Свинец

Возможно, кто-то относится к подобным подаркам как к очень дорогим, но всего лишь украшениям. Кто-то ценит в первую очередь количество нулей в оплаченном счёте, караты в камнях и чистоту всратых бриллиантов. Название бренда или количество экземпляров в мире, желая ухватить нечто редчайшее, а оттого и более значимое. Ведь редкость, недоступность, цена вопроса и многое другое — показатель чего бы там ни было. Я роскошь, безусловно, люблю. Я в ней вырос и обожаю кричаще-красивые вещи. Не зависим, но никогда от подобного не откажусь. Глупо было бы козырять тем, что украшение, которое оказалось на моём пальце — обыденность. Закатывать глаза и пытаться до ровно каждого любопытного донести, что оно просто подошло под костюм, что подобных прибамбасов у меня несколько шкатулок. А аксессуар — в первую очередь — остаётся лишь аксессуаром, похуй кем подаренным, похуй зачем, похуй и на повод, не баба же, так откровенно безделушке радоваться. Однако кольцо, купленное мне Максом, не просто большой и один из самых дорогих голубых алмазов — это чёртово многослойное, многосмысловое, многоговорящее приобретение. Которое разом воплощает в себе так много всего, что если начинать раскладывать на микронюансы… не хватит и часа. Для многих — вероятно, для большинства — кольцо, когда на него смотришь, вызывает стойкие ассоциации: человек, который преподнёс подобный презент, место вручения или повод, способ преподнесения подарка, что зачастую сопровождается неебическим пафосом. Таки цена обязывает. Воспоминания о произошедшем же вызывают улыбку, счастливый смех от нескончаемого восторга или неожиданности, порой даже сложно сдерживаемые слёзы. И всё, на что хватает эмоций — смотреть на украшение, бесконечно восхищаясь игрой света, что танцует по острым граням. Гордиться, что для кого-то значишь настолько много, что человек не пожалел ни времени, чтобы найти нечто уникальное, ни средств. Я же, когда цепляюсь за кольцо глазами, вижу не просто картинку, а представляю что-то, схожее с музыкальной шкатулкой. Только для того, чтобы она наградила проигрывающейся по кругу мелодией, стоит её для начала открыть. Мне же достаточно взгляда. И в голове, как на повторе, ровно каждое его слово звучит. Обещания, которые настолько весомы и важны, слова, что просочились в меня, проникли в кровеносную систему, и без того им отравленную, и остались там навсегда. Он озвучил так много, он вывалил настолько насыщенный концентрат из своих чувств на меня, влил их в моё сердце, что я до сих пор, совершенно ошеломлённый, не понимаю, куда себя деть, бездумно поглаживая безумно дорогой подарок, оглохнув от всё ещё звучащих «я буду тебя ждать, я буду здесь всегда, для тебя, я перестал сопротивляться». Он озвучил так много, что первые дни по прилёту обратно в Центр я хожу, словно выполосканный в белизне, потерявший иные краски и сверкающий кипенно-белым, буквально ослепляя яркостью собственных эмоций, которые от Макса получил. Отец особо не комментирует, отмечает лишь между слов, что во мне что-то изменилось, непонятно, в лучшую ли сторону для бурлящего, словно начавший закипать котёл, бизнеса, но… перемены есть, с переменами мы будем либо учиться жить, либо бороться. Отец даёт со старта понять, что теперь так просто он не может меня из паутины, что я плету и в которой сам поселился, отпустить. Я и не прошу. Пусть вернуться в его объятия смертельно сильно хочется, но, не успев сойти с трапа, еду в реабилитационный центр и вливаюсь в работу, и плевать, что растрёпанный, зацелованный и с бесчисленным количеством меток на коже. Что губы как воспалённая рана, что вид такой, словно я вырвался из сексуального рабства. Что Леонид Васильевич не дебил и прекрасно понял, откуда ноги растут. Красивые татуированные ноги, на которых я ёрзал течной сукой и выебать меня же просил. И в первые же дни, вливаясь с пинка в процесс, сквозь неимоверные усилия, постоянно отвлекаясь и проёбываясь, пусть и некритично, в мелочах, я делаю первое открытие: Макс не умеет разговаривать по телефону. Он не выдерживает долгих обсуждений рабочего процесса, замолкает или, повторив дважды одну и ту же мысль, раздражается. Напряжение, что на физическом уровне легко между нами сбрасывалось, не оставляя зазоров и не допуская конфликты в отношения, начало нарастать, потому что, не имея возможности коснуться и установить тактильный контакт, мы начали цеплять друг друга словами. Мелкие, совершенно тупые споры на тему того, что мне бы стоило разобраться с поставками и надлежащим образом за системой, в которую винтом вкручиваюсь, следить. А ещё ни в коем случае не таскаться самому на производство, потому что именно там таких ушастых неопытных дебилов, чтобы порубить на маленькие розовенькие колбаски… профи и ждут. И им глубоко похуй на охрану. Как и глубоко похуй, сколько я в себе членов вмещу или как хорошо умею махать ногами, попутно бросая ножи. В его словах говорит опыт, в его словах много знаний, но они задевают. И в очередной раз меня шарашит от противоречий, потому что, с одной стороны — он в любом случае всегда на моей стороне. А с другой… затевалось-то всё именно по этой, лишь по этой причине — стать равным ему или приблизиться и что-то начать из себя представлять хотя бы отдалённо. А получается, что всё, на что я способен в данный момент — лишь разочаровать. В его словах звучит та самая ирония, постоянные уколы-подъёбы, которые граничат со злостью, что неумолимо разрастается, ведь мы далеко друг от друга. Очень далеко, и тоска, которую он прятал месяцами где-то глубоко, скрывая от меня (вероятно, вообще ото всех), как сильно я ему необходим, как он во мне нуждается после нескольких ночей, полных настолько ударного удовольствия, теперь не способна внутри удержаться. Не может спрятаться. Настырно просачивается в каждом недодиалоге и начинает нас обоих травить. А я тотально растерян. Потому что скучаю как сука, потому что ноет внутри каждый орган. Потому что он так нужен мне, что кажется разрежённым без него воздух. Я так долго хотел просто рядом побыть, а побыв — жизни без него даже минимально теперь не представляю. И Алексу хватает одного взгляда в блядском тренировочном комплексе, куда он на пару с Рокки приезжает, чтобы понять — целовать в знак приветствия я не стану, целовать я его больше не стану вообще. А я тотально растерян: всё, что до моего отъезда получалось играючи, теперь идёт туго, нехотя, с осложнениями, регулярно застревая в процессе. Постоянно отвлекаюсь, плаваю в мыслях, и острое внимание к телефону или сверкающему кольцу вынуждает одёргивать собственный уплывающий разум и предательское слабое тело. Одёргивать же так, чтобы стопроцентно помогло, хотя бы на пару часов… не получается. Макса злит, что я звоню по сотне раз на день, спрашивая: где он, чем занимается, что они с Филом ели или что планируют съесть. Макса бесит, что я интересуюсь, был ли он уже в душе, завились ли в этот раз его густые и такие мягкие волосы, и чувствует ли всё ещё мой запах в квартире: на подушке или простынях. Сменил ли он их?.. Рычит на вопрос о том, беспокоит ли его всё ещё поясница после нашего секса, насколько комфортно он себя чувствовал, позволив трахать, не жалеет ли об оказанном доверии. И когда почти грубо обрывает мой бессвязный поток, готовый положить к хуям трубку… срываюсь, скулю о том, как чертовски сильно, как невыносимо, как немыслимо, неописуемо, пиздец, насколько, скучаю и просто хочу слышать его голос. И мне неважно, о чём говорить, я готов выслушивать что угодно, я просто хочу быть поближе хотя бы вот так. А в ответ на это он резко замолкает: молчит, но дышит там, на том конце провода, чересчур громко, курит чересчур много и признаётся, что это взаимно, но не нужно постоянно метаться, усугублять и истерить. Он здесь. Он никуда не денется. Он пообещал, а обещания… изъебнётся, но выполнит, такова его природа. Только с его природой мне крайне редко удавалось полный коннект найти, и словам это веса не прибавляет. Увы. Макс — оголившийся провод, и когда я звоню ему ближе к полуночи, отвечает устало, вероятно, уже успел уснуть. Отвечает будто нехотя, а я, глядя в потолок, отделаться от своей полубезумной мысли не могу. — Покажи мне себя, — прошу шёпотом, понимаю, что слышит он меня лишь благодаря многократному усилению наушника, иначе слова улетели бы в пустоту. Прошу с тенью страха, прошу, ожидая отказа, прошу, наивно рассчитывая, что он сжалится. Что даст хотя бы крупицу. Что не станет мучить, не станет крылья, и без того болящие, под корень обрубать. — Хочу увидеть тебя, — продавливаю, начиная частить, когда слышу, как набирает слишком шумно, немного свистяще в лёгкие воздух, так, как делает всегда, чтобы бескомпромиссно и резко отказать, грубо оборвав мои попытки устроить дохуя драмы на пустом месте. — Пожалуйста, просто включи камеру, просто… дай мне хотя бы это, я ведь фото, записанные голосовые или видео не прошу. Но мне это нужно. Очень нужно, Макс. — А потом будем дрочить на вебку? — хрипло спрашивает, и в словах столько ехидства, что вдоль спины пробегает дрожь от его бескомпромиссного, но такого сочного, сексуального голоса. И от мыслей о том, как звучал бы он прямо в ухо в критической близости, звучал рядом с моей повлажневшей кожей, звучал не где-то там, в сотнях километров, а рядом… Дрожь, потому что шутки шутками, но мне бы хотелось его всего увидеть, до мельчайших деталей, словно под прицелом, рассмотреть. Дрожь, потому что он точно мне в этом откажет, не может не отказать, а я не знаю, как склонить Макса к чёртову интиму вот так, на расстоянии. Когда он напротив, а между нами лишь глоток воздуха, это легко, потому что тела примагничивает против нашей же воли. А вот так… Я не понимаю «как», я не понимаю «чем», я не понимаю каким образом, но пиздецки сильно, невыносимо, хотя бы вот так быть с ним хочется. Хотя бы вот так, отчаянно дотянуться. Хотя бы этой блажью насытить изнывающее нутро. — А ты бы хотел? — тише звучит, возможно, немного тускло. Голос из-за эмоций садится, грудина вздымается выше, и в момент, когда он без предупреждения молча включает камеру на своём телефоне, я замираю, глупо пялясь в экран. — Нет. Он и правда уже собирался спать: в полумраке комнаты почти не видно его лица, лишь очертания, благодаря лунному свету и игре теней, появляются передо мной. И мне бы стоило попросить включить хотя бы прикроватную лампочку, она ведь там есть… Но, получив уступку с его стороны, не хочу ещё больше давить и выпрашивать, забирая то, что даёт без особого сопротивления. Стараюсь быть за эти крохи благодарным. Просто… молча смотрю на то, как зачёсывает свои волосы, что на лицо упасть успели, как облизывается медленно, чертовски соблазнительно, как бликует от упавшего в окно лунного света серьга в носу. Смотрю, и заползти на него целиком хочется, потереться об твёрдое, обжигающе горячее тело. Облизать всего, как самый вкусный терпкий леденец со жгучим перцем, почти приторно-сладкий, но острой специей припорошенный, потому налипает на воспалённую кожицу губ и жжётся, заставляя гореть их огнём. Хочется Макса немедленно облизать, испробовать каждый миллиметр и начать ласкать сразу же, жадно и остервенело. Я хочу его, я хочу к нему в постель, хочу внутри… и чувствовать, и быть. Господи, боже. Я не доживу до следующей встречи, я нахуй свихнусь. — Я чувствую себя дико ёбнуто, глядя на свою же рожу в экран, — выдыхает, а я дёргаюсь нервно и оглядываюсь в поисках дополнительного света. — Мне тоже включить? — А разве не в этом смысл? — В отблесках скудного уличного освещения улавливаю немного игру мимики на фактурном лице, но не более. И, не желая тормозить, дёргаю к себе ноутбук, ставлю перед собственным носом и перенабираю теперь не на номер, а в мессенджер. Гарнитура плотно сидит в ухе, моё чуть озадаченное лицо напротив его появляется, и по ощущениям, он сквозь монитор настолько близко, что стоит лишь протянуть руку и можно кончиками пальцев его разукрашенной кожи коснуться, но когда, как в наваждении, подушечками провожу по экрану, вижу лишь характерные тёмные следы от пикселей… и чувствую тоскливую пустоту, от которой сжимается за рёбрами. Невероятно сильно, куда сильнее, чем я ожидал. И гораздо, гораздо больнее. — Хочу целовать твою кожу до ссадин, — рассматриваю его, невозможно красивого в лунном свете, и слова сами скатываются с языка, который прикусываю за самый кончик. Пока не видел, проще было о чём-то отвлечённом говорить, теперь я могу думать лишь о его теле, которое критически далеко, а хочется критически близко. — Куколка… — выдыхает и моргает медленно. — Покажи ещё, покажи ниже. — Не сработает сейчас его «куколка», что дезориентирует всегда, без вариантов. Не поможет тут сейчас ничего, я неебически голоден и порцию, хотя бы визуально, получу. — Пожалуйста, — довожу просьбу до логически беспроигрышной. А он тянется и сам, без моих намёков… включает свет, выглядит при этом нечитаемым, спокойным и сильно уставшим. Смотрит прямо в камеру, в мои жадные глаза, что следят хищно за каждым его движением, а после чуть привстаёт — до этого расслабленно лежал, теперь же полусидит. Позволяет рассмотреть свою шею и грудь, свои плечи и красивый мышечный корсет, что от ежедневных тренировок всё явственнее проступает, он возвращает утерянную форму, и это радует. Показывает свои кричаще яркие татуировки с множеством противоречивых надписей, аляповатых клякс и рисунков животных. А я скольжу глазами вплоть до паха, как будто никогда не видел, пусть языком каждую давно пересчитал. Примерялся зубами и метил. Метил его всего. Блять… — Покажи, — снова прошу, видя, что конкретно скрывает клочок ткани — грёбаный плед скрывает одну из самых привлекательных частей. — Ты же знаешь, что я сплю без белья, — слышу спокойное, слышу и расплываюсь в улыбке, предвкушающей, облизываюсь и в камеру смотрю. — Покажи. — Зачёсываю нетерпеливым движением волосы к затылку, а те соскальзывают сразу же обратно, как грёбаные шторы, но я как в замедленной съёмке смотрю на руку его, что тянет ткань со своего тела, как оно по сантиметру оголяется, как приоткрывается полутвёрдый член, что пока что почти спокойно лежит. И вид его нагого тела срывает с губ моих полузадушенный стон. — Боже, как ты красив, — проговариваю едва слышно, пытаясь охватить всю картину разом, едва удерживаясь от наглости