обоих случаях Диего будет недоволен. Если я остаюсь на стороне Джеймса, а значит, Макса, то я всё ещё буду отдалён от Диего. Если я переметнусь — доверять мне больше нельзя. Что бы я ни выбрал — буду в минусе. Диего поймёт и важность Фила с Максом, и глубину моих чувств, и степень разъёбанности. Что бы я ни выбрал — это покажет мои слабые места. Вывернет наизнанку. Им обоим покажет. И это своего рода наказание от Диего, наказание и попытка меня встряхнуть, напомнив, что пока я тут утопаю в жалости к себе, остальные не дремлют. — У меня для тебя подарок, Эрик Гонсалес, — улыбается ублюдок ебучий, подзывает своего доверенного, который подходит с пафосным серебряным подносом, на котором — печально-известная мне шкатулка. Величавым жестом, словно он король долбаной вселенной, открывает её, и вскрывающий мне мозг мотив заполняет складское помещение, отскакивая эхом от стен и ввинчиваясь в мою голову тупыми ржавыми прутьями. Такое чувство, что мне прямиком в ухо с разгона всадили шампур, пробили башку насквозь, нанизали, сука, и проворачивают теперь над раскалёнными углями. Под полуопущенными веками начинают цветастым, кровавым видеорядом скользить картинки тех самых дней, полных сводящего с ума ожидания и смертей моих людей. Её смерти. Мотивчик играет, играет, играет и играет. Перед глазами чужая кровь и боль, дни, заполненные моим молчанием, крики, мольбы, беспомощность. Мотивчик играет. Зубы сжаты до скрипа, ещё немного, и от них останется лишь крошка. Болит челюсть от усилий. Болит, истерзанная скорбью, что пробуждается в мгновение, душа. Мотивчик играет. Диего смотрит. Смотрит и уёбок. Им обоим интересно: вскроет ли меня до кровоточащих ментальных ран что-то настолько… детское? В их понимании — шкатулка для сикарио самого Синалоа — насмешка. И если это на меня действует, то за подобную слабость стоит сразу же убить. Утопить нахуй, удушить как новорожденного щенка, чтобы не мучился. Ибо шкатулкой разъебать себе мозг?.. Когда ты внутренности человеческие перебирал вместо чёток, а хруст костей казался музыкой? Шкатулка? Уебись тогда об стенку или выйди в окно, чтобы не позориться. Синалоа не прощают подобную психическую нестабильность, не прощают малейшую физическую несостоятельность, а ещё излишнюю, самоуверенную, наглую неуправляемость и импульсивность. Никогда ты не поднимешься ниже рядового мяса на убой, которое прибывает как на конвейере и также быстро в рядах убывает, если будешь давать слишком много воли чувствам и эмоциям. Холодная голова сикарио — идеальная комбинация вместе со звериным чутьём и инстинктом хищника. Холодная голова — пропуск в этот грязный и насквозь провонявший чужой кровью и болью мир. Иначе ты труп. Либо потенциальный, либо уже удобряющий землю. Третьего тупо не дано. Тут правило — бей первым. Всегда. Даже если не прав, особенно если не прав. Либо сразу же беги, потому что тебе стопроцентный пиздец, без обжалований и оправданий. И всегда, без исключений — смотри за спину, перекрути ебучую голову, перешей её, чтобы вместо лица оказался затылок, иначе, не обернулся вовремя — умер. Синалоа не угрожают, они время на это тратить не считают нужным, они сразу же действуют. А мне в какой-то степени неебически повезло, меня трепетно любит второй по степени важности в картеле ублюдок. Сурово ли? Действенно. Повезло ли, что Диего слаб в отношении меня? Порой кажется — именно это моё настоящее наказание, которое будет всегда рядом и преследовать годами. Наказание, которому нет конца, его прервать способна лишь Белая леди, в которую он верит едва ли не сильнее меня. Мотивчик играет. Мне кажется, я медленно схожу с ума, потому что зарытая глубоко в сердце боль от потери моей девочки вспыхивает багрянцем, вспыхивает и обжигает внутренности. Она, как дорогой виски, загорается синеватым пламенем, и всё внутри плавится от ожогов, пузырится волдырями и лопается. Мне так хуёво, что хочется сплюнуть горчащую во рту слюну, хочется выхаркать боль. Мотивчик играет, пальцы подрагивают в такт, глаза так и норовят закрыться, чтобы уйти в себя поглубже и переждать, возвращая к состоянию тех дней, когда каждая минута тянулась вечностью. Мотивчик играет. Горло от усилий болит. Мотивчик играет. Виски пронзает острая боль. Мотивчик играет. Мускулы на моём лице заклинило: они ни то что не дрогнули, ни единый — они просто отказались функционировать. Всё моё тело вместе с разумом взяло таймаут. Мотивчик играет. Мотивчик, как похоронный марш ублюдку, что смотрит на меня слишком внимательно своими цепкими глазами, в которых клубится что-то действительно пугающее. Я долбоёбов за свою жизнь повидал — не то, чем стоит гордиться, но так уж вышло. Но этот — что-то новое, какой-то исключительно безумный, особый сорт. Его бы в огромную полупрозрачную капсулу и изучить в лаборатории, вытянуть каждую извилину из извращённого мозга и прочитать, как видеоплёнку. Он интригует и не оставляет равнодушным. Его хочется прикончить так сильно, что это начинает казаться смыслом чёртовой жизни, и всё меркнет в один миг перед острейшим желанием поскорее приступить. Он пробуждает всё самое тёмное, самое мерзкое, самое животное внутри. Он — грёбаный катализатор, и если идти за ним, то только купаясь безостановочно в чужой крови и кайфуя от этого. С ним невозможно быть на равных, ему почти без вариантов преклонишь колено, потому что взглядом своих ебучих, знающих что-то особое, какую-то загадку вселенной глаз, он буквально придавливает к земле. Его либо убивать, либо почитать как превосходящего. А поклоняться уёбкам я не готов. У меня для этого есть Белая леди, Дева Мария и личное божество. Плевать, что не мой, в ранг святых я его давно отправил. — Надо же, а ты силён, Эрик Гонсалес. — Скудные аплодисменты отдаются противным эхом, каждых хлопок, как мини-взрыв в моей болящей голове. Шкатулка отлетает к пыльной стене, в движениях его резкость и недовольство. Отшвырнув своё излюбленное орудие пыток, он в том же настроении отшвыривает и сигарету. Встаёт слишком резко: выглядело бы куда эффектнее, перетекай он плавно из одного состояние в другое. Только ублюдок раздражён. Манипуляция провалилась. Мотивчик, может, мне под скальп и просочился, мозги перетасовал и в глазах видеоряд оживил, только этого оказалось мало. Ему мало. Мало и мне, чтобы сломаться здесь с хрустом на глазах тех, кто подобное не простит ни своим, ни чужим. — Знаешь, с тобой было довольно интересно играть. За тобой на удивление интересно наблюдать. Только сломать не получается так быстро, как хотелось бы. — Прищуривается, всматриваясь в моё лицо, а я взгляд удерживаю, цепляясь за остатки силы воли. Периферическим зрением умудряясь заметить, как Диего смотрит слишком внимательно на этот цирк, а главное, до непривычного молчаливо. Не знал бы я его полжизни, решил бы, что чужой интерес ко мне его не просто нервирует — вызывает болезненную ревность, пробуждая чувство собственника на максимум. А он такой. Всегда