сделать скриншот, чтобы запечатлеть кадр, как он смотрит молча на меня в камеру, смотрит и позволяет себя рассматривать без стеснения, настолько похотливо, не скрывая вспыхнувшего желания. — Как ты красив… — Я не буду дрочить перед тобой на вебку, Свят. Это так не работает, — фыркает, но морщится, когда жалобно смотрю на него в ответ. — Не сегодня, по крайней мере, — и обрубает полёт мысли, и обнадёживает разом. Накидывает обратно клок ткани и вздёргивает фактурную бровь. — Тебе нужно лечь спать. Мне тоже. Ибо режим. У тебя завтра работа, у меня… можно сказать, тоже. Я не убегу, — хмыкает с лёгкой ухмылкой. — И он, — указывает на свой пах пальцем, — не убежит. Спи. Сказать легко. Сделать почти невозможно. Но я честно пытаюсь… Пусть и засыпаю в итоге не благодаря острому желанию, не потому что он приказал, и точно не благодаря своему заебавшемуся организму. Сплю, в кои-то веки сожрав таблетку снотворного, потому что, рассмотрев его тело по ту сторону экрана, мне, совершенно точно хотелось не спать: навязчивые образы всплывали, разум дорисовывал детали картинкам, приводя их в движение, и полёт фантазии уносил слишком далеко — туда, где смело, горячо, взаимно и хорошо обоим. Фантазия приносила в мою постель его. Реальность же напоминала, что всё сильно иначе. Макс с реальностью заодно. *** — Шёлковый халат? — Сомнение в его голосе звучит почти забавно. Не помню, видел ли он меня в моей тайной страсти — лёгкой шёлковой ткани, что так приятно скользит по коже — хотя бы однажды. Или не видел в подобном никогда… Но реакция его, блеск тёмных глаз, ласкают приятно. И несмотря на то, что Макс едва ли не возмущался от предложения поговорить с участием веб-камеры, следующим же поздним вечером он спокойно принимает видеовызов, отвечая сразу же с включенной камерой, и явно так же, как и я, с ноутбука. Уже полулёжа в разобранной постели. А я подготовился вполне, пусть самонадеянно и, скорее всего, слишком наивно решив, что прозвучало от него не «никогда», а «не сегодня». Но… «не сегодня» с наступлением утра прошло. И, понимая, что вся эта игра между нами стоит свеч — рискую. На мне шёлковый халат со слегка расслабленным поясом, небрежная укладка чуть влажных потемневших волос. Недавно был принят душ, и тело потрясающе гладкое, смазанное, голодное и готовое к чему бы там ни было, жадно ищущее его внимания. Оно в нём нуждается, оно его пиздец, как сильно ждёт. И я понимаю, что Макса не соблазнить простыми просьбами, понимаю, что нужно чем-то зацепить, чтобы он смотрел, разгораясь от взаимного желания, чтобы он захотел меня вот так, сквозь экран монитора, чтобы взглядом собственническим, мутнеющим от возбуждения боготворил, чтобы сам к члену потянулся. Сжал его у основания, гладил себя, гладил-гладил-гладил, представляя, как именно его руки меня касаются, гладил и желал как никогда моё тело, желал оказаться внутри любым из способов, и это сводило с ума, подталкивая к оргазму. Я хочу быть его навязчивой идеей. Его игрой разума. Его порно-картинкой, чтобы именно со мной видеоряд воспламенял удивительно сильно в критически сжатые сроки. Я хочу, чтобы каждое из желаний его тела было со мной связано. Чтобы не осталось внутри него ни единой невоплощённой в реальность сексуальной фантазии. Чтобы я всё заполнил собой, всё, без исключений, заместил. И я, блять, нихрена не профи, у меня пластика чуть угловата, не хватает так необходимого сейчас изящества, томности и плавности. Капоэйра мне здесь точно не помогла, а гимнастикой я никогда не занимался, похуй, что хорошо растянут и от природы гибкий. Вряд ли всё же чем-то пиздец впечатлю. Вряд ли вообще впечатлить на расстоянии способен. Но как же хочется стать одним из тех, извивающихся под приятную музыку, тел, что под немыслимыми углами изгибаются рядом с бликующим от флуоресцентных ламп шестом, на полу или на высоком помосте. Как же хочется перевоплотиться в тех танцоров, что влюбляли в себя под сочный бит, сверкая тренированными телами на элитных танцполах закрытых вечеринок, где ошивались мы с Олсоном. Я судорожно пытаюсь вспомнить как именно, чем именно тогда они меня привлекли. И от волнения сердце подскакивает к горлу. Щелчок по клавише, и звучит женский вокал, пусть для меня и не неожиданность, но заставляет вздрогнуть. Макс вопросительно смотрит, очень внимательно и сканирующе, словно под кожу забраться ко мне желает, не только под скользкую ткань. Я же нервно облизываюсь и на колени присаживаюсь перед ноутбуком, поставив его так, чтобы он видел меня всего. Мелодия не медленная, не тягучая, не пиздец чувственная, вопреки всем стандартам чего-то «такого». Мелодия не переливается, словно превратилась в вязкую жидкость, она не пытается расплавить будоражащими нотками. И явно не та, что должна завести и заставить слушающего растаять и заранее, в предвкушении, хотя бы немного возбудиться. Музыка работает здесь, вероятно, против меня. Рваный электронный ритм, чуть режущий по перепонкам, звучит из надрывающихся колонок. Атмосферная штука, которую лучше слушать где-то в дороге на полную громкость, распахнув настежь окна и получая удовольствие от порывов ветра. Или же в клубе, обдолбанным травкой или другими наркотиками, чтобы бездумно двигаться едва чувствительным телом не для кого-то, а потому что хочется дать выход энергии, потому что просто стоять не получается — изнутри выплёскивается по капле нужда. Девушка, отшлифованным автотюном, голосом обещает многое, я же слова разбирать не пытаюсь, покачнувшись пробно пару раз в стороны, словно маятник, примеряюсь телом к амплитуде движений, не поставив его в известность, что под халатом нет ничего, кроме голой кожи и потрясающе похабного бесстыдства. Покачиваюсь и вижу, как расплывается в ухмылке, чуть покусывая губы, видимо, решив, что сейчас будет нечто пиздецки забавное. Покачиваюсь и прикусываю изнутри щеку, потому что показаться ему неспособным ни на что дерьмом, антисексуальным, некрасивым и просто смешным совершенно не хочется. Показаться ему глупым, провалившим попытку и превратившимся в шута, не хочется. Хочется его возбудить, заворожить, привлечь к каждому движению внимание, заставить улыбку с его лица стечь как капли воды. Хочется, чтобы глаза его потрясающе красивые, с жидким, металлическим блеском, сверкали жаждой обладать, жаждой меня заполучить немедленно. Жажды, его жажды я нестерпимо хочу. Его жажды не получить я пиздец, как сильно боюсь. И ведь не делал подобного никогда. Никому. Не появлялось не то что желания воплотить в реальность, даже мысли не мелькало. Но с ним… с ним нестерпимо хочется получить откровенный и горящий чем-то потусторонним взгляд, и это толкает меня к краю и прибавляет так необходимой мне в данный момент смелости. Пробное покачивание сменяется чуть более плавным. Вслед за корпусом, тазом делаю неспешное круговое движение в такт музыки, чуть резче дёрнувшись под конец. Прикусив губу до боли, нещадно зубами в неё впиваясь, пристально, не моргая на него смотрю. Я отчаянно и очень старательно пытаюсь подражать гибкой змее, двигая сначала верхней частью корпуса, следом задействуя бёдра. Плавно прогибаясь, стараясь показать линии и рельеф собственного тела, стараюсь его вниманием целиком и полностью завладеть. Руки дрожат, пальцы в воздухе чуть изгибаются, мимолётно касаются шеи, скользят по приоткрывшимся губам, путаются в волосах, портя укладку, прикрывают мне на пару секунд веки. И что-то магнетическое есть в данной мелодии — она расслабляет нотками востока, расплавляя меня, словно воск, когда с каждым круговым движением я становлюсь всё увереннее и смелее. Возбуждает. То, как по коже моей скользит шёлк, скользит и ласкает собой, собираясь складками и перетекая по торсу, по бёдрам, прикрывая лишь твердеющий член. Возбуждает. Я не делал ничего схожего хотя бы минимально с происходящим даже вживую, что уж говорить о камере. Это всегда казалось неприкрытым и совершенно лишним блядством. Не было стремления, да и не для кого, собственно, было стараться. Сейчас же, когда понимаю, что оголились не только ключицы, что ткань сползать начинает с плеч к локтям, не замедляюсь… не тушуюсь от внезапного стриптиза — продолжаю. Чувствуя щекотку между лопаток, запрокидывая голову и оглаживая по кадыку, специально демонстративно сглатывая, оглаживаю и по пульсирующей вене, оглаживаю по миллиметру всю шею, скользя кончиками пальцев к ключицам, скользя к груди, и резко распахиваю глаза, медленно облизываясь. Слишком медленно. Слишком картинно. — Повернись, — боже… голос Макса с лёгким оттенком хрипотцы, будто ласка, скользит по моей наэлектризованной под тёмным взглядом коже. С его лица стекает улыбка, не оставляя шанса на мимолётное веселье, она рассеявшейся дымкой исчезает, как и малейшие шутки, и я понимаю, что зашёл предельно далеко в собственных играх, и теперь уже не жалких попытках его завести. И нет шанса на отказ, его голос пусть и ласкает, но, тем не менее несёт в себе приказные нотки. И пусть я прекрасно понимаю, что действовать теперь придётся вслепую, не видя его реакции, лишь слыша и урывая моменты мельком — повинуюсь. Быть спиной к экрану, чувствовать его обжигающий инфернально взгляд, когда шёлковая ткань сползает по моему телу до поясницы, и перед ним открывается моя спина вместе с верхней частью ягодиц, больше не намекая, а прямо показывая ему, что под халатом ничего нет… будоражит до дрожи. И обсыпает обильными мурашками от его шумного выдоха, когда я делаю плавное движение головой, чтобы волосы перетекли от одного плеча к другому, заставляет распахнуть рот в беззвучном стоне. — Медленнее, — просит, когда резче дёргаю тазом, а скользящая по заднице ткань, как касание его горячей ладони, и возбуждение ускоряет пульс, который набатом хуярит в висках. Сердце желает обезуметь окончательно. Сердцу хочется к удовольствию спешить. — Более плавно, куколка, — тихо, рокочуще, вдоль загривка, чередой фантомных поцелуев. Горячо. Так горячо, что желая его соблазнить, я себя же довожу до не слишком вменяемого состояния. И крутить восьмёрки жопой — дело не из лёгких: двигать, сконцентрировавшись, бёдрами, подаваться вперёд и прогибаться в спине, проходясь раскрытыми ладонями по простыне. Внезапно меняя позу и разводя согнутые в коленях ноги в стороны, едва ли не в шпагат, словно я решил всадить до самого корня кровати, как невидимому партнёру. А после, примерившись и под музыку отираясь об неё твёрдым членом, что кайфовее вдвойне, и встречено его одобряющим вздохом. Ещё кайфовее, когда Макс втягивает носом воздух, стоит лишь мне это движение повторить. Раз… два, три, пять раз совершая демонстративные фрикции, двигая задницей и буквально имея чёртовы простыни. Пиздец, как возбуждает. Я словно оказываюсь в густой магме, в самом жерле вулкана. До костей сгорая и от танца перед ним, и от блядской имитации… Имитации сучьего неумелого стриптиза и секса. Только так всё равно, когда бросаю взгляд из-за плеча, замечая, как он следит за каждым моим движением, как получает удовольствие, имеет глазами, как голоден… голоден взаимно, и оттого меня кроет вдвойне. — Быстрее, — просит, а вены на моих руках от усилий начинают бугриться, опоясывая напряжённые жилы, когда на них опираюсь, сильнее в пояснице прогибаясь. Я представляю его под собой, представляю, как вжимаю в раскуроченную постель, вжимая вот так, в лопатки, свои дрожащие от натуги руки. Представляю, как на заднице его раскачиваюсь, как в тело его вколачиваюсь, как трахаю его, плавно и жадно, вставляя до самого корня и ощущая изнутри до миллиметра тугие, горячие, бархатные мышцы. — Ещё быстрее, — хрипло, по загривку, коротит под скальпом, повинуюсь совершенно бездумно, в голове давно неебически вязко тонут в предельной похоти мысли. Хочется контакта с его потрясающе-вкусным и невыносимо желанным телом, хочется твёрдости, хочется наполненности внутри, хочется животной, звериной, жестокой ласки снаружи. И бёдра мои работают, член в простыни вжимается, пачкает их выделяющейся липкой смазкой, пачкает халат, что держится на честном слове и скорее мешает. Моя задница перед ним танцует, поясница прогибается, а мышцы на спине играют. Моя задница голой кожей мелькает, и даже если он прикажет прекратить — уже не смогу. Но он просит: — Сними его. Пара секунд заминки, и ткань исчезает, загадок и преград не остаётся. И моя бледная, так любимая им «молочная» задница оказывается на долбаном экране ноутбука крупным планом. Главной звездой вечера. Главной и пиздецки голодной. — Ближе, — то ли хрипом, то ли полустоном, то ли рыком, то ли приказывает, то ли просит — я уже нихуя не воспринимаю адекватно. И, прекратив трахать повлажневшие от смазки, что тянулась с члена, простыни, прогибаюсь ещё сильнее, раскрываюсь перед ним, подавшись ближе к камере, утопая лицом в кровать, широко распахнув рот, потому что ведёт как обдолбавшегося наркотиками, ведёт от него похлеще, чем от алкоголя, от одного лишь голоса и взгляда. Каков пиздец… — Ёбаный в рот, — выдыхает прерывисто, — моя блядь святая, — тягуче по нервным окончаниям, обильно мурашками, — сука моя сладкая, что ты творишь?.. — шепчет с густыми, вибрирующими желанием нотками, а я покрываюсь мелкой, кусающей мою кожу дрожью, завожу себе руку за спину и специально, чертовски демонстративно, абсолютно бесстыдно скольжу пальцами по расщелине. От копчика… вниз. Отрываю всего себя для него, и от этого так сильно кроет, я не ожидал, что так будет, но, сука, как же вставляет. Это убийственно, неповторимо, ахуительно вот так перед ним раскрываться, вот так, совершенно вульгарно задницу свою, в стороны разводя половины, показывать. Сухую, тугую дырку, которой не касался после возвращения из Берлина ни разу. Меня не касался никто, кроме него. Никто… — Погладь себя, — приказом, а я с нажимом, пальцами, как марионетка, провожу медленно от копчика по сжавшейся дырке и до поджимающихся от возбуждения яиц. — Хочешь, растяну себя… медленно, с усилием, по одной слюне? Для тебя… — Не узнаю свой голос, это смесь хрипа и сиплого шёпота, пропитанного мольбой и концентратом желания. Я возбуждён так сильно, куда сильнее, чем ожидал, куда сильнее, чем должен был бы, он ведь не рядом. Я ведь его хотел довести до безумия, в итоге сам же сошёл с ума. И, блять… блять, я не думал, что Макс даже дистанционно вот так сшибать собой будет, мне казалось, что расстояние сумеет влияние его приглушить, и это безумие хотя бы немного, хотя бы чуточку сбавит обороты. Но вопреки всему, всё равно, как магнитом, навстречу и в полное подчинение. Всё равно тело словно в его руках фантомно извивается, всё равно каждый его приказ вскипает в крови. — Оближи. Каждый. Оближи так, чтобы капало и стекало по подбородку, трахни ими свой рот. Пальцы тонут во рту, входят до самых костяшек, доставая до глотки, тонут в слюне, я ими едва ли не давлюсь, но продолжаю рот свой трахать, продолжаю вполоборота сидеть, продолжаю задницей под чёртову музыку плавно двигать. А после мокрыми подушечками по дырке провожу. По успевшему хорошо стянуться колечку мышц, едва ли не девственно узкому. И с усилием в себя палец пропихиваю, медленно вводя и ровно также медленно доставая. Туго и напряжённо, привычно, но мне почти больно, несмотря на то, что я предельно возбуждён и расслаблен. Однако я даже не думаю останавливаться. Двигая одним, а после сразу двумя, так что края быстро становятся растянутыми, чуть отёчными и припухают, натираясь без должного количества смазки и наливаясь цветом из-за прилива крови. — Возьми смазку, куколка, и любую игрушку, которую сможешь прикрепить к поверхности, — очередной приказ, а я прерываться категорически не хочу, уплывая от кайфа, обкусывая собственные губы, слушая его голос и улетая в мыслях намного ближе к нему. Под ним же мысленно оказываясь. Или на нём… Прерываться не хочу. Но прерываюсь. Тянусь к тумбочке, достаю всё, что просит. Возвращаюсь в прежнюю позу. Смазка в руках. Пошлая. Красная, пиздец густая, словно ягодное клубничное желе, полупрозрачная и терпко пахнущая. Член же силиконовый, типично бежевый, на мощной присоске, увитый рельефными венами. Ничего примечательного. Вообще ничего… Кроме того, что я ебу себя пальцами для него на камеру, растягиваю всё сильнее, массируя простату с нажимом, начиная стонать всё громче и несдержаннее, особенно когда он управляет и скоростью движений, и подобранным ритмом, и углом проникновений, намеренно дразня и заставляя простаты касаться не с каждым ударом внутри. Я растягиваю себя невыносимо долго, мне давно хочется глубже и крепче, хочется так, чтобы разъебало нахуй от кайфа, хочется на его член. Но он далеко… — Трахни себя, куколка, трахай себя так, словно скачешь на моём члене, трахай, куколка моя сладкая, куколка моя ненасытная, куколка моя пиздецки кайфом разбалованная, — тянет едва ли не нараспев. Рычащие нотки прорываются в голосе, он хлещет меня интонацией, словно плетью, я буквально фантомно ощущаю в собственных волосах властный кулак, что сжимает у самых корней, до боли оттягивая. И не помню ни как оказываюсь на полу, ни как ноутбук перетаскиваю, ни как успеваю зафиксировать искусственный член, ни как на него до грёбаных силиконовых яиц насаживаюсь с громким пошлым стоном. Всё так же спиной, всё так же предельно близко, ёбаным крупным планом. Туго и больно. Задница пульсирует в протесте, силиконовый член едва способен во мне даже по обильной смазке двигаться, и это лишь прибавляет реалистичности ощущениям. Ведь именно так Макс и любит меня трахать, чтобы ещё немного и форменное насилие, чтобы запомнилось жжением жадное нетерпеливое проникновение, чтобы прочувствовать каждый миллиметр его твёрдого ствола, который прошивает насквозь. — Двигайся, моя блядь святая, двигайся на огромном хуе для меня, — рокочуще, а я начинаю медленно скользить, игнорируя дискомфорт, ведь желание сильнее. Медленно же растягивается по игрушке моя задница, я чувствую, как дырка тянется, как натягивается кожа на силиконовом стволе, как приходится прилагать усилия, чтобы скользить, и оттого ведёт будто пьяного. — Растрахай свою блядскую задницу, давай, сука моя вечно голодная, растяни её для меня. — Блядский боже, от одних лишь его слов хочется обкончаться как ёбнутому. Одни лишь его слова — мощнейший афродизиак, невероятно действенный. Один лишь его голос так подпитывает, что я на грани раскачиваюсь, и, не успев ничего толком сделать, уже кончить готов. — Хочу тебя, — выстанываю блядью, оборачиваюсь и в глаза его смотрю, глаза, что горят ярче огня инфернального, там в пламени столько демонов ада собралось, что они весь мир в крови и боли смогли бы утопить с лёгкостью. Он взглядом своим уничтожает, воскрешает и плавит, плавит, плавит, лепит из меня одни лишь ему необходимые фигуры, и в этот момент я себя чувствую таким желанным и красивым для него как никогда. — Хочу тебя глубоко внутри, безумно сильно хочу твой член с самыми рельефными, самыми вкусными, самыми ахуительными вздувшимися венами, чтобы ты ебал меня, как свою личную, самую желанную, самую сладкую суку. Чтобы не жалел, не сдерживался и использовал эгоистично для своего удовольствия. Чтобы вжимал лицом в постель, пока я задыхаюсь, чтобы кусал мои губы в кровь как животное. Чтобы оставлял синяки и ссадины по всему телу. Расчертил царапинами мне кожу от нестерпимого безумного желания и двигался-двигался-двигался, — прерываюсь на стоны едва ли не после каждого слова, — двигался, — ещё громче и протяжнее. Сжимаю себе горло обеими руками и продолжаю ускоряться на чёртовом дилдо. Объезжаю его как блядскую лошадку, выструганную под мои запросы. Объезжаю и сдавливаю себе горло всё сильнее. — Двигался во мне, пока я задыхаюсь от наслаждения, пока я сдыхаю под тобой от кайфа, — хриплю и хватаю воздух губами, член стоит как каменный, член готов взорвать, нахуй, члену всё равно, насколько Макс далеко, ему нужно срочно излиться. — Не смей так быстро кончать, — словно плетью вдоль спины, мягкими полосками кожи с мелкими гладкими бусинами, по напряжённым лопаткам, по пояснице и заднице. — Я не разрешал тебе кончить, сука, — животным рыком, а я закатываю глаза, дрожа всё больше, сдерживаясь, сколько есть сил, и скулю на одной ноте, не смея себя окончательно отпустить, не смея и остановиться. Насаживаюсь-насаживаюсь-насаживаюсь. — Трахай себя, вот так, трахай ещё, глубже и резче. — Пожалуйста, — шепчу едва слышно, ускоряюсь и готов уже начать молить. — Пожалуйста, любимый, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, дай мне кончить, — повторяю громче и ещё резче, с влажным хлюпающим звуком на член задницей натягиваюсь. — Пожалуйста, — мантрой слетает снова с искусанных, напрочь зализанных губ, руки соскальзывают с горла, путаются во влажных растрёпанных волосах, лохматя те ещё больше и буквально размазывая их по лицу, по плечам с шеей. Я в полубезумном, совершенно неадекватном трансе, застрявший в предоргазме, с дрожащими напряжёнными ногами, готов сдохнуть в экстазе, умудряясь перескочить на какой-то особый уровень наслаждения. Лишь Макс умеет так управлять моим телом, лишь ему удаётся нащупать эту грань, где уже начинается боль, но меня толкает в кайф неимоверный. Лишь он, лишь с ним, лишь для него. — Не трогай свой член, не смей себя касаться, — врывается в меня, словно сквозняк, я лишь успеваю уловить между накрывающими волнами неповторимого удовольствия его тёмный взгляд внимательных ртутных глаз, хищных, критически сосредоточенных, топящих в себе, как в глубоких бездонных отравленных колодцах. Замечаю его зализанные алые губы, то, как он сам плавится вместе со мной, но руки его лежат на виду, руки его, обе, без малейших движений. Лишь пальцы сжимаются в кулаки. Пока меня размазывает от кайфа, он терпит. Терпит, и ноздри его трепещут, как у хищного зверя, трепещут, словно перед глазами его так необходимая, самая вкусная, желанная добыча. Он готов меня глазами не просто раздеть и выебать, он готов целиком сожрать, проглотить, не разжёвывая… а, быть может, как раз обглодать, медленно и неспешно, с превеликим наслаждением каждую кость обсасывая. — Ещё быстрее, — приказывает, а меня прогибает. Бёдра начинает сводить, ритм поистине бешеный, и несмотря на регулярность тренировок, подобные скачки - вещь крайне утомительная. Но я не смею ослушаться, я не смею ему ни в чём отказать и перечить, покорно скользя всё быстрее, послушно сходя с ума, послушно выдерживая ебашащий набатом в ушах, пульс шумящей, словно штормовое море, крови. — А теперь кончай, куколка моя, кончай для меня, сейчас, — проникает в уши его грудной, глубокий, рокочущий голос, густо и прицельно бьёт, нажимая на необходимые чувствительные точки, а я, запрокинув голову, едва ли не до излома шеи, насаживаюсь до упора и начинаю, подёргивая бёдрами, беспомощно вскрикивая, словно меня пристрелило нахуй, заливать всё спермой. Из члена обильно извергается, попадая на стену, на пол белёсыми каплями, на мои бёдра и живот. — Додрачивай, — указывает, а я, потянувшись, дрожащими пальцами ласкаю напряжённый ствол, выдаивая всё до последней капли, и обессиленно заваливаюсь на спину, заглядывая сквозь влажные ресницы в монитор. Пиздец. Вот и поговорили. Вот и станцевал. Вот и развлёк его. Вот и вызвал нестерпимое желание. В итоге даже на расстоянии он вытрахал из меня душу. Но я не жалею, понимая, что не зря это затеял. Я благодарен Максу, что он неожиданно подыграл, пусть и ничего не сделал со своим телом, просто смотрел, но даже это огромный прогресс, даже это пиздецки приятно… Остального я после обязательно добьюсь, я верю, что способен, что смогу. И потому, когда он просит меня по-быстрому принять душ и ложиться спать, чтобы завтра я чувствовал себя нормально, даже не пытаюсь сопротивляться, взяв на заметку пораньше ему позвонить. Он просит меня отключиться, но перед этим смотрит возбуждённо, смотрит с огромной палитрой всевозможных чувств, смотрит в саму душу и одними губами шепчет своё оглушительное «люблю», получая в ответ моё «пиздец, как сильно». *** — Я кое-что для тебя заказал, доставка приедет вечером, — слышу спустя сутки в трубку, слышу и ёрзаю на ёбаном стуле, потому что два дня подряд я трахаю себя игрушкой на камеру. Два. Дня. Подряд. А он смотрит, смотрит очень внимательно, очень горячо. Говорит вещи обезоруживающие, грубые, пошлые, грязные. Зовёт своей сладкой похотливой сукой, своей личной святой блядью и шлюхой, срываясь на мягкое ласкающее «куколка». Шепчет, как выебал бы мой рот сейчас, вставляя так глубоко, что я уткнулся бы носом в низ его живота и захлёбывался собственной слюной. Шепчет, что трахал бы меня так быстро и резко, что моя дырка ещё сутки не смогла бы стянуться, а края её опухшие пульсировали бы при каждом моём шаге. Он заставлял меня так быстро насаживаться, так быстро и долго, что я едва не свалился в обморок, кончая. Из глаз буквально брызнули слёзы облегчения. Меня вырубило без душа, а утром я едва сумел разогнуться. И вот он говорит о подарке, который приедет ко мне на квартиру вечером. Подарок… который удовольствием, вероятно, сможет убить. Он меня даже на расстоянии скоро прикончит, потому что одно дело - позволять ему меня трахать, много, долго и очень несдержанно, и совершенно иное - вот так, до звёзд под веками дрочить в пустоте квартиры напротив работающей камеры. — Сбрось мне фотку своих рук, — прошу в ответ, пусть и глупо, но я хочу увидеть его руки, словно смогу потянуться и по выбитым на них буквам провести кончиками пальцев. Поскрести короткими ногтями чернила, как будто какой-то придурок взял и злорадно изрисовал его потрясающие пальцы ручкой. Поскрести, словно смогу оттереть, пусть и оттирать, на самом деле, не хочется. Я люблю его тату. Все до единой. Я люблю его, совершенного для меня, целиком. Люблю моего идеального. Безусловно. — Рук? — переспрашивает, а я почти готов к вероятному отказу. Пусть и жаль. — Что-то ещё, фетишист ты мой? — Себя. Всего. Если ты придумал телепортацию. Если же нет, то пока обойдусь только разрисованными ладонями и длинными умелыми пальцами. — Какая скромность, — фыркает со смешком. — Учусь у лучших. — Зачем они тебе? — Хочу рассмотреть каждый сантиметр, который так потрясающе меня трахал, плавно скользя по густой смазке внутри, — с улыбкой проговариваю. Тихо и вкрадчиво. Но каждое слово чётко. Выдыхаю следом громче, чем следовало струю дыма, как нашкодившая сука глядя в боковое окно, игнорируя водителя на переднем сиденье, игнорируя, что в машине я не один. — Пиздец. Пиздец как есть. Но фото он сбрасывает довольно быстро, пусть и не так, как сделал бы это типичный мужик, услышав подобную просьбу. Не так, как сделало бы, наверное, большинство людей. Не вытягивает пальцы, не демонстрирует каждую фалангу внутренней или внешней стороны ладони. Он, блять, почти складывает их в кулак, он делает чёртов захват, словно приноравливается к шее, держит за неё. Макс привлекает моё внимание к надписи, что идёт вдоль большого и указательного пальца — «твоё горло здесь» — красивыми неровными английскими буквами. И я всегда знал, что она там есть, но сейчас он заостряет на ней внимание, а меня буквально толкает мысленно к нему в ноги, я чувствую сильную удушающую хватку на глотке и хочется хрипеть, умоляя, чтобы вставил мне член глубоко в рот и поимел. Сука… Хочется скулить. Потому что я снова невыносимо его хочу. Хочу к нему. Он весь из себя говорящий, его тату на теле — отдельный особый язык, стоит лишь вспомнить ту надпись над бровью, что говорит о долбаном принуждении. Принуждении его бескомпромиссного мощного взгляда. И ведь он прав. Он прав целиком и полностью. И все надписи на его теле полны вот таких кричаще-дерзких истин, если не считать слов о любви к матери или отцу с братом. Он весь из себя яркий, настолько слепящий цветом и красками, настолько идеальный и потрясающий, что я, рассматривая одну лишь его руку, прихожу в совершенно щенячий восторг. И мне бы тоже хотелось на своё тело что-нибудь яркое и кричащее, говорящее. Не уверен, что стоит делать с моей слишком бледной и чувствительной кожей тату, но… возможно, пирсинг? Интимный. Парочка симпатичных колец в напряжённых сосках, или в месте между мошонкой и дыркой в заднице, прокол на нежной коже, гладкие шарики штанги. Красивое и уязвимое украшение. А может, и вовсе — проколоть себе язык, чтобы дарить ему ещё больше ощущений, а не одну лишь ребристую глотку, или вообще — член? Чтобы уникально, чтобы в новинку. Чтобы шокировало и приводило в восторг. Или разрезать язык надвое и после сосать ему с утроенной силой, изводить непохожестью? Стать для него уникальным, таким, каким он стал для меня. Быть даже в подаренных ощущениях удивительным открытием, чтобы со мной так, как никогда и ни с кем не