таким был в отношении меня: как ребёнок делит ебучую игрушку в песочнице, порой до несмешного доходит. Макс был красной тряпкой со старта. Алекс ему даже понравился, что само по себе нонсенс. Не дёргает его разве что София, но она ему самому как сестра, тут удивляться нечему. Мы вместе её растили, вместе защищали, вместе же оберегать будем до самой смерти. — Я до сих пор не понимаю, какого хуя тут вообще торчу. Уже трижды тебе сказал, повторю снова — именно Эрику решать, на чьей стороне буду я, и если он не хочет с тобой иметь дел, после того как ты, долбоёб, убил его девочку, мне это всё тоже автоматически становится неинтересным. Диего расслабленно откидывается на спинку стула, смотрит спокойно и безразлично, словно тут не условная крупная шахматная фигура напротив него стоит и препарирует нас обоих взглядом, а рядовая пешка. Ублюдок силён не меньше, чем ирландец: у него и рычаги давления, и бесконечные ресурсы и за спиной, и в карманах, он мог бы на хую вертеть слишком многих, но отчего-то развлекает себя странно шутовскими методами. Он мог бы ставить на колени одним сраным взглядом, в нём это чуется за версту — запах грёбаного альфы, альфы в мире сраных альф. Он мог бы многое: уничтожать бездумно, отбирать всё, что приглянулось, силой, но отчего-то действует совершенно иными способами. Не сказать, что они нерабочие, просто он медлит и наблюдает, а мог бы давно или нас всех разъебать, или просто уйти. Ему вряд ли нужны наши деньги и жизни, ему нужна власть, которую показывать можно едва ли не сотней различных способов. Остальное издержки. Диего, в самом деле, всё же удивляет — в былые времена я бы спокойно поставил на то, что он выберет сторону заведомо сильную, а в данном конкретном случае именно сучий ублюдок куда мощнее выглядит по ряду причин. И потому кажется странной вся эта игра в перетягивание каната. Диего личное и бизнес разделяет преотлично. Дружба дружбой, родство душевное родством, но перешагнёшь чёрту — умрёшь. Исключений не существует. Во главе, пусть и всего половины картеля — пустышка стоять не будет. Не будет там стоять тот, у кого слишком силён человеческий фактор. Потому что жалость — слабость. Жалость — призрак. И её давным-давно каждый в картеле в себе утопил. Неважно, в крови своей или чужой. В неразбавленном виски или дерьме. Понятие жалости искореняют как раковую опухоль. Периодически, попутно, то ли намеренно, то ли случайно, вырезая ещё и тоску, любовь и сочувствие. Оставляя лишь преданность, верность и безжалостное следование правилам картеля. Мир добровольных рабов, которые в погоне за мнимой свободой на собственные шеи надевают поводок. — И что же ты выберешь, Эрик Гонсалес? — Ответ не очевиден? — вполне искренне недоумеваю. Он правда решил, что я могу захотеть после череды полученного дерьма, после потерь, пребывая в пусть и гаснущей, но живущей внутри скорби, оказаться на его стороне? Во имя чего? — Это скучно. Нет, серьёзно. Преданность твоя пресная. Она, как на неё ни посмотри, смертельно скучна, потому что ты пытаешься держаться за тех, кто априори того недостоин, — красноречиво, но очевидно недовольно фыркает, не скрывая своего мрачного недовеселья, кажется, он нихуя не разочарован. Знал, что я отвечу, и этот весь диалог — часть маленького или большого спектакля. Только у нас тут дело близится к концу или это начальные акты, непонятно. — Скучно и предсказуемо. А главное — совершенно бездарно. Пока ты играешь в эту свою демонстративную преданность, твои полудохлые друзья прекрасно проводят время вместе. И ладно бы твоё упорство имело смысл, но ты же подставляешься на пустом совершенно месте. Мог бы стоять так высоко, смотреть на всех с презрением и быть рукой карателя. Но нет же, тянешься по следу, как верный пёс, за теми, кто недостоин даже стоять в твоей тени. — Мелькает что-то на его лице, задумчиво опасное, и мне бы спросить: какого хуя конкретно ко мне привязался? Чем я таким его умудрился зацепить, что он танцует передо мной со своим показательным выступлением? Тем, что не сломался из-за шкатулки? Я такой не один. Есть ёбаная туча стрессоустойчивых и способных многое вынести людей, тут нечему вызывать восхищение или вот такой извращённый интерес. И я реально не понимаю, в чём долбаный смысл. Очевидно же, что без меня он спокойно может надрать холёную ирландскую задницу с успехом, но привязался же, сволочь, хуй оторвёшь. — Уникальность ситуации оказалась в неожиданном нюансе: я не уследил, и в итоге только зря прикончил твою женщину... бывшую женщину. Тех, кто дезинформировал, отправил вслед за ней, — морщится и делает паузу. — Ты слишком не похож был на того, кто может изменить себе. Устоям, взглядам, принципам, ориентации, в конце концов. — Я и не изменял, уёбок. Просто Фил случился — чёртов вирус, и всё полетело в пизду, но тебе, уроду, это знать необязательно. — Упустив это из вида, неожиданно сплоховал, в тот момент я сплоховал, согласен, и это разочаровывает. Очень сильно разочаровывает, — громко цокает и закуривает снова, он похож на странную смесь душевнобольного и гения. Что в его голове, сказать безумно сложно, слушать его — желания нет ни малейшего, но не наблюдать за долбоёбом не получается. Увы. Глаза прилипают к его фигуре, рассматривая, как диковинного зверя. Пожалуй, не окуни он меня в дерьмо, не раздраконь тем, что убил дорогого мне человека, я бы захотел узнать получше, что он из себя представляет. Личность занимательная. Только Марию ему простить я не могу. — И я практически смирился с тем, что ты — особенный даже в этом, но стало и мерзко, и интересно до жути. Каково это, когда тебе предпочитают практически труп Фюрера? — Искра в его глазах настолько яркая, что мне кажется, я на секунду слепну, видя, как он вспыхивает от любопытства, словно для него это настоящее открытие, что меня кто-то не выбрал, отдав предпочтение заведомо слабому в данный момент варианту. Неочевидный выбор для таких, как он. Для них сердце — орган. А чувства годны лишь как рычаг давления. Однако, вопреки логике, которая орёт не показывать ему свою реакцию ни единым оттенком в глазах, мне больно. Одно дело понимать произошедшее, осознавать, услышав от Макса версию событий, и совершенно другое, когда вот такая мразь сидит и ковыряет твоё сердце тупым гвоздём. Откуда он всё знает, даже спрашивать не хочется: с его ресурсами всё чересчур очевидно, как минимум информацию получить ему довольно просто. Возможно, добраться стало сложнее, чем раньше, но при желании, так сказать, можно просто отправить в полёт всю клинику целиком. Человеческие жертвы — последнее, что будет его волновать. Однако больно… и сжимается за грудиной, обливается кровью и полосует пробуждающаяся гордость. Я не собираюсь прилюдно обнажать свои чувства. Это не способ развлечения для долбоёбов, я не клоун, не шут, не живое развлечение. И корчиться от накрывающей волны у его ног не планирую, показательных выступлений устраивать