было. Выделиться в толпе прошедших через его постель. Выделиться. Мне хочется быть не просто сине-серыми кукольными стекляшками, не просто его куколкой. Пока что неидеальной. И над этим стоит как раз поработать. Я роюсь вместо бесчисленных документов, которыми завален весь мой рабочий стол, где слишком многое требует пристального внимания, в бесконечных галереях фото, сосредоточившись вообще не на том. Я ищу что-нибудь, что зацепит мой глаз, ищу одержимо, потому что мне важно стать для него лучшим, стать исключительным, стать тем, кто покорит окончательно и навсегда. И пусть он сказал, что мой, что будет ждать вопреки всему, сколько бы ни потребовалось, и закрепил прозвучавшие слова безумно дорогим кольцом, я хочу просто соответствовать его ожиданиям. Чтобы он не подумал после, что преувеличил мою ценность в собственных глазах, что видел действительность краше реальности. Чтобы его удивило что-то приятно, а не наоборот. — Я понимаю, у тебя кольцо на пальце красноречиво отсвечивает и количеством потраченных нолей, и замысловатостью посыла. — Блять, вот отца мне только и не хватало до кучи, пока у меня весь стол завален папками, отчета по которым он стопроцентно, теряя терпение, ждёт. — Возможно, а я допускаю подобный расклад, ты уже выбираешь себе свадебный фрак, или вы собираетесь обвенчаться, как сбежавшие Ромео с Джульеттой, где-то в заброшенном храме на границе между мирами, — делает демонстративно нагнетающую паузу. — Но ты, вероятно, кое-что запамятовал, а именно то, что взял на себя ответственность. Много ответственности. И, не успев её толком в руках подержать, начинаешь не наращивать влияние, повышать коэффициент полезности и процент выработки на производстве, а снижать показатели. Я первые пять лет работал вообще без выходных. И спал максимум по шесть часов при очень хорошем раскладе. Жил с телефоном в руках даже в душе. Ты же получил, уже в первые месяцы небезупречной работы, несколько непозволительно долгих выходных. А по приезде недопустимо летаешь в облаках. Закопался по уши в бумагах и скорее вредишь всей слаженно работающей системе, не тобой выстроенной, тормозишь процесс, заставляя часть производства простаивать, просто потому что торчишь в ноутбуке или телефоне со сверкающими глазами так много времени, словно от этого зависит твоя жизнь. — Отец, — пытаюсь вклиниться, но… — Леонид Васильевич, в данном случае. Я твой начальник, который пришёл дать тебе метафоричной пизды, глубоко насрав на то, что ты любишь не её, а член. Конкретный член, на котором покатался с пару дней в Берлине, так, может, теперь ты соберёшь в кучу свои поплывшие мозги? Или тебя хватило всего на пару месяцев, и теперь ты начнёшь разочаровывать? Специально сейчас пытаешься доказать и мне, и Фюреру, что когда он в доступе, ты перестаёшь что-либо соображать и хоть что-то из себя представлять, что реальность замыливается и фокус стирается? Неужели твои чувства настолько мешают жить? Для чего оно нужно, если настолько деструктивно? Жить-то как? Существовать? Побираться? Висеть на его шее нереализованной бесполезной единицей? — Отец… Леонид Васильевич, вечером бумаги будут у вас на столе. — Я надеюсь на это, иначе это были твои последние выходные, самостоятельный ты птенчик. Не успел опериться, как в стороны, как у попугая, перья полетели. Стыд. Стыд. Стоило бы мне испытать после услышанного. Закопаться по самые уши в дела, но как только за отцом закрывается дверь, я лишь раздражённо выдыхаю и откидываюсь в кресле, закуривая. Потому что как только я понял, как только дошло осознание, что и без долгого бега в сотни километров, без бесконечно потраченных усилий, без попыток забраться на гору ради Макса, я его получил — идти вперёд стало в разы сложнее. Цель, которая мерцала впереди сумрачной звездой, та, что манила к себе, та, что тянула вперёд сквозь тоску и боль на буксире, вдруг засияла ярче и стала ближе. Показалось, что бороться за неё стало проще. Мотивация пошла на убыль. Стыд… Должен бы появиться, ведь я и правда замахнулся чересчур высоко в самом начале пути, нахватал себе целую охапку всего, откусив от отцовского жирного пирога с разных сторон по кусочку. А он позволил. Теперь кто из нас виноват в неоправданно оказанном доверии? Я? Тот, кто начинает буксовать, ведь всё, что интересует по жизни — человек со звучным именем. Или отец? Который доверился мне, словно его нихуя и ничему жизнь не научила, словно уроки были даны зря, но он в меня зачем-то поверил? Поверил, вероятно, напрасно. Курю, пепел падает на один из договоров, глаза цепляются за аномально-высокую цифру, за цифру, которой тут быть не должно. Ей здесь не место, как и мне в этом кабинете. И можно было бы забить, его аналитики быстро найдут ошибку, развернут тут целый пиздец на весь чёртов отдел и выебут ровно каждого за настолько крупный проёб. Без меня разберутся. Но бумага оказалась на моём столе, в папке, за которую я должен перед отцом лично ответить. Та самая ответственность, то самое доверие, то самое… что делать мне теперь пиздецки не хочется. И борется внутри заскорузлая лень с заплесневелым капризным эгоизмом, что сучит ногами и призывает проебланить до вечера. С куда большим удовольствием пошерстить в интернете. Возможно, найти пару эскизов занимательных модификаций тела. Или записаться в салон/сауну, а потом припереться домой и дождаться заказанного Максом подарочка, чтобы провести часа полтора в сладкой дрочке по чёртовой веб-камере. Такая вот своеобразная сказочка для взрослых на ночь. И вот он… мой максимум: доступная дырка либо в жизни, либо онлайн. Шикарные перспективы. И прям интересно становится: как долго ему будет нужна моя пилингованная задница? Со светлой кожей ануса и упругим сфинктером — хоть на постер, чтобы показывать, как должна выглядеть идеальная жопа гея. Без пролапсов, без выворота кишок, без бесконечного геморроя и трещин. Ведь если хочешь вести полноценную половую жизнь в пассивной роли, то за «рабочим местом» нужно внимательно следить. Очень пристально. Не пренебрегая ни косметологией, ни множеством уходовых средств, ни в некоторых случаях пластикой. Повседневность. Рутина. Удовольствие обязывает. Почему для мозга пилинг не придумали до сих пор? Отшелушивать бы мешающие сомнения, просыпающиеся мысли и бесконечную тоску, которая изматывает и сбивает с курса. Отсеивать отвлекающее и мешающее концентрации. Складывать в отдельный ящик, прятать подальше, чтобы после, наедине с собой доставать и предаваться мучительной рефлексии. Но я в чувствах снова беспомощным сосунком тону, казалось ведь, что сумел подобрать блядские сопли. Казалось, что наметилась цель, что решил встать с Максом в один ряд, быть достойным. Казалось, что его признание, его бесценное кольцо, его безусловная любовь должны толкать вперёд, подбодрять, ускорять достижение личной вершины, чтобы после бросить всё к его ногам. И стать тем, кто вызывает гордость у своих. Зависть у чужих. Казалось. Сигарета раздавлена в пузатой хрустальной пепельнице, ноутбук снова с развёрнутой копией печатного документа. Я хочу проверить — ошибка лишь на бумаге или же была внесена в реестр намеренно, с надеждой, что у такого ушастого полудурка, как я, проскочит. Значит, внутри компании какая-то гнида пытается меня звёздно наебать. Именно меня, с отцом бы не рискнули. Отдел за мной закреплён не первый месяц, всё было более чем идеально, на первый взгляд. А вот теперь взгляд второй. И тут пиздец — абсолютный пиздец сидит и сверкает длинными ушами из кустов. Стыд. Теперь я его испытываю. И мне стыдно даже не перед отцом, которого могли бы слишком пиздато нагреть на приличную сумму и — не дай бог — подставить в чём-то ещё. Мне стыдно перед Максом. Стыдно заочно. Потому что если он узнает, как я пролетел в самом начале пути тупо из-за невнимательности, тупо из-за того, что поверил, что если всё так просто в руки идёт, значит, напрягаться особо не стоит. Решит, что я так безалаберно буду относиться по жизни ко всему. Что я его недостоин. И не поможет ни кольцо, ни отполированная задница, ни моё умение глубоко заглатывать и как блядь стонать. Любви не хватит, не хватит нашего безумия, если я буду просто бесполезным куском сраного слайма, который годен лишь для того, чтобы по члену размазывать. И по жизни я, как полноправный партнёр — кусок дерьма. И тогда он найдёт себе равного, пусть чувства будут не такими яркими, задница не настолько отшлифованной и сочной, а глаза — не кукольные стекляшки. Зато тот, другой, будет надёжной опорой и беспрекословно твёрдой стеной, осознанной взрослой и цельной личностью, способной не только щенком по следу волочиться, но и самому, расправив плечи, если потребуется, закрыть собой и вести. В реестре стоит ровно та же сумма. Челюсть сжимаю неожиданно сильно, злость пробуждается мгновенно, а ещё — желание всё исправить. Самому. Без посторонней помощи и точно без побега к отцу с визгами: «пап, меня наебали». В бумаги, хочу я того или нет, но всё же зарываюсь по самые уши. Зарываюсь настолько глубоко, сосредоточившись на том, чтобы концы найти у этого наёба, что не замечаю, как в кабинете освещение становится автоматически ярче. И на столе уже третья кружка кофе, принесённая услужливой девкой, нанятой отцом. Я настолько ныряю в рабочий процесс, что возвращаюсь в мир живых, лишь когда вижу внезапно всплывшую иконку видеозвонка от Макса, что мигает на весь чёртов экран, пряча за собой открытый файл. Обычно звоню я. — Привет. — Гарнитура всё это время и без того была в ухе. Откидываюсь на спинку, веду по кругу болящей шеей, слыша звучный хруст, и чуть морщусь. А с экрана ноутбука на меня смотрят прищуренные ртутные глаза. Красивый… В полумраке комнаты, сложив на груди свои цветные разрисованные руки, выглядит по-настоящему удивлённым и… вкусным. Явно ведь ожидал, что я тоже буду в постели, вероятно, ещё и с подарком, что он заказал. С подарком, что мне должны были привезти в офис — курьер с доплатой обещал на названый адрес доставить. А тут, вот он я, на, блять, работе. Ахуеть новости. — Куколка при параде? — приподнятая бровь, скользнувший между губ язык и заинтересованность во взгляде, которая смешивается с любопытством. — Вы только посмотрите: белоснежная рубашка, закатанные рукава, собранные небрежно волосы. Неужели ты был занят, и я тебя отвлёк? — Нравится то, что видишь? — Скажи да, пожалуйста, я так сильно не хочу быть офисной мышью в твоих профессиональных глазах. Хочу быть сексуальным всегда, всегда желанным и красивым. Твоим. — Слегка непривычно, — дёргает уголком губ, рассматривает более пристально. — Но вид у тебя… за рабочим столом… — делает длительные паузы, растягивает слова, дразнит. — Наталкивает на парочку очень кинковых фантазий. — Перегнул бы через стол и трахнул? Если бы мог… Если бы был рядом… — Усаживаюсь расслабленнее, чуть сползая на кресле, стараясь лениво тянуть слова, невольно копируя его интонацию, при этом дополнительную пуговицу расстёгиваю на груди, в камеру пристально глядя. Желай меня. Желай так сильно, скользи глазами по открывшимся ключицам и пытайся перебороть зуд в пальцах, что от нестерпимой нужды намотать на кулак мои волосы сейчас едва ли не болят. Пожалуйста. — Нет, я бы уложил тебя на стол спиной, свесил твою белокурую голову и поимел между припухших, мокрых от слюны, розовых губ. Глядя, как мой член двигается в твоём ребристом горле. Ты бы был застёгнут на все пуговицы, с натянувшейся ширинкой безумно узких брюк, ёрзал задницей и мычал, закатывая глаза. В то время как я светил бы голым торсом с задранной майкой и вставлял тебе в горло до самых яиц. — Звучит как план, — сглатываю, облизываясь и отмечая, как взгляд его по мне скользит и раскаляет в секунды. Потому что всё, что срывалось с его языка, звучит не просто как план, звучит как очень горячая, очень желанная мечта. Но губы я прикусываю, с тоской глядя на дверь, потому что домой добираться мне не менее получаса, если без пробок. Принять душ, и это уже почти час ночи. Немного поговорить, разогреться, потом сам процесс нашего интимного общения, желательно лёгкий перекус. И как итог: лягу я, в лучшем случае, в три, вероятнее всего — в четыре, вставать же придётся в шесть. Передо мной сложный выбор: Макс или сон. Выбор однозначный, абсолютно очевидный. Главное, чтобы в скором времени у меня не появились слишком красноречивые круги под глазами размером с кулак. Закончить я, естественно, нихуя не успеваю. Оставаться же в офисе на всю ночь — не планирую. Большинство хвостов удалось не без труда, но всё же обнаружить. Работа за пару-тройку часов целиком не выполнена, что и неудивительно, мне и без того пиздец насколько повезло, что заметил эту лютую хуйню, иначе… Закончить это дерьмо всё же нужно, я бы сказал — экстренно необходимо, и узнай отец, что, вместо того, чтобы довести до логической развязки настолько срочное дело, я собираюсь домой, и не для отдыха, а чтобы с огоньком подрочить, то моей карьере пришёл бы пиздец. Только отец не знает ничего. И это играет мне на руку. Сильно. Видеосвязь я отключаю, но на проводе продолжаю висеть. Разговаривать всю дорогу, пока еду домой, нам особо не о чем, пошло облизывать друг друга словами за спиной водителя, пусть тот и без того слышал слишком многое, как-то не с руки. Дрочить в салоне — тем более. Коробочку у секретарши забрать я всё же успел, и пусть пиздецки хочется вскрыть, но решаю дотерпеть до дома. Там точно не ювелирное изделие, не жидкость — значит, не парфюм, и не звенящее, не тяжёлое, странное… И что-то мне подсказывает, что это скорее подходит для наших игр на камеру, чем для чего-то там ещё. Роюсь в ноутбуке, который обещает скоро вырубиться, снова оказываюсь на паре-тройке открытых вкладок сайтов, которые рассматривал до разговора с отцом, и взгляд падает на фото татуированного парня. Темноволосый, до пояса оголён, и в сосках у него две аккуратные штанги. Красиво. Не впервые вижу подобное, ещё когда-то на базе заметил у Дока что-то отдалённо похожее. Но тогда рассматривать и заострять внимание не хотелось, да и Франц всегда пугал пассивно-агрессивным выражением лица, настораживал и всем своим видом давил, хотелось побыстрее исчезнуть. Но пирсинг… — Ты подозрительно замолчал, — Макс пытается, очевидно, подавить зевок, пытается взбодрить меня, ибо в тишине, в одиночестве в постели засыпает, пока я залипаю