тоже, что я и показываю, красноречиво посмотрев в глаза Диего. Он понимает. Вижу, что понимает, но молчит. — Жаль, действительно жаль, что не получилось воплотить целиком задуманное мной, — тянет почти нараспев, снова усаживается в кресло, ебучая царская особа. — Я продумал такой интересный план, как разобрать тебя до мельчайших крупиц морально, как сломить твою стальную, такую раздражающую силу воли, как доказать, что ты — имеющий живую, дышащую слабость, не стоишь настолько значимого места ни в картеле подле главы, ни в теневом мире как таковом. Мне захотелось эффектно, а главное, красиво показать тебе, что чью-то жизнь можно очень долго держать в своих руках, как особый цветок, и смотреть, как та увядает. Это исключительное удовольствие, высочайшая форма власти и контроля. Такое приятное чувство, концентрированное. Возможно, попробовав, ты меня поймёшь. Или нет. — Череда пафосных пауз уже начинает утомлять. У меня состояние и без того наидебильнейшее, и любоваться этим актёром уже порядком заебало. Мигрень распиливает мозг на составные части, хочется либо лечь и сдохнуть, либо впасть в кратковременную кому, чтобы когда очнусь, всё уже закончилось. — Не заинтересован? — ухмыляется и отрицательно покачивает головой, видя, что не реагирую вообще. — А зря. Я добрался до онколога младшего Морозова и совершенно бесхитростным путём травил долгие месяцы, полные его страданий и моего от этого удовольствия. Он получал в корне неправильное, усугубляющее его здоровье лечение. И вот, казалось бы, так близок момент моего триумфа, пика самой ситуации, когда наконец подоспевший плод, который я растил, будет в руках, но снова вмешивается то ли судьба, то ли злой рок — они действуют сами и делают даже лучше. Обидно. Много усилий, потраченных ресурсов и времени, чтобы прерваться почти у финала. Их обоих прикончить отчего-то не получилось так, как было задумано, а теперь я просто потерял всякий к этому интерес. Нет, правда, всё, что касается вашей странной компании, настолько спонтанное, что почти восхищает. Просто потрясающе. Я не понимаю, как это работает, почему у вас так много пидарасов развелось, и рычаги давления сплошь и рядом с членами, но это действительно просто потрясающе наблюдать. — Я не улавливаю большую часть после слов о том, что Фил получал всё это время неправильное лечение. Вышибает услышанное из груди весь воздух, а в голове набирает силу монотонный писк. Шумит кровь. Шумит и оглушает. Что?.. Минуты заминки, просто чтобы прожевать, проглотить и начать переваривать услышанное. Потому что это кажется наебаловом. Это кажется лютейшей подставой. Это кажется сюрреализмом. Потому что… Док? То есть я, доверившись Францу, и тому, что онколог — его хороший знакомый, совершенно упустил из вида, что тот может оказаться подставной швалью, которая продалась во имя собственных целей, а человек, которого я люблю до дрожи, почти отравлен, потеряв драгоценное время? Держать себя в руках не получается. Держать себя в руках я не хочу. Даже не пытаюсь. Диего не хватает скорости — он всегда мне проигрывал, когда сталкивался один на один: годы, в течение которых он периодами крепко забивал на тренировки, в эту минуту дали о себе знать. Потому из его хватки я вырываюсь стремительно, ещё быстрее настигаю сучару, которая скалится мне своим белозубым ртом, торжествует, что вывел на эмоции, торжествует, потому что меня перехватывают двое, прямо перед его кривым, сука, ебалом. До него не добраться: ствол остался в машине, клинок я не успеваю достать. Скручивают в четыре руки, и борьба лишь калечит меня же. Не стоило даже допускать мысль, что рядом с ним будут рядовые шавки, которых перемолоть руками в фарш я могу с закрытыми глазами. То, что тогда на базе было много именно пушечного мяса, я понимал ещё в те кровавые дни. Элитные ублюдки отбили каждый мой выпад, попади мы один на один, был бы смысл стараться, но против двоих в моём состоянии я ни черта не сделаю. А за спиной у стены стоит ещё парочка почти одинаковых громил. Тело ноет. Многочисленные ссадины, полученные ещё на базе порезы и только начавшие заживать гематомы — одновременно взрываются болью. В голове шумит, в глазах темнеет, но не от боли — от ярости. Я готов его прикончить голыми руками, готов разорвать его на части, скормить голодным псам, закопать живьём, утопить в крови. Готов сделать многое: меня заполняет такой силы злость, что практически удаётся вырваться, и я бы уебал его, если бы меня не бросили, как животное, причём хуёво выдрессированное, в ноги хозяину — Диего. Он молча протягивает мне руку, помогая встать, руку, которую я только ради демонстрации его власти принимаю. Внутри холод замогильный. Внутри жар потусторонний, почему-то вымораживающий. Во мне столько всего скопилось, что срочно требуется выпустить с кровью яд, иначе разорвёт на части или каждую вену с отравленной кровью, или само сердце. Я бы хотел сделать многое. Я бы хотел отомстить за каждую секунду мучений Фила этой злоебучей самоуверенной суке. Но правда в том, что опухоль подселить он ему точно не мог, а значит, враг был уже внутри, врагу просто помогали, врага усиливали и вооружали. Я могу сколько угодно винить уёбка, но первым, кого мне стоит прикончить медленно и с толком — лечащего врача. Того, кто давал клятву спасать жизни. Того, кто обещал помочь. А в итоге — травил и сводил в могилу. Следующее, что стоит сделать — снова найти выход. Срочно найти, потому что времени потеряно пиздец как много. Критически много. Фатально. А значит, нужно помочь организму Фила очиститься от неправильно подобранной схемы лечения, а после сразу же подобрать верный путь на пути к выздоровлению. Только доверять ебучим местным ублюдкам я больше не готов. Я не готов доверять вообще никому. *** Не помню, как выбрался из того здания, не помню, что говорил мне Диего — просто кивал, продумывая свои действия наперёд. Много действий, целый ряд бесконечных решений. Удивило ли меня, то когда я пришёл к онкологу, что травил любовь мою больную, увидел, как его уже скрутили для меня, разве что не повязали на голову бантик? Нет. Диего видел, в каком я состоянии. Диего, может, местами и клоун, но прекрасно понял, что с ним или без него — я буду спасать Фила, и лучше мне не мешать. Лучше не мешать, и он не стал. День пролетел слишком быстро, будто на сверхновой. Уёбок, предавший клятву Гиппократа, обосновался в подвале заброшки на черте города. Затхлое помещение, абсолютная антисанитария, крысы и прочая живность. Прохудившийся матрас, скрипучий стул, старая кушетка и окошко под потолком размером с проём для кота. Хотелось ли мне высказать всё, что я думаю Доку со старта? Очень. Мне хотелось винить весь мир первый час, целый грёбаный час, в течение которого я думал, как много желчи изрыгну и насколько концентрированно буду бить словами. Хотелось мести, боли, и чтобы другой человек почувствовал всю эту бездну безнадежной агрессивной обреченности и ярости. Потому что тонуть в понимании, возможно, уже печально проёбанного шанса — бесчеловечная пытка. Это хуже, чем просто кого-то терять, это мощнее в разы. Потому что ты оглядываешь и понимаешь, что возможность была упущена по причине излишнего доверия. И ведь Док в целом не виноват, он не мог знать, способен ли его знакомый на подобное предательство, однако, сердцу, которое воет в груди загнанно, не докажешь. Сердцу не объяснишь, оно обижено и мстительно, оно чернеет от злости, оно требует возмездия. Платы болью и кровью. Убить докторишку по-быстрому было бы слишком просто. Тот месяцами выкачивал жизнь из Фила: я лично наблюдал, как хуёво ему было, и потому я хочу, чтобы все оттенки побочек от дряни, что выжигала его вены, ощутил и этот чёртов упырь. Я не мастер ставить капельницу — в теории понимаю как, на практике даже нет желания пытаться делать отдалённо правильные действия. Мне нравится тыкать острой длинной иглой в его вспухшие зеленоватые вены. Мне нравится чувствовать то давление, что они оказывают, прежде чем не выдерживает кожа и разрывается, пропуская тонкий металл в себя. Раз за разом, раз за разом. — У меня мало практики, — иронизирую зло, заношу руку и медленно вгоняю в его тело иглу. Целиком. Боль несущественная в моём понимании, мелочная, слабая — хотелось бы окунуть его под мутный лёд, где бездна мучений, что его ожидают. Боль от многочисленных уколов — детское развлечение, всё выглядит почти жалко — баловством, но вены спустя время от подобного насилия начинают противно ныть. Я помню это ощущение, однажды испытал на себе. Запоминающаяся боль. Это боль не мгновенная. Это боль в перспективе. Особенно если учесть, что сейчас в его организм будет вливаться химический состав — пресловутый яд. В куда более сильной дозе, чем он травил Фила. И если бы я был уверен, что тот не сдохнет от десятикратной дозы, то вливал бы раствор в его вены литрами, вёдрами, цистернами бы вливал это дерьмо, которого у меня валяется теперь так много, что при желании можно обогатиться, потому что стоят препараты недёшево. Но деньги волнуют меня в последнюю очередь, они не волнуют меня вообще. Оказывается, это приятно — наблюдать за тем, как мелькают тени на лице ублюдка, когда я фиксирую его тело ремнями на узкой обшарпанной кушетке. Оказывается, чужая обречённость имеет маслянистый вкус. Я уже успел его подзабыть, привыкший убивать быстро и чётко, изредка замедляясь ради эффекта. А тут сам бог велел не спешить. И колоть новой иглой было прикольно, но я приберёг для него особое лакомство. Пристегнув, начинаю маленький, успокаивающий меня ритуал. Сотни тупых тонких игл в прозрачном контейнере, измазанные бог весть чем, использованные, некоторые и вовсе поломанные. Где их достал Диего — волнует мало. Я просто попросил, и спустя час всё стояло в багажнике моей машины. Стоило, вероятно, чтобы отыграться за его замашки морального садиста, запросить ещё что-то сверху, но это потом. А пока я натягиваю на руки две пары плотных перчаток. Осматриваю докторишку придирчиво и начинаю нашпиговывать, как грёбаную утку. Каждая мало-мальски просвечивающаяся через кожу вена оказывается проткнута, каждое зеленоватое, синеватое и багровое свечение. Каждый сантиметр омерзительного тела под моими руками. Он вздрагивает, а я мучительно медленно прокалываю тупыми концами плотную кожу, иглы входят нехотя, иглы гнутся от усилий, иглы дрожат от потоков воздуха, что проникает сюда из небольшого окна, но на улице зима и бушует непогода. Непогода и у меня в душе. Мне мало его мучений, мне хочется раскрыть ему грудину, как чёртову книгу, развести в сторону рёбра и перетасовать внутренности голыми руками, но ублюдок не выживет, это будет слишком быстро и просто для такого куска дерьма, как он. Фил мучился месяцами. Чтобы всю эту боль перекрыть, нужно пытать урода неделями без перерывов, но тратить столько драгоценного времени я не готов. Мне мало боли. Я долго, тягучими, как мёд, в своём удовольствии часами прокалываю его тело, старательно ввинчивая специально уже торчащие иглы из его тела, задевая и наблюдая ежесекундно за эффектом. А когда уёбок почти отключается от боли, выливаю на него ведро успевшего растаять к этому времени грязного снега. — Бодрит? — расплываюсь в хищном оскале, когда он начинает быстро промаргиваться, а его глаза залило мутнотой с грязью. Он даже жалости не вызывает, он вызывает лишь желание усилить его ощущения стократно, он вызывает желание пытать любыми из способов, что я смогу успеть, пока выдерживает его организм. Мне мало ёбаной боли, и когда всё его тело спереди вместе с лицом проколото бесконечной чередой игл, начинаю вбивать их в него доской, что притащил с собой. Сильно, размашисто, вкладывая всю злость, что раскалёнными углями ошпаривает внутренности. Мне мало, мало, мало. Руки, как заведённые, я тела не чувствую, размахиваясь и опуская. Размахиваясь и опуская, словно нихуя не соображаю под кайфом. Иглы ломаются, иглы входят глубже, иглы отлетают от его тела, а кровь бежит многочисленными тонкими струйками, окрашивая грязный бетонный пол красивыми яркими разводами. Я бью уёбка, и мне мало-мало-мало. Хочется отпиздить тело ногами, топтаться на его в прошлом самодовольном лице, слушать хруст ломающихся костей, снять с него сраную кожу и наблюдать, как он пытается, справляясь с болевым шоком, жить. Хочется вырвать его внутренности, удушить это уёбище ими же. А после срезать каждый пласт мяса с грёбаных костей. Разобрать его на составные части, как пособие по анатомии. Так много всего клубится внутри, так много ядовитых завихрений, но ничто из этого не кажется мне равноценным, когда я задумываюсь, сколько боли ощутил Фил от ебучей химиотерапии по вине этого куска ебучего дерьма, и палка врезается в его наливающееся гематомами тело снова. Снова и снова. Медитативно, с короткими перерывами, чтобы выдохнуть и снова поджечь белоснежный кончик сигареты. Я бью его, будто впадая в транс, мне ни капли не легче, мне паскудно, мне хуёво, мне отвратительно безнадёжно и страшно, что мы могли проебать шанс на то, чтобы выкарабкаться. Во мне плещется надежда вместе с отчаянием. Я обещаю себе сделать всё что угодно, всё, на что меня хватит, чтобы вытащить его, но этого может быть мало. Сука. Мало. Мало. Мало. А доска отработанным движением врезается с глухим стуком снова. Уёбок — отбивная. Но живой, хрипит и шумно дышит. А я сплёвываю и отбрасываю доску в сторону. Смотрю на полупрозрачную бутылку с системой в руке. Читаю название препарата, выдыхаю носом дым, взвешиваю её в руке, беру ещё одну, ещё и ещё. Четырёх для начала, я считаю, будет достаточно. Химиотерапия — и друг, и враг в одном лице, коварна тем, что в попытке убить раковые клетки вредит всему организму в целом. Волосы уходят в силу сильнейшей интоксикации. Портится кожа. Страдает сильно желудок. Химиотерапия — яд, который либо тебе поможет побороть недуг, буквально вытравив тот из тела, либо