на чужие соски. — Сейчас кое-что покажу, — интригующе растягиваю слова, быстро сохраняя изображение и сбрасывая ему. — Красивое, — с этими словами жду его реакции. — Ты только что скинул мне фотку какого-то левого полуголого мужика? — Нравится? — спрашиваю, думая о тех прекрасных блестящих шариках, о том, как симметрично и потрясающе они смотрятся на красивом рельефе раскаченной груди. Как привлекают внимание к проработанной мускулатуре. Травмоопасно, конечно, особенно если часто и неаккуратно спарринговать, но будет лишь стимулом не попадаться под руку противника лишний раз. И в зеркале собой любоваться. — Нравится что? — звучит вкрадчиво и очень опасно, а я непонимающе хмурюсь. — Пирсинг, — быстро отвечаю, закуривая и распахивая окно. — Красиво, хочу себе. —Затягиваюсь глубже, полные лёгкие, и чуть ли не давлюсь от его рычания. — Соски? Серьёзно? — агрессивно звучит, едва ли не зло. А я снова затягиваюсь, скребу ноутбук по продолговатой клавише пробела. Слушаю его крайне внимательно. — Давай договоримся со старта, куколка, в этой семье животное с чернилами и железом — я. А ты у нас с молочной задницей, красивой ровной кожей, гладкой и сладкой, как попка младенца. И это не обсуждается. — Но это же красиво. — Всё ещё потерявшийся в ощущениях от его слов о том, что в этой «семье» с чернилами он… Семье. Он. СЕМЬЕ. Господи, блять. Почему это настолько сильно на меня воздействует? Почему в горле образовывается ком, а совершенно глупая, наитупейшая улыбка налипает на губы в темноте салона. Я совершенно обезоруженным придурком прикусываю себе большой палец, почти подпалив сигаретой волосы, потому что я самый счастливый ёбаный дебил во всём мире. Ведь я для него стал… семьёй? Словно второе по счёту его кольцо нас и правда окончательно соединило. Скрепило. Без штампов, без чужого вмешательства, без громогласных клятв перед кем-то другим. Ритуально соединило. Пиздец… Каков пиздец. Я в сопли, в блядские слюни, в ёбаное мясо от накрывающей эйфории. — Красиво, это когда я вижу на твоей коже из ярких цветов лишь метки, оставленные моими руками, моими губами и зубами. Никаких ёбаных чернил и лишних дырок в твоём теле. Если тебе так нравится, когда в сосках торчит по штанге, значит, я себе их проколю, будешь, блять, любоваться и играться с ними, как пёсик с игрушкой. — Я не пёсик, — фыркаю с глупой улыбкой, а внутри плещется удовольствие, сладкое, как патока, чувствую себя одурманенным им и пиздецки пьяным. — Ты что, пиздёныш, удумал: портить моё идеальное тело? — выдыхает, и слышно, как чиркает зажигалкой. — Моё тело, куколка, целиком моё, до последнего миллиметра. Я не хочу на тебе ничего из искусственных прибамбасов. И если сделаешь — сгрызу. — Ладно, — всё ещё улыбаюсь, затягиваясь и закрывая ноутбук. — Ладно, — выдыхаю тише и интимнее, — правда, сделаешь, просто потому что мне нравится? Даже несмотря на то, что не думал об этом ранее? — Правда, сделаю. — Спасибо, — это так сладко и терпко разом, что хочется от густоты сиропа захлебнуться, — любимый, — шёпотом, и его ответный выдох слишком шумно прилетает. А я упиваюсь реакцией, упиваюсь тем, что он поддаётся мне, и эти крупицы власти такие вкусные, такие драгоценные, такие показательные, что внутри довольно урчит сытая капризная сука. Мне нравится знать, что ради меня он способен сделать многое, едва ли не всё. Нравится видеть его горящий взгляд, чувствовать эту жадность, голод, необходимость. Как он ждёт, как терпит, как психует, но даёт мне желаемое. Нравится прогибать Макса, абсолютно не собираясь влиять более глобально, достаточно даже вот таких, вроде как незначительных мелочей, но они расставляют яркие акценты в наших отношениях и насыщают что-то глубоко внутри. Мне нравится то, как он рассматривает моё влажное после душа тело, когда я снова включаю камеру и специально медленно пропитываю полотенцем волосы, глядя ему в глаза, собираю капли по шее, плавясь под концентратом жидкой ртути, ощущая фантомные касания его пальцев. Специально двигаясь плавно, намеренно замедляясь, меняя амплитуду, пытаясь быть тягучим, как подтаявшая ириска. Томным для него. Я хочу, чтобы смотреть на меня было приятно, чтобы визуальная картинка устраивала полностью, чтобы каждая проработанная мышца в моём теле соблазнительно перекатывалась, и Макс видел перед собой свою гибкую, тренированную, идеальную куколку. Куколку, которую не может не хотеть, когда рядом, не способен сопротивляться мне и на расстоянии, куколку, которую заменить никогда не будет пытаться. Не будет даже думать об этом. Мне нравится, как сверкают предвкушением его глаза, когда я вскрываю подарок при нём, сдираю ленту, разрываю упаковку, раскрываю чёрную матовую коробку, где лежит чуть изогнутый вибратор. Анальный, разумеется, похожий на пробку: имеет фиксацию, бархатный на ощупь, приятного глубокого синего цвета. Не уникально, не шокирующее открытие — у нас было очень много разнообразных и по функционалу, и внешне игрушек. Здесь же разве что размер чуть больше привычного, и изгиб резче. Рельеф тоже у игрушки многообещающий. — Знаешь, в чём её основная фишка? — сочность хрипотцы его голоса настолько вкусная, что я с улыбкой прикрываю на пару секунд глаза. Макс выглядит предвкушающим и очень довольным. Как кот, который видит любимое лакомство: свежее, красивое и безумно аппетитное. Смотрит, готовый насытиться. Представляя и вкус, и запах, перекатывая его фантомные отголоски на языке, медленно облизываясь. А я стараюсь ради него. Стараюсь соблазнить, стараюсь быть его сладкой сукой, его голодной сумасшедшей куколкой, быть развратной блядью, чтобы по его коже скользили мурашки, а внизу живота нестерпимо тянуло. Я стараюсь ради него, и это приносит особый кайф. Макс же словно кладезь спокойствия. Остров невозмутимости. Без демонстративных выебонов, без карикатурной игры, без ненужных актёрских потуг. Он наблюдает очень внимательно, следит хищно и жадно, впитывает всё, что даю. Он смотрит-смотрит-смотрит, а после говорит вещи, щёлкающие меня по нервным окончаниям как мягкие плети. Он сводит меня с ума, даже не касаясь, описывая, что сделает с моим телом, как будет ласкать, изводить удовольствием, рассказывает в деталях, как именно — долго, изматывающе и много, безумно много собирается при встрече трахать. Макс одними словами заводит настолько сильно, что они лучше любой из прелюдий, он считывает мою реакцию настолько идеально, что увеличивает накал мгновенно, дожимая до нужной кондиции, и ни в коем случае не останавливается, даже если прошу. Он — чёртов садист, мой любимый мучитель — истязает и проводит по чувственной грани, выталкивая за неё раз за разом. Порой кажется, я просто не выдержу, не выдержит тело и разум… Но я ни на что не променял бы ни минуты с ним наедине. Даже вот так. Потому что ровно каждая пиздец, насколько важна. — Нет. Из очевидного здесь вибро, возможно, приличное количество режимов. Пульсация или поступательные движения, нагрев? — строю ряд предположений, и всё из перечисленного мы уже пробовали, потому, в чём особенность данной модели, пока не пойму. — Дистанционное управление, — проговаривает по слогам, чуть дёрнув бровью. — И я сейчас не о том прекрасном маленьком пульте, что был у виброяйца, которое валяется у меня в шкафу. Я про реально дистанционное управление через приложение. Стоит лишь синхронизировать игрушку с устройством, — показывает свой телефон, прокручивает его между пальцев с настолько предвкушающим выражением лица, что я прищуриваюсь с любопытством, — и ты будешь в моих руках… — Тише, сочнее, слаще… Он соблазняет меня, скользя кончиком языка по острому клыку, по алой нижней губе, по уголку рта мимолётно, а у меня мурашки бегут. — В твоих руках? — тон в тон спрашиваю, жадно слежу за его лицом, на автомате ловлю пальцем сорвавшуюся с волос каплю, что упала на грудь и начала скатываться ниже, попав в фокус его внимательного к мелочам взгляда. — Фигурально выражаясь, — расплывается в совершенно плотоядной ухмылке. — Хочешь быть в моей власти? — Какой глупый вопрос, и вместо ответа — пристально на него смотрю. Смотрю, и без слов от одного лишь установленного контакта кожа начинает стремительно нагреваться, всё моё тело неумолимо отзывается и тянется к нему, всё моё существо стремится. — Вставляй, — одними губами проговаривает, прогибая бровь, и этот дерзкий жест бросает мне невербально вызов. Смотрит так многозначительно, медленно демонстративно моргает, ещё медленнее языком изнутри по щеке ведёт, натягивая её, видя, как пристально слежу я. Как пристально следит он, с неприкрытым интересом, когда обрабатываю игрушку специальным спреем, а после жидкостью. Протираю её, принюхиваюсь к запаху новизны. А после густо смазываю гелем на водной основе. Сначала изогнутую пробку, после — собственную задницу. Изнутри… Пальцами. Медленно, очень медленно и старательно, очень густо, так, что смазка стекает по бёдрам, и всё крупным планом лишь для него. Удовольствие отзывается приятным давлением внутри, простата короткими импульсами тока запускает короткое замыкание в теле, набухает под твёрдым нажимом подушечек, а мои глаза прикрываются сами. Смазываю, увлекаюсь, но руку, даже когда хрипло запрещает продолжать — не убираю. Целую бесконечно долгую минуту. Мне нравится, как он рычит, пока во мне двигаются мои же пальцы, как обещает наказать за непослушание, как грозится довести до истерики игрушкой. Грозится-грозится-грозится. Но… — Чтобы наказать, тебе придётся приехать, — слетает с моих губ, когда поворачиваюсь к нему, одним слитным движением в себя игрушку ввожу, со старта чувствуя, как сильно и чертовски правильно она давит на простату, давит едва ли не до боли. Присаживаюсь, широко расставив ноги и упираясь руками за своей спиной. Обманчиво расслабленная поза, обманчиво расслабленный он. Пока не включается чёртово вибро, что простреливает от копчика до самого мозга, а пальцы сжимаются сами, комкая от неожиданности простынь в руках. Пиздец. Не в новинку. Испробовано было нами огромное количество девайсов: баловаться в постели с чем-то подобным уже привычно, едва ли не обыденно. Но мощность, с которой игрушка ударяет по простате, заставляет задышать глубже, чаще, уже не настолько уверенно всем своим видом демонстрируя, что вряд ли тут меня что-то удивит. — Условия? — Пока могу связно говорить, спрашиваю, готовясь к занимательной игре. Потому что с ним всегда, чтобы что-то получить, что-то желанное до дрожи, нужно что-то суметь выдержать. И в процессе это будет казаться полным пиздецом: когда подыхаешь в прямом смысле слова от кайфа, тонешь в удовольствии, мечтая, чтобы мгновение никогда не заканчивалось, и в то же время готовый отдать всё, что имеешь, лишь за возможность просто кончить и пытку прекратить. Такие игры всегда очень сильно изматывают. Но они потрясающе прекрасны. Неповторимы. Особенно когда смотрит он, когда он руководит моим телом. — Пятнадцать минут до первого оргазма, и я дам тебе что-нибудь в ответ. — То есть, чтобы ты кончил для меня на камеру, нужно как можно дольше не кончать мне? — Люблю, когда в твоей кукольной головке скрипят шестерёнки. — Они скрипят там всегда, — фыркаю, чуть сморщив нос, те самые капризные мелочи, что он обожает, я вижу это по блеснувшей искре на дне ртутных глаз. Ему нравится, ему нравится… нравится-нравится, как я изображаю глупую куколку, капризную суку, сладкую и ради него торгующую белоснежной кожей задницы вот так, на камеру. Мы больны нахуй. Мы оба пиздецки больны. Друг другом. Не жаль. Не жаль, когда он снова нажимает без предупреждения, а у меня зубы впиваются в щеку изнутри, я в ахуе от интенсивности режима, что он выбрал со старта, потому что такую стимуляцию очень сложно выдержать хотя бы минуту и не завопить мартовским котом на всю квартиру. Через три я буду скулить как слабовольная мразь и умолять позволить коснуться члена и всё закончить, просто отпустить своё тело и залить тут всё к хуям и секретом, что выдоится из простаты, и спермой. Мы только начали, а я уже понимаю, что с этой новой хуёвиной обкончаюсь до обморока, особенно видя его хищную улыбку на алых губах. Довольную просто пиздец, словно он получил подарок вместо меня. А может, так и есть… — У тебя проблемы на работе? — внезапно спрашивает, а я пытаюсь от нарастающей вибрации внутри не ошалеть, промаргиваюсь, всё быстрее дыша, сосредотачиваюсь на ускользающих из головы мыслях. Прекрасно понимая вопрос, не знаю что ответить. — С чего ты взял? — последнее слово срывается стоном, ногти по простыне скребут, внутри так мокро и вязко, что стоит поёрзать, как я чувствую скольжение игрушки ещё глубже, и распахиваю рот от удовольствия. — По собственному желанию ты бы не стал там торчать до полуночи. — Может, я завёл себе маленького тощего любовника, тренирую на нём чувство превосходства и прокачиваю гордыню, самоутверждаясь на заведомо зависимых и слабых, — не знаю, как у меня получается проговорить то, что отскакивает от зубов скороговоркой. Не понимаю, что и зачем включается внутри, играть на ревности и чувстве собственничества друг у друга никогда не хотелось, но как только открываю глаза и встречаюсь с Максом взглядом, окатывает горячей волной, словно в кипяток швырнуло и окунуло с головой, утопило там нахуй, проварив в мгновение, и мясо начало сползать, оголяя кости… огромными шматами. Несмотря на его плотоядную ухмылку, несмотря на расслабленность вида, я вижу этот потусторонний вспыхнувший огонь, и, блять, это просто ахуительно. То самое неповторимое ощущение моей над ним власти. Влияние даже настолько демонстративной, грязной игры. Мы ведь оба всё понимаем. Понимаем… И это потрясающе. Просто, блять, потрясающе. И он весь потрясающий. — Дразнишь или слишком в себя поверил? — Точно не это я ожидал в ответ, не настолько спокойно, ведь хотелось рычания… шипения, дерзости, а не самоуверенной расслабленности, но вида не подаю. — Нет, но сегодня на камеру кончишь и ты. — Или же ты будешь скулить и умолять, — хмыкает и увеличивает мощность, а у меня, нахуй, дар речи пропадает, я лишь беспомощно постанываю, сведя брови на переносице, запрокинув до щелчка голову и крупно дрожа. Больно и хорошо. Стимуляция бесчеловечная, с такой мощностью, как он включает, я скоро настолько синхронизируюсь, что весь последующий день будет казаться, что чёртова игрушка затерялась внутри. Чего