прикончит в процессе, износив организм до такой степени, что органы откажутся нормально функционировать. Тут, как ни крути, лечение, наносящее урон. Больному. Здоровый выдержит больше, намного больше. Потому и дозу я вливаю ублюдку много больше положенной. Посадив как пса на цепь, так и не расклеив его брехливый рот все те часы, что нахожусь с ним рядом. Всовываю острую новую иглу под ключицу и подключаю первую капельницу, намеренно выкручивая бегунок, чтобы раствор как можно быстрее оказался в его теле, смотрю на то, как срывается одна мелкая капля за другой, закуриваю и присаживаюсь чётко напротив, повторив проделанное трижды. А после — срываю широкую полоску пластыря с его омерзительной рожи. Мне слушать его оправдания или обвинения без нужды. Похуй вообще. Он, как только увидел меня в своём кабинете, так посмотрел в мои полные обещания смерти глаза, что стало понятно мгновенно — уёбок знает причину, по которой я пришёл. И можно было бы хоть обмотать его башку целиком липкой лентой, но я не хочу, чтобы он сдох раньше времени, подавившись рвотой. Потому сижу, смотрю, жду. А тот облизывает свой грёбаный рот и молчит. И если подумать, то я могу довольно долго по моим меркам и с превеликим наслаждением испытывать его тело на прочность. Я могу так много сделать… Так много, что в предвкушении поджимаются пальцы и ухмылка появляется сама собой. Так много. Восторг в чернеющей крови плещется. Уверен, что выгляжу насквозь безумным, что пугаю одним лишь своим видом, что уёбище у стены не изображает ужас, оно в нём утопает. И это приятная щекотка по нервным окончанием. Особая специя, которая оправдывает каждый потраченный на него час. Делая время особенно вкусным. Пытать его — сродни эмоциональному оргазму. Пытать его, как хороший качественный секс с элитной шлюхой. И уходить от него, как получить разрядку. И как же пиздато осознавать, что я ещё отыграюсь за каждый выблеванный Филом завтрак, обед и ужин, что буду с удовольствием смотреть, как с ублюдской головы улетают ебучие волосы. Сами. Как пожухлые листья, они будут слезать с его бесполезного черепа, а я буду хохотать безумцем и впитывать каждый оттенок выцеженных им страданий. Вдыхать вместе с гнилостным запахом постепенного разложения. Омывать свою душу, глядя, как он сереет, как выцветает, как начинает бороться за жизнь. Потому что это неизбежно — инстинкт включается автоматически, как бы ни было больно, ты рвёшься, вопреки всему, поближе к свету, когда с головой накрывает тьма. Я же сейчас намеренно ухожу во тьму целиком. Я делаю кровавое подношение Белой леди в попытке задобрить, утолить её голод, подарить ей, если потребуется, себя взамен… его. Словно шаман, познавший особый смысл бытия, или колдун, решивший, что всё земное вмиг стало чуждым, и во имя её начавший вершить личное правосудие. Это сумасшествие. Но мне так хочется, чтобы она сделала меня тем, кто будет отдавать свою жизненную энергию Филу, только бы он выпутался из плотной липкой паутины. И если бы можно было, я бы объединил нашу кровеносную систему, смешал алую в венах и разбавил концентрацию яда собой. Забрал из него, до последней капли отраву и боль. Переварил её и выблевал или отдал себя взамен моей Леди. Она ведь уберегала от пуль, неужели не поможет сберечь моё сердце? И, наверное, это хорошо, что у меня появился враг в лице горе-онколога, враг, которому я буду одержимо и старательно мстить за все пиздецы, выпуская изнутри чёртову беспроглядную маслянистую тьму, что скопилась, и боль. В те невыносимые моменты, когда держать зверя в узде не будет никаких моральных сил, не будет и желания сдерживаться. Я буду сливать в его вены своё разочарование и леденящий душу, промораживающий до самой глубины страх. Я буду мучить само зарвавшееся наглое время. Саму суку-жизнь, что играет нами, как пешками. Я буду животным, вытравливая изнутри человечность. Переступлю, кого понадобится, втопчу подошвами чужую боль в землю, буду карабкаться вперёд, вопреки всему, и тащить Фила за собой, на себе, неважно, потому что на пути к цели средства неважны. Главное и основное, чтобы он справился с болезнью, когда я смогу найти для него очередной выход. Если надо, я путь для него прогрызу. Расшибусь нахуй, но найду. У меня нет выбора. Нет выбора у всех нас. *** Последующие дни сливаются воедино, найти хорошего онколога дело не из лёгких, доверять кому-либо в этом вопросе не возникает даже мысли. Филу плохо. Он приезжает ко мне после того, как торчит в больнице у Макса до отбоя, и большую часть ночи буквально валяется от усталости посреди ванной. Его бесконечно рвёт, выходит даже просто вода, сгибает от побочек, сгибает нахуй, а я беспомощно смотрю и ещё старательнее ищу, в какой бы стационар его определить, чтобы на ноги поставили. Здесь не стоит вопрос обиды, здесь становится неважным, что он предпочел не меня, всё это шустро отодвигается подальше, заталкивается поглубже, буквально забивается собственным осуждением. Мы все, чёрт возьми, люди, и если тому, кого любишь, настолько хуёво, простить можно что угодно. Ему простить и подавно. Удивительно, что с клиникой и врачом мне вызвался помочь Диего. Ещё более педантичный в вопросах медицины, он буквально начал рыть носом и поднимать информацию, в каком из центров по всему миру могут предоставить лучшие услуги с нашим диагнозом. Удивительно вдвойне, что я его об этом даже не просил. Что он увидел на моём лице, что почувствовал, взглянув в глаза — сказать сложно. Та бездна, что захватила, едва я услышал роковые слова о неправильном лечении, была слишком глубокой и тёмной. Мне было очевидно не до чужих реакций, как и суждений. Понравилось ему это или как раз наоборот — не ебало даже минимально. Всё, что было важным и что остаётся таким же по сей момент — благополучие Фила. С остальным можно будет разобраться, когда минует кризис. Если минует. Он не мой. Моим не был и не будет. Но мне так блядски больно за каждый спазм, что сжимает его горло, когда он выхаркивает воздух, заходится в кашле и морщится от боли. Его губы бесцветные, его глаза, отчаянные и сдающиеся, его руки всё чаще дрожат. Он не мой. Я мог бы сбросить всё это на плечи Макса, пусть сам ебётся с проблемами, раз самоуверенно решил, что сможет. Мне бы позлорадствовать: мол, ну и хули вы без меня оба сделаете? Только застревают мысли где-то в затылке, выцветают. Застревают и слова в горле комом. Ему плохо — плохо и мне. Это аномальное дерьмо выматывает моментально, у меня ощущение, что кто-то выкачивает из моего тела жизненные силы, а я сам истончаюсь. Ресурс не пополняется, его лишь вычерпывают бесконечно, и это начинает расшатывать и без того нестабильное моральное состояние. Ему плохо, а я пытаюсь не подпускать, пытаюсь дистанцироваться, пытаюсь всем своим видом показать, что не позволю пользоваться собой, у него теперь есть тот, кто по умолчанию всё это делать обязан… Но когда ночью, продрогший и онемевший, он утыкается ледяным носом