он, похоже, и добивается. Только мысли становятся всё более неподвластными мне, всё более вязкими, всё больше контроля к нему в руки перекочёвывает, и он, сука, это видит. Чувствует. Всегда умеет подбираться с лёгкостью к грани. Идеальный мой. Идеальный и самый лучший. — А маленькому и тощему, несуществующему или реальному, неважно, передай, что я задницу его — для начала, а после и голову — разнесу, если на куколку мою будет слишком смело покушаться. — Разнесёшь? — В мясо и кровь, — шепчет, а у меня мурашки вдоль позвоночника скользят, прогибает от его голоса, прогибает от смысла, от него всего нахрен гнёт. — Похотливая сука моя, — гортанно и сочно, густо обволакивает, и плевать, что наушник немного искажает его голос. Плевать, потому что я теряю остатки адекватности, с трудом приоткрывая глаза. Член стоит каменно, с него вязко тянется ниточка смазки, пока что прозрачной, но я знаю, что скоро она станет куда более мутной. Он блядски выдоит меня до капли, я вижу это в чернеющих глазах напротив, он будет пытать меня, пока я не потеряю всё человеческое в облике, превратившись в кусок подрагивающего беспомощного желе, с одним лишь единственным желанием — кончить: он может, он так делал не раз. И делает снова. Каждый десяток секунд дается мне всё сложнее, дышать выходит урывками, тело дрожит, мышцы на животе так сильно напряжены и сокращаются, что мне кажется — я превращаюсь в чёртову пружину. Наслаждение утрамбовывает, взгляд его пытает, а у меня в очередной раз не хватает сил ни сопротивляться ему, ни терпеть. — Не смей себя трогать, — один лишь хриплый рык останавливает, рука на чистых рефлексах обратно отдёргивается от члена, и пусть это практически причиняет боль… но ослушаться его, как пойти войной против бога. Как начать захват его мира. Как пробовать плыть против течения, как занырнуть внутрь волны и пытаться выжить, вместо того чтобы её покорить. Мне хорошо, мне отвратительно прекрасно: внутри всё горит, словно под кожей раскалённые угли, а по вискам скатываются капельки пота. Задницу жжёт, задницу и весь низ живота словно проткнули насквозь. Концентрат ощущений зашкаливающий, это настолько мощно, что хочется сбежать, потому что тело не выдерживает. Я не выдерживаю. Не могу, блять. Но терплю. Терплю под его взглядом. Терплю и позволяю. — Хочу в твою горячую растянутую задницу, чувствовать, какой ты влажный от смазки, какие шёлковые, какие нежные стенки внутри, погладить их пальцами, обласкать каждый миллиметр. — Боже… — Да… — одними губами, и следом вскрик, по животу стекает секрет, простата выдаивается, как будто я семенной, сука, бык. Но как же кроет. Как же травмирует меня это. Травмирует до ахуя. — Моя сладкая сука, — шепчет, пока я захлёбываюсь вдохами, а по телу волнами шарашит удовольствие, кажется, стоит лишь коснуться члена и я кончу до потери сознания. — Самая сладкая, — повторяет, смотрит обжигающе, смотрит и ведь не делает же ничего. С ухмылкой довольной, сытый и возбуждённый, даже не пытается себя трогать, пока меня тут под разными углами гнёт. — Целый чёртов тюбик я бы влил в тебя. Чтобы, когда медленно буду входить, смазку изнутри выдавливало с хлюпающими звуками. Я бы взбил её в тебе до состояния пены, я бы трахал тебя долго, с оттяжкой, выходя полностью и натирая припухшие края головкой. — Каждое слово впивается в поплывший мозг клещами, каждое слово меня ментально натягивает, он имеет меня сейчас игрушкой дистанционно, и ровно также интенсивно — образами и хриплыми фразами. — Я бы трахал тебя так долго, что у тебя горело бы всё внутри. Тебе начало бы казаться, что задница раскаляется, что её разрывает на части, что чувствительным стал каждый миллиметр. — Господи… — одними губами, беспомощно прогибаясь, упав на спину, упираясь затылком, так сильно прогибая шею, что простреливает в затылке. — Дай мне кончить, — прошу, поджимая на ногах пальцы, прошу, разглядывая тёмные цветные пятна под веками, а в голове шумит, и писк нарастает. — Нет. — Пожалуйста, — смотрю сквозь влажные ресницы, выхрипев беспомощно, когда он начинает играть с режимами поочерёдно, то увеличивая мощность, то сбрасывая до терпимой и плавной. А это, сука, ещё хуже, это невозможно выносить, у меня весь живот уже липкий и влажный, из члена течёт, словно кто-то открыл сучий кран, а я всё никак не могу нормально, полноценно кончить. Я всё никак не могу успокоить тело. Я просто схожу с ума. — Минута, и мы кончим вместе, обещаю. — Я не выживу. Я не выдержу, у меня уже дрожит каждая мышца от ахуя внутри, я весь дрожу и покрываюсь потом, а в голове пьяно и мутно. — Макс, — шепчу, перехватывая его взгляд, тянусь к члену, а он отрицательно покачивает головой, смотрит так горячо и страстно, так нежно, купая в любви и желании, что мне дурно ещё больше. — Не издевайся надо мной, я так хочу к тебе, — облизываю пересохшие губы, вижу, как что-то меркнет в его глазах. Меркнет знакомо. Но вместо того чтобы говорить о том, как подбирается даже в такие моменты тоска, он стаскивает с тела простынь, позволяя рассмотреть собственный, гордо вздымающийся член. Медленно оглаживает его, начав от поджавшихся яиц, вдоль ствола ведёт, натягивая сначала крайнюю плоть на влажную от смазки головку, а после оголяя её. И вид его татуированных пальцев вокруг потрясающе красивого ствола — полный пиздец. То, как он неспешно, позволяя насытиться картинкой, насытиться влажными звуками, ласкает себя, подталкивает меня всё ближе к краю, теперь не запрещая кончать, но одним лишь взглядом умоляя подождать и сделать это вместе. Включает настолько слабую вибрацию, в сравнении с теми режимами, которыми изводил долгие минуты, что я просто поддерживаю градус желания, не пытаясь без него перешагнуть за грань, пусть теперь и могу. — Я люблю тебя, — смотрю на него, словно впервые вижу, смотрю и не могу поверить, что это не мираж, что не обман зрения, что не приснилось. Что это и правда его рука скользит по члену, что это и правда он. Что именно его головка алеет, налившись кровью, а татуированные пальцы скользят по ней, сжимают с усилием, и рука, та самая рука, с той самой надписью о шее, сжимает не мою глотку… сжимает каменный стояк, полирует его, выдавливая изо рта Макса хриплые полустоны. — Я так сильно тебя люблю, — подползаю лицом к экрану, вжимаясь членом в простынь вот так, на животе, обезумев от удовольствия, под лёгкую вибрацию в заднице трусь, не смея даже моргать лишний раз. — Так сильно люблю, — одними губами, жадно вдыхая, словно уловить смогу его запах, приподнимаясь на руках, вытянувшись, когда он запрокидывает голову и ускоряется. Господи, боже… Демон. Чистокровный, самый порочный и прекрасный, самый терпкий и вкусный, просто самый. И от понимания, что всё это моё, всё это для меня, внутри коротит каждый нерв, каждое ощущение, внутри блядская вакханалия и многотонная тоска, которая давит, ведь он далеко, а как же хочется коснуться. — Так сильно люблю, — повторяю, как в бреду, и когда он снова встречает мой взгляд, облизывается, сдавливая член у основания, нажимает вот так, не мигая, на ёбаную кнопку, сменяя режим — выгибаюсь и с крупной дрожью сдаюсь… не в силах выдержать. Не в силах бороться. И начинаю кончать, вжимаясь в простынь, напитывая её спермой, пытаясь удержать его взгляд, пока бёдра от сильнейшей стимуляции почти конвульсивно вздрагивают, а из горла вылетают хриплые стоны. Я смотрю, как из члена его выстреливает вязкая сперма, я смотрю, как он даже не пытается додрачивать, он позволяет смотреть, как член его дёргается от каждого толчка, как он изливается невероятно красиво, позволяет впитывать то, как он наслаждается и никуда не спешит. А меня ведёт. Меня убивает это зрелище, и будь он рядом, я бы подполз и начал слизывать со всех поверхностей солоноватые капли, я бы вылизал его пальцы, его ладонь и бёдра, я бы ласкал напряжённый живот, член и яйца. Я бы вымыл его как кот, не пропустив ни участка, и благодарно тёрся лицом, потому что это было бы честью. Но он далеко. Он далеко, и от этого мне больно и тошно. И даже понимание, что мы сейчас как никогда, по факту, близки, между нами всё, как никогда, понятно и стабильно — не успокаивает. Потому что чёртово расстояние — дерьмо. Абсолютнейшее, ёбаное дерьмо. Я не хочу без него спать, не хочу без него просыпаться, не хочу трахать себя высококачественным силиконом. Я хочу его внутри. Всеми возможными способами. И под язык в том числе, а ещё внутривенно. Я хочу его, хочу до одури, до истерики, которой начинает накрывать. К которой я приближаюсь слишком быстро под внимательным взглядом ртутных глаз, что наливаются мерцающей лазурью. Он молчит, не пытается стабилизировать или успокаивать, вероятно, чувствуя ровно то же самое. Мне плохо без него. Ему плохо тоже. И я не знаю, что здесь ещё можно сделать, кроме как поднести к губам своим подаренное им кольцо и просто поцеловать, вот так, молчаливо ответив, что… да, я тебе верю, и да, я знаю, что ты ждёшь, значит, я, вопреки всему, преодолею расстояние и вернусь. Я перешагну любые препятствия, я буду стараться всего быстрее достичь, понимая, что есть тот, кому хочется меня ждать. Кто не может иначе. Мне плохо. Нам обоим не просто плохо — хуёво. Макс выглядит уставшим, успев вытереть салфетками следы спермы и смазки, ждёт, пока я быстро ополоснусь и, наверное, хотел бы уже попрощаться, но я не могу его так просто отпустить. Сегодня не могу. — Останься со мной. — Ложусь набок, смотрю в камеру, вот так, вытянувшись возле ноутбука на кровати, натянув на голое тело плед. — Просто оставь камеру, это неравноценно, но хотя бы так мы сможем спать вместе. Хотя бы так я буду чувствовать, что ты ближе. — Романтика? — с лёгкой улыбкой спрашивает, но не протестует. — Я скучаю по тебе, — выдыхаю и наблюдаю, как он тянется куда-то за пределы обзора, что-то цепляет рукой, и в поле зрения появляется флакон с моими духами. Один нажим на дозатор, пальцами по запястью, и он вдыхает вот так, глядя на меня. Пока я покрываюсь мурашками от интимности происходящего. Оглядываюсь в поисках его парфюма, зная, что оставлял тоже где-то у кровати, и когда нахожу, повторяю его жест. Мы не говорим больше ни слова, просто пытаемся уснуть, временами встречаясь взглядом из-под ресниц, когда глаза приоткрываются сами, чтобы убедиться, что второй всё ещё здесь. И в этом столько надрыва, столько близости, столько разбуженной нежности, что за грудиной щемит до боли. То, как вздрагивают его пальцы, когда сон завладевает им. То, как он неспокоен, как хмурится и мечется, а грудь вздымается всё сильнее. А я не могу от него оторваться. Наблюдаю, жадно ловя каждую перемену мимики. Тело просит отдыха, телу он нужен, у меня впереди тяжелый день, в течение которого нужно разобраться со слишком многим. Дела не станут ждать, отцу нужны результаты, я не могу бесконечно проёбываться раз за разом. Но сейчас он перед моим лицом. Такой красивый, что весь остальной мир хочется поставить на паузу, протянуть руку и мистическим образом, как через волшебный портал — сквозь монитор — к нему попасть. Просочиться сквозь пиксели, сквозь всемирную сеть, расщепиться и перелететь микрочастицами по воздуху. Я не могу от него оторваться, и когда будильник звенит, быстро отключаю, чувствуя, как заходится сердце в страхе, что я Макса мог разбудить, когда он, наконец, задышал спокойнее, и черты лица разгладились, сделав его моложе и ещё невероятнее. И уходить от него не хочется, но я быстро принимаю душ, быстро же делаю себе тосты, таская с собой ноутбук. Завтракаю на бегу. Потом прыгаю в машину к водителю и, лишь оказавшись на рабочем месте — вынужден отключиться, потому что не могу позволить кому-либо заметить его на рабочем столе моего компьютера, где дохуя конфиденциальной информации. Я бы хотел продолжать наблюдать за ним, увидеть, как он проснётся, как сделает первый глубокий вдох, как вытянет руки выше головы и прогнётся. Я бы хотел быть тем, с кем он начнёт свой день. Только не судьба. Не сегодня. Не сейчас, по крайней мере. И нажимать на сброс вызова почти физически больно. Нажимать не хочется от слова «совсем». Но довлеет пресное и остопиздевшее «надо» над моим капризным «хочу». *** — Удивлён, что видишь меня? — приподнятая бровь, тень усмешки и золотистые глаза Рокки в момент, когда в моих руках почти прекращает своё биение чужой пульс. — Ты не уникален в своём старании всё решить грубой силой, когда осознал, что на неё способен. И тебе удалось бы всё завершить, если бы ты выбрал осторожность, аккуратность и ювелирность. Но проще ведь двигаться по прямой, это быстрее, и цель достигается в кратчайшие сроки. Вилять зигзагами, запутывать и не оставлять следов — сложнее. Мне, с занесённой рукой над окровавленным лицом, с шарашащим в висках пульсом, с бурлящим внутри адреналином довольно сложно понять посыл, что он вкладывает в слова. Мне сейчас в принципе сложно что-либо понять, потому что та алая пелена, которая затянула глазницы после вычитки очередной папки, та пелена, что как в мыльный пузырь в себя всосала и начала повелевать решениями, не желает отпускать. Я узнал, кто конкретно стоит за моим звёздным проёбом, кто пытался натянуть меня как сову на глобус, кому было край как пиздато стоять и, засучив рукава, в курилке хвастаться и амбициями, и возросшей прибылью, и выгодными договорами с не шибко умными поставщиками. Ведь иногда грязь допустима — парой капель на носках туфель, парой цифр в официальных бумагах, парой росчерков необходимым людям… Потому что результат важнее. Потому что в конечном итоге оценят. Потому что иногда смелость перерастает в безрассудство… Я узнал, что хуйло это начало у меня под носом проворачивать свои многоступенчатые схемы, особо даже не пытаясь скрываться, и всё, что я смог сделать, всё, на что меня хватило в плане конспирологии — вытащить уёбка с подземной парковки, понимая, что мне просто позволяют это сделать, что люди отца наблюдают и не вмешиваются, пусть и могли бы. Что они держатся на расстоянии, пока я, вырубив чётким ударом по затылку самонадеянного уёбка, решаю его отвезти на один из новых объектов, который в данный момент даже не охраняется толком, и работы там пока что не ведутся: полуразрушенное здание на окраине Центра, где есть лишь отсыревшие нахуй и все в плесени подвалы, а ещё старые кирпичные полуразобранные стены. А из звукового сопровождения — крики птиц