мне между лопаток и хрипло выдыхает — не могу сделать нихуя. Оттолкнуть сродни преступлению. Чувствовать, как его знобит и потряхивает, чувствовать, что лишь благодаря мне затихает и лишь спустя десяток минут худо-бедно засыпает — как скрести тупым ножом по сердцу. Разрезать не получается, и боль причиняет приличную. Ничего особенного не происходит. Это ради выживания. Всё в рамках, целомудренно, и ни шагу в сторону, только как же блядски сильно щемит внутри. Как же, сука, болит и за него, и за неудачную попытку нас. Спустя несколько дней бесконечного бега по кругу, мы с Диего натыкаемся на клинику в Берлине, которая специализируется на раке лёгких. Одно из лучших и самых дорогих мест, и так удобно рядом. Перелёт всего около двух часов — сущие мелочи. Цены, конечно, приличные, но о деньгах речи не идёт, когда я смотрю, как он затухает на глазах, отравленный ёбаным ядом. И потому отвожу его к Максу в клинику, чтобы сдать буквально из рук в руки, встретив взгляд друга, полный благодарности, беру все собранные документы и свежие анализы Фила и, запрыгнув в машину, мчусь в аэропорт. В качестве приветствия Берлин меня встречает непогодой. Переводчик — улыбкой. Величественное здание со звучным названием «Шарите» выглядит многообещающе. И так как мне пришлось танцевать и выкручиваться от души, заплатив за одну лишь консультацию тройную сумму за срочность, спустя час после рейса сижу в просторном светлом кабинете. Врач-онколог, к которому я попадаю, оказывается на удивление молодой женщиной с цепким взглядом умных глаз, сдержанной улыбкой и тонкими губами. Её слабо интересую я, ей интересно, что я с собой принёс, и она досконально изучает папку, хмурясь и периодически скептически хмыкая, либо изгибая бровь. Что там её так обрадовало или наоборот как раз не, мне не удаётся узнать вплоть до практически окончания проплаченного мной же времени консультации. — Жаль, что сразу же в августе вы не обратились к нам. Примерно к этому времени пациент уже начал бы правильно подобранное лечение и, вероятно, в ближайшие два месяца ушёл бы в стойкую ремиссию. Но ввиду того, что организм подвергался неправильной дозировке и в корне неправильному лечебному подходу, действовать нужно в срочном порядке, однако, в данном конкретном случае, пусть я и знаю каким образом можно помочь, в помощи вынуждена отказать. А мне хочется открутить её милую светловолосую голову, как утёнку. А потом раздавить подошвой, потому что, обнадёжив, она сразу же надежду из рук вырвала. Сука. — Дело в том, что запись к нам в кампус для качественного лечения, а главное, правильного... — словно от того, что она, блять, не повторит это несколько раз, я хуже пойму, что мы проебались, — ведётся за месяцы. И ближайшее освобождающееся место по необходимому нам профилю будет лишь, — смотрит в какой-то блядски пафосный блокнот, — через восемьдесят три дня. Всё остальное время и каждое место уже имеет бронь, оплачено и в ожидании своего пациента. Однако как врач, я бы не советовала тянуть так долго, в вашем случае это может обернуться очень плачевными последствиями. Плачевными. Это слово, произнесённое переводчиком, стоит в моей голове, как колокольный звон, на протяжении всей дороги домой. Понимание, что пробиться туда ни за какие деньги в ближайшее время я не могу, расстраивает так сильно, что одну долгую, невыносимую минуту мне хочется просто бросить всё к ёбаной матери. Просто опустить руки и дать Белой леди его забрать, потому что в попытках бороться я всё больше убеждаюсь, что ровно на каждом шагу поджидает препятствие. Везде всегда ебучее «но», везде всегда «не сейчас». Времени потеряно так много, что хочется от безнадёги беспомощно рычать, только… кого здесь винить? Кому мстить? Куда жаловаться? Я понимаю, что в большинство элитных клиник, где нам действительно могут помочь — мне не пробиться, не пробиться и Диего, деньги там мало что решают, решает — статус как минимум, как максимум — связи. И по-хорошему мне стоит выйти на Басова, пообещать тому что угодно, какую угодно услугу, сейчас или в долгосрочной перспективе, чтобы тот попробовал с его влиянием в данной сфере что-то решить. Однако пробиться к королю порошка и таблеток не легче, чем на консультацию, и деньги тут точно нихуя не решают. Идти к его сыну кажется лишним: Свят не способен мне напрямую помочь, а при тотальной занятости отца он сам хуй что сделать сможет, даже при желании. Вариантов мало, королей сраного Центра тоже. Отец Макса помочь, конечно, в теории тоже смог бы, но ему до Фила после всей их долгой истории точно нет никакого дела. А вот Морозов-старший… Едва покидаю зал аэропорта, выхожу за раздвижную зеркальную дверь, двигаюсь в сторону оставленного авто и, прыгнув за руль, первое, что делаю — закуриваю, второе, заведя мотор — направляюсь в сторону официальной базы в надежде, что пока ещё её глава будет на месте. И всю дорогу мне не даёт покоя мысль о том, что даже в чёртовой спешке, пытаясь обогнать смерть в этой гонке, я могу не успеть. Страх за него сжимает всё внутри в чёртов кулак. Порой кажется — я сам задыхаюсь, и это меня в лёгкое ебёт всратая опухоль, это мне осталось всего ничего. Наслоение ощущений, жажда облегчить Филу его отвратительное болезненное состояние перетаскивает на меня часть ослабленных симптомов. Когда-то слышал, что порой мужья при беременных жёнах чувствуют пресловутый токсикоз. Виной тому сильная психологическая привязанность и связь. Мы с Филом далеко не супруги, мы в целом друг другу никто… Но меня выгибает и клинит всё больше. Попахивает психиатрией, но времени на рефлексию и расфасовку и мыслей, и чувств пока что совершенно точно нет. База встречает непривычно. Совершенно иная атмосфера в сравнении с привычной мне — льдисто колет где-то в затылке. Я бы не назвал это завистью, скорее желанием, чтобы два места поменялись местами, ибо здесь повсюду броское благополучие, упорядоченность и дисциплина. Она в принципе выглядит как небольшой посёлок городского типа, имеющая свою инфраструктуру, с небольшим госпиталем и обновлёнными казармами. Финансирование явно на уровне, приложил ли к этому руку ирландец, сказать сложно. Но кто-то точно тут навёл порядки и всё выглядит более чем привлекательно. База встречает меня патрульными. Объяснил на пальцах, что и кто конкретно мне нужен, они с удивлением идут докладывать. И либо слава моя идёт впереди меня, либо Морозов-старший слишком любопытен по своей природе, но проводят меня сразу же к нему в кабинет. — Удивлён, что сикарио Синалоа, правая рука Лаврова и один из перспективных элитных наёмников вдруг пожелал со мной личной встречи. Чему обязан такой чести, Эрик Гонсалес? — Если бы хотя бы один ебучий король научился разговаривать без присущего его статусу сраного пафоса, вероятно, они бы сломались. Напрягает ли? Нисколько, скорее вызывает ещё большую усталость, потому что отбивать поклоны мне в целом несложно, когда стоит конкретная цель и я напролом к ней пру, упрямо и упорно. Только пока я тут поклоны отвешиваю, время ускользает сквозь пальцы, как мелкий сучий песок. Время даже не песок, время с недавних пор пепел. Едва стоит притронуться, он превращается в ничто. Не зацепить его пальцами, не удержать, не спасти от разрушения. — На самом деле я пришёл не ради собственной выгоды, мне в целом от вас ничего не нужно. — Вижу, как заинтересованно моргает, весь из себя морозная крошка, кусок полупрозрачного льда, стылая вода и такой удивительно похожий, но в то же время совершенно другой Морозов. Есть что-то в них обоих, чувствуется родство, пусть внешне и нет особого сходства. Фил, скорее всего, пошёл красотой в мать, глазами так точно. Бровь на фактурном лице слегка приподнимается, и я понимаю почему. — Сергей Сергеевич, я здесь ради вашего сына. — Филиппа? — Словно у него могли бы быть ещё варианты, мелкие меня точно не могли бы волновать, но человек его статуса всегда должен уточнять, чтобы знать стопроцентный ответ. Додумывать и строить догадки — глупо и безрезультативно, а порой опасно. На его закономерный вопрос — киваю. Жду, когда он предположит внутри своей головы, что же может быть причиной, и аккуратно, без ненужной мелодраматичности протягиваю ему папку с историей болезни Фила, кучей анализов и прочего важного задокументированного дерьма. Некоторые вещи проще вот таким бесхитростным способом обрушить на плечи и душу другого. Объяснять череду терминов, рассказывать, почему так вышло и в чём срочность — долго. В любом из случаев он не поверил бы на слово, и нас ожидала бы потеря времени. Очередная. А время я пиздец как сильно ценю с недавних пор. Так сильно, что спать практически перестал вообще. Его породистое застывшее лицо кажется ледяной маской. Первые несколько минут мне кажется — он даже не моргает, смотрит пристально на белоснежные исписанные листы, на снимки и череду формул, на расписанный протокол лечения и реакции организма на него. Его глаза скользят по строчкам внимательно, сосредоточенность и концентрация на высочайшем уровне, и могло показаться, что он безразличен, если бы я не видел, как сжимается тонкая дорогая ручка в его напряжённой руке, а ближе к концу ознакомления с папкой — с душераздирающим в тишине хрустом ломается надвое. Я прекрасно понимаю, как непросты в нашем мире отношения отцов и детей: есть те, кто отказываются и выбрасывают своих отпрысков на произвол судьбы, и их это не заботит даже минимально. Морозов Сергей Сергеевич из сорта совершенно иных. При всей внешней холодности, я вижу, как начинают полыхать его глаза эмоциями, которые он старательно сдерживает, но такая знакомая боль перекликается с моей, сплетается воедино и заполняет собой каждый закуток вмиг ставшего тесным кабинета. Я понимаю его. Прекрасно понимаю, что он чувствует и как ошарашивает подобная весть. Понимаю и вспышку ярости в его глазах, и нотку обреченности, и каплю страха. Я понимаю, и во мне даже просыпается что-то сродни сочувствию, но времени мало. Времени похуй на чувства других, оно бег свой останавливать ради разбивающихся сердец не планирует. — У меня есть контакты берлинской клиники «Шарите», она считается одной из самой многопрофильных, старая и зарекомендовавшая себя. Все расходы я беру на себя, речь не о деньгах. Но мне предложили место только через восемьдесят три дня, а это слишком долгий срок. — Насколько всё плохо? — Я бы сказал: ещё немного, и станет критично. Он получал в корне неверное лечение, организм сильно ослаблен побочными эффектами химии и лучевой терапии. И винить в этом можно кого угодно, но я считаю, что основным и самым главным на данный момент является — решение о его скорейшей госпитализации в «Шарите». Там его начнут восстанавливать и при этом правильно лечить, чтобы в идеале суметь в ближайшее время сделать наконец операцию и довести его до ремиссии в относительном порядке, — голос не дрожит. В нём давно нет дрожи, дрожит всё внутри, буквально вибрирует и от страха, и от напряжения, которое перевалило все мыслимые и немыслимые границы. Я боюсь не отказа его отца, а того, что даже он с Басовым не сможет изменить ситуацию. И тогда вариантов у меня не останется практически, варианты исчезнут. Пока я буду биться головой в кучу клиник, куда хуже по репутации и отзывам, Филу может стать настолько плохо… Я отказываюсь принимать подобный вариант развития событий и заталкиваю куда-то очень глубоко, вытесняю буквально эти мысли из своей головы. — Зачем это тебе? — Ожидаемо. В нашем мире все привыкли, что у каждого есть своя личная выгода. Это вполне логичный вопрос. И ответ на него может быть единственно правильным. И плевать, как это звучит. — Я люблю его, — спокойно в ответ. Прямо. Твёрдо. Уверенно. Глаза в глаза. — Вы вместе? — Чувствую осторожность в тоне, и это кажется приятным сдвигом, своего рода попыткой установить между нами доверие и показателем, насколько всё же его сын ему дорог. — Нет, — хотелось бы ответить с той же эмоцией, но что-то изнутри всё же просачивается, заставившее его чуть вздёрнуть бровь. — Но это неважно. Всё в целом неважно. Ни деньги, ни какие-либо ещё ресурсы. Я готов за ваше содействие и помощь Басова Леонида Васильевича отплатить чем угодно и оплатить всё, что потребуется. Заказ любой важности и сложности, сотрудничество в долгосрочной перспективе, любое ваше пожелание будет исполнено. И единственное, что мне нужно: результат — место в клинике в ближайшее время, в срочном порядке. — Лёня должен иметь с ними связь, он один из главных поставщиков для клиник подобного типа. Это имеет смысл, — кивает задумчиво. Встаёт и накидывает пальто на свои плечи, жестом указывая мне следовать за ним. Пока мы двигаемся к моей машине, он успевает дать несколько поручений, сказать, чтобы отменили весь его сегодняшний график, и начинает свои попытки дозвониться и разузнать, где в данный момент находится Басов-старший. Спустя без малого три часа мы в Центре. В одном из самых дорогих ресторанов: вероятно, с кем-то менее пафосным можно было бы встретиться хоть на улице, но это ведь признанный король ёбаного порошка и без пафоса тут вообще никак не обойтись. Срочность решаемого вопроса не отменяет привычек. А мне кусок не лезет в горло. Стакан с водой слегка заземляет, сигарета между пальцев тлеет, дым в кои-то веки не успокаивает — душит. Душит и то, как медленно и молчаливо Басов исследует привезённые документы. Кинув взгляд в мою сторону, прямо намекая, что наличие кого-то типа меня за столом — совершенно лишнее. И всё должно происходить без моего присутствия. Однако я доверять не привык в принципе, а в последнее время вдвойне. И пусть это отец Фила, мне спокойнее, когда папка в зоне видимости и всё происходит под моим контролем. Документы вскоре оказываются в моих руках, что там себе в записную книжку отметил Басов, меня интересует слабо, главное, чтобы это имело результат. Тот минимум, что я мог — сделал, остальное целиком