и шорохи грызунов, да стоны то тут, то там железных балок и оконных каркасов, висящих на честном слове. Мне позволяют. Это и радует, и унижает одновременно. Потому что показывает в очередной раз, как много власти отца над моей жизнью, как много её, и как бы ни стонало в протесте всё внутри, как бы не сопротивлялось и не вставало в бунте… это не прекратится. Мне позволяют. Стоило бы радоваться, но лишь сильнее раздражает. Хотя это как раз даёт уверенность, что любую из моих ошибок своевременно исправят и подчистят «хвосты». Что некоторые ситуации просто смоделированы во имя какой-то цели, порой мне даже неизвестной. Что не всё однозначно. Что существуют, существовали и будут продолжать своё существование множество грёбаных, бесконечных проверок. Пока доверие ко мне не возведётся в абсолют, а с моим текущим уровнем… оно, возможно, не возведётся никогда. Мне позволяют. И стонет уёбище под моими ногами на земле. Пытается стонать, смятым в мясо ртом особо не настонешь. Парочку зубов сплюнуть он уже успел. Прикончить его я мог ещё до прихода Кваттрокки с лёгкостью, тут особо и стараться бы не пришлось: всё, что смог придурок — дважды попасть мне по рёбрам. Смазано и слабо. Кто бы ни наблюдал за нами, вмешиваться не спешил, вероятно, в силы мои — или неоправданно сильно, или же, наоборот, обоснованно — веря. Потому что ублюдок, скулящий у моих ног, качается явно лишь для того, чтобы перед шлюхами своими красоваться в постели. Не ради достойной физической формы. Потому и вреда нанести не смог, даже пытаясь… А пытался он слабо. Прикончить я мог его давно, но агрессия в сторону подобных вывертов душит, как и разочарование в себе же, потому что допустил подобное, а обязан был раньше заметить. Как и неоправданная надежда, что у меня получится вызреть во что-то стоящее. Обманчивое ощущение собственной значимости… ведь всё равно под присмотром, как дикое животное в огромном вольере. Сколько ни разгуливай, мнимое чувство свободы остаётся лишь мнимым чувством, а свобода фальшивой. По факту, я себе как не принадлежал, так и не принадлежу. Принадлежать же вряд ли буду. И эти совершенно ублюдочные вещи наслоились друг на друга и вылились вот в эту показательную истерику. В насилие, которого можно было избежать, и решить вопрос стопроцентно иначе. Отец бы иначе решил. И плевать, что запечатлеть мой срыв могут лишь стены, впитывающая кровь земля и безоблачное небо над головой. Да цепные отцовские псы — молчаливые снующие по углам тени. Я мог его уже прикончить, и от этой мысли мне ни холодно, ни жарко. Мне всё равно. Интересно лишь, как так совпало, что Максимилиан появился в Центре настолько вовремя. Именно он оказался поблизости. Именно у него нашлось время проследить. В совпадения я в своей жизни перестал верить. — Будешь отговаривать и убеждать в том, что стоило дать разобраться взрослым мальчикам вроде тебя? Пока мне принесут очередной слюнявчик и подотрут измазанную жопку? Бебиситтер снова в деле? — голос хрипит, в глотке успело нещадно пересохнуть, пелена с глаз смывается видом крови на собственных руках. Алым заливало глазницы, теперь алым залита земля. И есть в этом что-то настоящее. В мире постоянной фальши, вероятно, лишь кровь и осталась из неизменного. Кровь и боль, а любовь между ними заняла почётное место. — А ты её измазал? Повернись — посмотрю, — хмыкает многозначительно. — Нахуй иди. — Не люблю подобные жесты, но на землю сплёвываю как типичное быдло. Белоснежная с утра рубашка, хрустящая и стоившая несколько сотен, сейчас с небрежно закатанными рукавами и забрызгана каплями крови. Судя по стягивающим ощущениям… в крови не только мои руки вместе с поблескивающим кольцом, но и лицо, шея. В потёках крови туфли, брюки. Я весь в ней. — Восхитительное умение быстро реагировать в одном, но не уметь анализировать в другом. Ты, правда, подумал, что в настолько крупной корпорации, как у твоего отца, подобное осталось бы незамеченным? Что лишь через одну-единственную пару глаз, глаз относительно новых, пусть и перспективных, будут проходить настолько крупные суммы, настолько сложные схемы, настолько хитровыебанные контракты? Свят, ты не мог так феерически ошибаться. — Я, может, во многом и неопытный, но не слепой, Максим. — Это радует. — Ой ли?.. — Вопрос улетает в пустоту. Вопрос тут, по сути, не нужен. Очередная проверка. Своего рода экзаменационная работа или же просто спонтанный зачёт. Очередная попытка снова поставить меня раком. Попытка собственного же отца. Охуенно доходчивая попытка показать, что даже видимость контроля в моих руках контролем, по факту, не является. И являться не будет. Я как сучий актёр отыгрываю написанный для меня заранее сучий сценарий. Одна из марионеток слаженной системы — если сломаюсь или проебусь, подхватят, и всё будет двигаться дальше. Потому что нет незаменимых шестерёнок в бизнесе великого Басова. Всегда под рукой несколько экстренных замен, ещё более выносливых, и в разы пиздатее предыдущих. У него здесь не безрыбье — безрыбьем именно я мог бы быть. У него сплошной пласт из профи разных мастей. Матёрые псы, акулы, церберы и прочая живность. Один бьётся за главный финансовый ресурс — деньги. Другой отбивает от бизнеса зубастых уёбков, вытравливая и втирая их в землю кровоточащим фаршем. На всех фронтах ведутся работы. И там, где прозрачно и чисто, и там, где всё давно потонуло в крови. А я — форменный дебил, которого жизнь ничему не учит. Замахнулся на место рядом с Фюрером. Размечтался стать равным, при этом проёбываясь под носом у отца даже в просто показательных ситуациях, где разыгран спектакль на несколько персон. Не более. Это всё не сможет подмочить мою репутацию, которой в принципе и без того всё ещё нет. И вряд ли с такими выебонами с обеих сторон будет. Это всё не выйдет за пределы очень узкого круга. Это забудут через несколько лет, мол, наследник набирается опыта, и ошибки — норма. Это всё не повлияет глобально. Но оно кромсает меня изнутри. Показывает, насколько я небрежен, насколько, даже имея знания… неполноценен, насколько лучше мне нужно стать. — Догадался? Хорошо. — Достаёт ствол, прикручивает изящно глушитель, и в каждом его движении есть тот самый особый флёр, которого мне так хочется достичь. Пафос. Оправданный. Пафос, права на который у меня пока что нет. Делает два глухих выстрела, попадая ровно между бровей, прерывая навсегда пульс кровоточащей твари у моих ног. — Он действительно пытался играть слишком грязно, и думал, что умно. Но твой отец любит какое-то время наблюдать, взяв контроль над ситуацией в свои руки. Наблюдать, как кот, за зарвавшейся и слишком смелой мышью. И с твоей ли помощью, моей или чьей-то ещё, он бы его убрал. Рано или поздно. Если посчитал бы нужным. Ты внёс свои коррективы в планы. Это, с одной стороны, лишнее, с другой стороны — твоя инициатива пришлась ему по вкусу. Но ты должен именно в этот самый момент запомнить, что решать подобным образом вопросы, лично решать, не всегда правильная тактика. Как и не всегда стоит рубить с плеча. Иначе у вас так штата не останется, потому что, порывшись в грязном белье ровно каждого высоко стоящего сотрудника, можно найти занимательные вещи и ровно за каждую из них, при желании, уебать. — Хватит воспитывать меня как неоформившегося, беспомощного, тупого щенка. — Я не воспитываю, Свят, я советую. И не для того чтобы унизить или принизить. А потому что мне нравится, как работает твой ум, мне нравится, как ты делаешь выводы, мне нравится, каким ты стал, каким ты стать пытаешься. Я вижу огромный рост и аналитических способностей, и физических. Ты прокачиваешь себя, ты тюнингуешься как дорогой спорткар. Но ты спешишь. А спешить не стоит, тебя никто не гонит в спину. — Себя в спину гоню я. Руки измазаны, попытка прикурить заканчивается тем, что зажигалка из влажных от крови пальцев выскальзывает, потому перед носом появляется рука Рокки. Щелчок раздаётся эхом в полуразрушенных стенах, где-то срываются птицы, я же затягиваюсь в полные лёгкие и вглядываюсь в раскинувшийся город, что просматривается во все стороны, как на ладони. И что-то концентрированное затапливает грудь. Безнадёга. И понимание, что так просто меня из всего этого никто не отпустит. Никто. Никогда. Даже в моём прежнем состоянии не собирался меня отпускать. Не было бы Макса, был бы кто-то другой. Это даже не поводок, а крепкая титановая цепь с огромными драгоценными камнями, и блядский ошейник, от которого она тянется, был, есть и будет всегда. Я грёбаный принц и наследник кровавой империи. Я не могу, даже разъебавшись в лепёшку, из всего этого уйти. Не стоит даже пытаться. Меня вернут обратно. Меня всегда будут возвращать. И понимание этого сейчас впервые настолько ярко и настолько осознанно меня накрывает. Из этого всего нет выхода. Нет. Я могу пытаться себя убеждать в том, что найду тот самый рычаг, волшебную кнопку, нажав которую, получу послабление. Что отец сжалится и разрешит жить так, как я бы хотел. Жить там, куда сердце стремится. Жить с тем, кому оно принадлежит. Я могу заниматься самообманом, могу закрывать глаза на лежащую на поверхности истину: ни сбежать, ни скрыться мне просто не позволят. У меня огромные преимущества перед большинством живущих, у меня всегда будет подушка безопасности, защита и неисчерпаемые ресурсы. Но никогда, никогда, никогда не будет полной свободы. Свободы нет даже у моего отца, у короля этой империи. Свободы нет даже у него. О чём тогда говорить мне? Всего лишь блядскому наследному принцу… — Ты разве не должен заниматься делами базы? — Поворачиваюсь к нему резко, силой заталкивая разбушевавшиеся эмоции поглубже. Всё это редкостное дерьмо никуда от меня не денется, и решать что-либо, страдать и выламывать себе пальцы смысла нет никакого. Изматывать и без того разъёбанную нервную систему нет никакого желания. Наслаивать на и без того разгулявшуюся в полный рост безнадёгу и тоску ещё и ощущение беспомощной злости и неизбежности — лишнее. — Я тоже по тебе скучал, Басов. Ты настолько сентиментален и так умеешь дружить, что я до слёз тронут. — Протягивает мне полулитровую бутылку с водой и платок. — Для подобного, — кивает в сторону остывающего трупа, который эмоций не вызывает даже минимально, — есть рабочие руки исполнителей, никак не твои. Раз ты крутишься внутри системы, раз ты всё чаще мелькаешь на глазах важных людей, раз отец позволяет тебе стать медийной личностью, значит, к тебе вскоре будут наведываться интервьюеры, пиар-менеджеры и множество разномастных специалистов, и твой образ должен быть буквально безупречным. А наследник, который готовит огромный благотворительный проект и реабилитационный центр такого размаха, сбитыми костяшками рук и следами крови на огромном голубом бриллианте никак в эту картину не вписывается. — Колокольчик на шею, как цирковой собачке, повесите? — Ты же сам захотел влиться. Ты же попросил себе долю. Ты вклинился в уже устоявшуюся систему, втиснулся и забрал несколько кусков, начав свои перестройки, начав копошиться и замедлять процесс. Продолжал бы тогда сидеть на попе ровно, на заднице и нихуя дальше собственного носа не соваться и не вникать, пока насильно не окунула бы жизнь. А она та ещё сука, любит делать это с размахом, лишая варианта сбежать. Спрятался бы в свой тёплый, махровый, мягкий угол и не отсвечивал… раз начинаешь пасовать в самом начале. — Я не пасую. — И что же, по-твоему, ты делаешь? — Мне не нравится отсутствие выбора. — Его нет ни у кого из нас. Жаль, что ты это сразу не понял. — А что я должен был понять? А главное, как? — Сигарета снова налипает на губы, волосы ерошит недружелюбный ветер, а по коже бегут противные мурашки. — Понять, что родился в клетке? — хмыкаю почти без эмоций. Сначала эта мысль причиняла боль. Теперь почти безразлично. — Что меня растят заменой, чтобы внедрить живой частью огромного механизма? А после сюда же обязан очередной шестерёнкой вклиниться мой ребёнок, а потом ребёнок моего ребёнка, и так до бесконечности, пока не найдётся достаточно смышлёный ублюдок, чтобы империю или разрушить нахуй, или продать её и навсегда избавиться от обузы? И во имя чего всё это, вся жизнь по расписанию и плану? Денег? Власти? Я просто не могу понять, что настолько ценного есть в роскоши, в шелесте купюр, рычании дорогого мотора или звуке стонов лучших шлюх? Что в этом всём ценного, если я не смогу полноценно быть с одним-единственным человеком? С единственным, кто мне по-настоящему нужен. — И кто делает тебя уязвимым, а ты уязвимым делаешь его. — Да почему? — раздражённо спрашиваю, выплюнув наполовину скуренную сигарету. Пытаюсь оттереть свои окровавленные пальцы. Сглатываю скопившуюся во рту слюну вместе с безнадёжной болью и опустошающей накатывающей апатией. Пытаюсь смыть с кольца чёртову чужую кровь, пытаюсь-пытаюсь-пытаюсь, словно сумел его этим осквернить, словно грязь всего ёбаного мира к священной для меня вещи прикоснулась и замарала собой. А я против, категорически против того, чтобы нашу любовь с дерьмом этим смешивали. Плевать, что всё — и в нас, и между нами — давно с кровью и грязью смешалось. — Почему, если любишь, то сразу слабый? Почему, если любишь взаимно, то слабее вдвойне? Почему вам ни разу не пришло на ум, что двое благодаря силе своих чувств вместе могут стать непобедимы? — Потому что в комплекте с любовью всегда идёт страх, а он ещё никого не сделал сильнее. Послушай, выбрось из головы, что весь мир против тебя и Фюрера. Миру на вас всё равно. Все ограничения, все проблемы и препятствия лишь в твоей голове и ровно каждое, при желании, можно преодолеть, обойти, разрушить. От всего можно откупиться, обо всём практически договориться, везде найти лазейку. Ты не в безвыходном положении, Свят, просто ты, возможно, слишком торопишься всё как можно быстрее решить и потому в долгосрочной перспективе выхода не видишь. Тебе не хватает выдержки и терпения. — Ты бы ждал кого-то несколько лет? Ты бы томился в ожидании, пока кто-то другой, как ты выразился, ищет лазейку, договаривается или выкупает себе право быть с тобой хотя бы частично? — А нахуя стараться ради того, кто подождать не может? Мы говорим о настоящих чувствах или о мимолётной страсти и сиюминутных капризах? — Я перестаю понимать. Он будто пытается что-то важное мне сказать, но не говорит этим вообще ничего. Намёков мне мало, мало толчков в