зависит от старшего поколения, о чём я в качестве прощания и говорю. Получив рукопожатие от старшего Морозова и обещание связаться в ближайшее время, и в довесок — кивок от хмурого Леонида Васильевича, его друга ли, знакомого ли, меня не ебёт совершенно. *** День оказывается пиздецки длинным, но свой ежедневный ритуал пропускать я не хочу, это своего рода личная терапия. Пока я пытаю уёбка, который травил Фила, внутри приятно клубится удовольствие от какого-никакого, но отмщения. Смотреть, как концентрированный яд вливается в распухшую вену ублюдка — истинное наслаждение, как и наблюдать за ухудшением его состояния ежедневно. Первые несколько капельниц он перенёс, можно сказать, легко. Его не рвало, даже не тошнило, говорить он не пытался по-прежнему, о чём-либо просить тоже. Оправдания, как он уже по моему виду понял, не исправят ровным счётом ничего. Живым он из грёбаного подвала не выйдет в любом случае. Если его не прикончит чёртова химия, которую я вливаю ему ежедневно в двойном размере, то это сделаю я собственными руками. Умыться отравленной кровью уёбка будет приятно. Слишком приятно, чтобы отказывать себе в исключительном удовольствии. А ночь следом снова чудовищно длинная, потому что Филу хуже. И не найдя ничего лучше, вызваниваю медиков из центра, в котором когда-то проходил вместе с ним лечение по наводке Макса. Скорая прикатывает в кратчайшие сроки, капельница оказывается в уставшей побледневшей вене, расслабленное лицо, с рассыпанными по подушке волосами, причиняет физическую боль. Что ему приходится переживать, и как он с этим борется, мне представить сложно. Ещё сложнее успокоиться, даже когда он засыпает, потому что формула крови его разъёбана не меньше, чем тело, что мне подробно рассказывает перезвонившая двумя часами позже медсестра. Я не могу найти себе сраного места, хочется начать подгонять грёбаных Басова с Морозовым, чтобы они, наконец, нашли уже обходные пути и вырвали нам шанс на лечение. Хочется разнести к чертям Центр, хочется подорвать весь ёбаный мир, видя его боль. И чувствуя такую сучью тоску и беспомощность, что впору захлебнуться. Не захлёбывается. А под утро его снова душит озноб и кашель, мокрота отходит с кровью, усталость его глаз режет колотым льдом. Мне жутко видеть, как Фил слабеет, мне до невозможности отвратительно от того, что я допускаю мысль — взять в руки ствол и закончить наши мучения. Макс сказал, что готов уйти с ним, мне начинается казаться, что и я тоже. А ещё отчаяние, с которым они бросились друг к другу, пусть и сильно задевает, но становится понятнее с каждым днём. Я продолжаю злиться, мне всё ещё дерьмово от того, что коснуться его руки, погладить прохладную гладкую кожу и облизать пересохшие губы не могу, права не имею. Что греть его своим телом, помогать принимать душ, массируя напряжённые плечи и целовать длинные пальцы — не могу. Мне больно, только ему больнее, больнее им обоим. И эгоизм работает с перебоями, гордость то поднимает свою голову, то снова склоняет её перед обстоятельствами. Я бы хотел их винить и ненавидеть, я бы хотел отключить чувства и эмоции, быть с холодной пустой головой, оставив их с чёртовой чередой проблем, и пусть разъёбываются в одиночку. Но бледные прохладные пальцы, тёмные круги под глазами, потерявшие цвет губы и запах полюбившейся мяты — не оставляют шансов. Не оставляют, чёрт побери, ни единого. Раздавшийся на следующее утро звонок, такой долгожданный, словно тоненький луч света в беспроглядной тьме безнадёги. Место выбить не получилось, как ни сдвигай сроки, самое ранее - удалось сократить ожидание на двадцать четыре дня. В итоге торчать без сдвигов пришлось бы целых два ёбаных месяца. Клиника оказалась действительно слишком загруженной, но врачи согласны работать с материалом, нам расписали подробно, с чего стоит начать дистанционно и за приличные бабки согласились консультировать онлайн, чтобы спустя месяц принимать уже в дневном стационаре, а после наконец госпитализировать. Новые условия в чём-то, в нашей ситуации, оказались даже лучше ожидаемых. Единственное, что мне теперь придётся донести до Макса, что через три недели им необходимо переехать в Берлин на постоянное место жительства до момента наступления улучшения состояния как минимум. И так как в сам стационар, где его будет ждать оборудованная первоклассная палата, он сможет попасть только через два месяца, а первый из них ему можно дистанционно лечиться в Центре, то примерно на шесть недель, или около того, нужно будет снимать квартиру. А если Макс решит оставаться там дольше, то соответственно аренду продлять. О чём я и говорю ему напрямую, решив, что вопросы здоровья Фила мне проще обсуждать именно с ним, чем с виновником. Он мало того, что, по сути, не особо вникал, что там с ним происходит, так ещё и физически разобран, и дурить его и без того болящую голову себе дороже. — Я могу помочь с поиском квартиры, оплатой и контактами с медиками, ты и без того слишком много сделал. —Прийти к Максу лично — ошибка. Смотреть на него по-прежнему довольно сложно без особых эмоций, хочется рычать, огрызаться и колоть побольнее. И не потому, что я жертва в этой всей истории, а потому, что я понимаю, блять, и причины и следствие его решений, но сердцу ебучему похуй. Сердцу абсолютно насрать на правильность или неправильность происходящего. Оно требует Фила себе в личное, единоличное, блять, пользование. И никак иначе. И никому другому. И любить на расстоянии мучительно, а не любить — вариант не рассматривается. — Всё, на чём ты сейчас должен быть максимально сосредоточен — он. Любить, беречь, заботиться. Всё остальное я сделаю сам, и ты об этом ему ни черта не скажешь. Мне не нужна плата, мне не нужно что-либо из благодарности, мне нужно, чтобы если он когда-либо и захочет быть со мной, то сердцем. Первостепенно — выздоровление. Остальное после, — не хочу рычать — рычу: с ним сложно быть спокойным, сжимается всё в груди, ведь он тоже разобран капитально. У нас тут одна боль на троих. И без Макса, без друга, без брата — тоскливо. Но отпустить ситуацию так быстро я не могу. Не получается. Я не могу уйти от него навсегда, не могу и рядом сейчас оставаться. Это, сука, невыносимо. Глаза его невыносимы с переполняющей их грустью. Синяки под его глазами. Длинный пластырь, рассекающий грудину, и исколотые вены. Я хочу злиться. Хочу дать хотя бы малую толику своей безнадёжной боли и тоски ему вкусить, хочу несколько чёртовых минут, а после сдаюсь. Оказываюсь поверженный долгой, крепкой, как блядский виски, любовью к нему, вопреки всему, живущей, чтобы он ни сделал. И как их обоих сберечь? Как, блять, вырвать у Леди из рук? Чем задобрить её? Я готов ради них на многое. По факту, на всё. Только жизнь — сволочь не даёт мне шанса. Жизнь, редкостная сука, расставляет акценты по собственному желанию, ей глубоко похуй, что ты хочешь, ей глубоко и совершенно похуй, что ты имеешь право в принципе чего-то хотеть.