верную сторону, мало пинков. Я хочу услышать решение вот так — в лоб. Чтобы кинули, словно гранату, и либо меня разорвёт от невозможности это воплотить, либо я смогу поглотить вероятный взрыв, и внутри меня рассеется приличное количество энергии, что поможет желаемого достичь. Я перестаю понимать свои ощущения, меня будто бьют по ногам, видя, как я набираю скорость, чтобы как можно скорее дистанцию пройти. Меня по ним не просто бьют, их нахуй перебивают, чтобы я беспомощным куском мяса полз вперёд, дай бог, пару метров в минуту. При лучшем раскладе. При худшем — отбивая этим всякое желание что-либо делать вообще. Я перестаю понимать, но мне становится чертовски обидно и больно. Потому что идиот — поверил, что отцу хочется мне действительно помочь. Но любая его помощь всё ещё имеет цену. Виновато ли здесь его воспитание (а каким было его детство — я не знаю, никогда не интересовало), виновато ли горе от потери женщины, которую он любил, женщины, что подарила ему меня, и потому он тащит за собой на буксире и не бросает. Что было бы, будь он к ней равнодушен? На какой из помоек я бы сгнивал? Или из чистого упрямства он не позволил бы одному из вложений погибнуть? Я перестаю вообще что-либо понимать. Сигарета горчит до тошноты, Рокки напротив, молча за мной наблюдает. В его глазах нет ни жалости, ни превосходства. Он вряд ли способен до конца понять, что глубоко во мне отравленно бурлит: однажды сам признался, что чувств настолько сильных по сей день не испытал. Он наблюдает без осуждения, ему любопытно, но не читается во взгляде того самого научного интереса, с которым наблюдают за подопытным зверьком. Я перестаю понимать… Перестаю курить. Перестаю одержимо тереть собственное кольцо, а реальность почему-то рябит и идёт волнами, в глазах скапливается влага, но сорваться хотя бы одной-единственной слезе я не могу себе позволить. И не потому, что в этом разваленном полузаброшенном месте не один. Я не могу позволить сорваться ей, но она срывается, срывается огромной прозрачной каплей на подаренное Максом кольцо, разбивается об безумно дорогой камень, окропляя его… очищая собой. — Что между вами произошло в Берлине? Ты выглядишь как никогда заряженным и счастливым, но в то же время ты выглядишь несчастнее вдвойне. Он попросил тебя стать его… мужем? Вы решили свои отношения узаконить? Ты же понимаешь, что ни ему, ни тебе нельзя брать фамилию друг друга? — Виски простреливает от боли, каждое его слово — блядский ржавый шуруп, что он настырно пытается в череп мой вкручивать. Без резьбы. Это форменное издевательство. Кость крошится под жестокими попытками. Крошится и что-то у меня внутри. — Он не просил, — пальцем стираю влагу с кольца. — Он обещал. — Зачем поясняю? Не знаю. Кажется, если повторю это вслух, то слова обретут больше реальности, что если будут знать больше двоих, слова уплотнятся, и это как-то поможет. Отчаяние толкает на откровенность, мне так неебически сильно хочется об этом поговорить. Но не с братом, который Макса полжизни любил. Не с ним, пусть я и люблю Фила, но ему хватает и личных сердечных проблем. Мои добавлять сверху ни к чему. Мне хочется поговорить, но Валере не до этого, да и глупо вот так вываливать: у нас степень доверия иная и в ином. Родя или Лера… Нет. Алекс стопроцентное «нет» тоже. Кроме Рокки не осталось вообще никого, никого, кто выслушает и не осудит. К отцу я с этим пойти не могу, не могу пойти и к деду. Не одинокий, но пиздецки одинок в этой сраной толпе. — Обещал ждать меня столько, сколько потребуется. Сказал, что всегда будет ждать, что не будет сопротивляться нашим чувствам, не будет от меня бежать. И пока я буду стремиться чего-то достичь и в себе разбираться, он попробует утраченное и разрушенное восстановить. — Макс понимает происходящее намного лучше тебя, он всё это насквозь видит. И сказал тебе слова, смысл которых ты до конца пока что понять не способен. Или не хочешь. Он говорил о том же, о чём сказал тебе я. Его любовь, ваши взаимные чувства способны прожить и несколько лет в разлуке. Он просил тебя не спешить, дать развиться тому, что попало в твои руки. И если это не доказательство того, что он принадлежит тебе, тогда что ещё тебе нужно? Его сердце? Не фигурально выражаясь, а бьющееся в твоих руках в его же крови? — Я просто хочу быть с ним, без него всё это не имеет смысла. Мне не нужна эта империя сама по себе, мне не нужна эта роскошь, не нужна репутация. Он мой двигатель, моя мотивация, моя цель, он её прямое воплощение. Я ради того, чтобы быть с ним, готов сделать всё, я готов сделать больше возможного. Иначе каждый мой шаг и достижение - просто бессмысленное дерьмо. — Так сделай, найди выход, договорись с отцом, убеди его. Ты ведь пока что толком не пробовал, но, когда проявил инициативу, многое сразу же получил. Присмотрись. Ты способен влиять не только на Макса, ты способен влиять и на других. *** Отец обо всём узнал. Разумеется, он узнал сразу же, сомневаться даже не стоило. И как только глубоким вечером я переступаю порог собственной, на минуточку, квартиры (за день, что удивительно, ни разу не созвонившись с Максом), натыкаюсь взглядом на замершую фигуру Леонида Васильевича на моём чёртовом диване. Он сидит, закинув ногу на ногу рядом с аккуратно сложенным пиджаком, в кои-то веки в расстёгнутой на несколько пуговиц рубашке, с чуть небрежной укладкой, и впивается в меня нечитаемым взглядом. И мог бы вот так, с порога, как говорится, правду-матку мне в лоб вывалить, назвать безрассудным дебилом, погрозить пальцем, приговаривая, как неразумному ребёнку: «ну-ну-ну, нельзя же так, нельзя, накажу». Но нет. Леонид Васильевич гладит по холке подошедшего Фрица, запускает пальцы в его шерсть и выглядит идеальным внешне, но бесконечно уставшим внутри. — Ты спешишь. — А остальные сегодня решили повторяться, видимо. Или заучили одну и ту же методичку. Как минимум двое. Занимательное дерьмо. Могло бы быть. — Сильно спешишь, — указывает пальцем на свою руку, ровно на то место, где у меня крупное кольцо. — Мы не собираемся заключать брак, — сразу же обрываю, сбрасываю пиджак, который успел переодеть в машине Рокки, после того как он заставил меня всё с себя снять и в ближайшем мусорном баке сжёг, отзвонился своим парням, попросив зачистить следы. — Пока, по крайней мере. Это не звёздное предложение, не полное романтики действо, это кое-что другое. — Просветишь? — Просто спрашивает, просто и прямо. Неожиданно обезоруживая. — Я не трогал тебя по возвращению, наблюдал, пытался понять, как именно поездка повлияла на твоё состояние, что же изменилось в тебе. Почему сильно мотивированный, вцепившийся всеми зубами разом щенок, вдруг стал куда менее заинтересованным: тоскливо сверкающим глазами, нежно влюблённым, но печальным и потерянным. Кольцо дало часть ответов. И прежде чем ты начнёшь со мной спорить, что-то доказывать и истерить — я не против. Ни вашей пары/семьи, ни свадьбы — если это то, чего ты действительно хочешь — ни совместного проживания, ни многого другого, что касается Лаврова. Я против того, чтобы ты всё бросал. Я против того, чтобы ты похоронил перспективы и будущее. Я не позволю тебе этого сделать. А ещё мне нужны гарантии. Как минимум в вот этом вопросе. — Тянется к визитнице, достаёт одну из карточек: бордовую, хромированную, со странным названием «Дарина». Перинатальный центр. Родовспомогательное учреждение закрытого типа. Клиника планирования семьи. Нихуя себе. Ладно, я понимал, что этот момент настанет, что отец рано или поздно придёт ко мне с требованием дать наследника, поставит перед фактом. Надо, значит… надо. И не обсуждается. Спасибо, хоть жениться на какой-нибудь дочери одного из его гендиректоров не заставляет, а ведь мог бы. Прекрасное прикрытие и для ориентации сына, которая не вызывает восторгов, и для всего остального. Полноценная семья, которой не было у меня, нет у него, но была бы у моего ребёнка. Отец тем не менее не вынуждает меня выбирать жену, не выбирает её мне сам, но наследник — вопрос остро актуальный, и избежать его не получится. Я это понимаю, я избегать его и не стремлюсь. Даже попыток не предпринимаю. — Мне подрочить в стаканчик? — Грубо. — Я не знаю, как проходит данная процедура, и что от меня требуется. Если ты вдруг не в курсе, я интерес к девушкам особо не проявлял, мои половые контакты с прекрасным полом ограничиваются пальцами одной руки. — А жаль. — Ты мне поможешь, или начнём сейчас скатываться в туалетный юмор ниже пояса… папа? — приподнимаю бровь, расплывшись в невесёлой улыбке. Настроение — то ещё дерьмо: день какой-то совершенно ёбнутый, всё валится сверху, валится-валится-валится, как хлопья пепла. И вроде особого ущерба нет, а неприятно, и я чувствую себя как никогда грязным, измазанным хуй пойми в чём. — Позвони, когда будешь готов. Тебе расскажут, что необходимо сделать, куда и когда подъехать. Твоё имя внесено в список клиентов, я взял на себя смелость выбрать несколько будущих матерей. Забеременеют все три? Прекрасно. Только одна? Неплохо. Сыграем в лотерею. — И что выиграю в данном случае я? — Ты пока что даже не «подрочил в стаканчик», как ты выразился. Крайне глупо заранее рассуждать о результате, когда ещё даже не начат процесс по его достижению. На данный момент всё, что ты должен сделать, это стать внимательнее к деталям, агрессивнее в своём рвении и максимально сосредоточиться на продвижении собственного дела. Дела, которое целиком и полностью зависит лишь от тебя и будет на плаву только благодаря твоим усилиям. Оно не подходит под род моей деятельности, оно в некоторых аспектах даже противоречит моей политике, рискованное от и до, потому что пострадавшие от твоих же рук или рук наших с тобой людей могут оказаться на твоей же реабилитации. Ты можешь сам себя похоронить в глазах общественности. И похоронить буквально, столкнувшись с правосудием, о котором регулярно забываешь, если произойдёт осечка. Так что либо не оставляй никого в живых, раз уж за что-то взялся, либо прекрати окунать руки в чужую кровь. Для этого есть нанятые мной люди. — Я способен сам. — Я знаю. И мне это нравится. Но ты небрежен, потому что спешишь и подвластен эмоциям. Тебя всё ещё нужно очень многому научить, но учиться ты не хочешь. Ты хочешь пробежать короткий спринт, а потом утонуть в любви. Но тебе пора понять и принять, что впереди дистанция длиною в жизнь. Ты должен стремиться не прибежать к Максиму как можно быстрее — спустя год, два или три — а спокойно, осознанно, подготовленным, самодостаточным и цельным к нему прийти. Гордым, знающим себе цену и имеющим под своим пафосом и самомнением вес. Вес своим словам, значимость своим поступкам. Потому что я не вечен, и империя рано или поздно окажется в твоих руках, и тогда всё внимание будет приковано к тебе. И ты должен блистать, ты должен меня превзойти и имеющиеся ресурсы преумножить. У тебя есть всё, что только можно пожелать, зачем это терять ради чувств? Если можно иметь одновременно всё, просто не стоит нестись сломя голову вперёд, без оглядки, теряя себя и шанс на будущее по пути. Прекрати это. Я не позволю. — Надежда, вот что я черпаю из его слов. Он говорит о длительности, о серьёзности, я же слышу лишь «прийти к нему». А это значит, что вариант, при котором мы сможем вместе быть даже с текущей загруженностью и всем прочим сопутствующим дерьмом, существует. Отец видит его, пусть пока о нём и не говорит. Он видит и не собирается всеми имеющимися возможностями, ресурсами и способами нас растащить по разные стороны планеты. Надежда… она прорезается улыбкой на моих губах, она осязаемо заполняет мои лёгкие, она заполняет глаза яркими красками, она теплом разливается в груди, и ей вторит громко и мощно сердце. — Покажи, — подзывает меня к себе, цепляет мою руку длинными тёплыми пальцами и рассматривает внимательно кольцо, на котором, как бы я ни старался его отмыть, всё же замечаю крапинку чужой крови. — В чём нельзя Лаврова обвинить, так это в отсутствии умения делать широкие и красивые жесты. И ведь даже не предъявить ему, что он тебя подкупил, — задумчиво тянет, отпускает мою руку довольно деликатно. Поднимает задумчивый взгляд. — Я хотел подарить тебе персональный лимузин, комфортный, подходящий и для возможных переговоров, и для интервью, и просто для частных передвижений, отдыха. Была мысль о вертолёте — вещь тоже крайне полезная, и на крыше твоего центра или же рядом можно легко оборудовать площадку для него. Мыслей, в самом деле, было много. Прагматичных, потому что именно такой у меня склад ума. — Но? — подталкиваю. — Но что-то мне подсказывает, что встретить свой день рождения в компании Лаврова для тебя будет подарком куда более ценным. Сутки с ним, и ты перестанешь сходить с ума. Внеочередной выходной, ты его даже не заслужил, я просто выдаю бесконечные авансы. — Двое, пожалуйста, — торговаться та-а-ак глупо, но я начинаю. — Двое суток? — приподнимает бровь, а после хмыкает под нос. — Согласен на три дня, но больше этот вопрос не обсуждается. А ты берёшь себя в руки и прекращаешь витать в облаках. Раньше ты был несчастнее, но работоспособнее. Теперь стал спокойнее и должен был повысить эффективность, удивить вдвойне на волне эйфории, но начал сильно и с пробуксовками тормозить. Прекрати, иначе твои следующие выходные будут очень нескоро. Как и желаемая тобой свобода в остальном. *** Это странно. Сидеть вот так, напротив, смотреть на него через экран и понимать, что на днях я попросил его сделать два прокола. В очень интимном месте. Два сквозных чёртовых пробития. Сосков. И вот он отклеивает пластырь и показывает отёчные горошины, чуть более розовые, чуть более крупные… с блестящей штангой в каждой. И, блять, я был в дичайшем восторге от каждой его тату, считая, что это максимально ему идёт и просто невероятно сексуально, но блядский пирсинг перевешивает нахрен всё. Просто всё, вообще всё. Это настолько красиво, что в первые несколько минут я молча рассматриваю его и не могу даже членораздельно выразить собственный восторг. Потому что это ахуительно, это потрясающе, неописуемо, пиздец, как эротично. И я не думал, правда, не думал, что его сексуальность, его красоту хоть что-то может ещё усилить. Но нет. Нет, сука. Я так сильно ошибался, я так, придурок, ошибался… Просто пиздец. — Ты от шока дар речи потерял или ровно в эту минуту скажешь, что развёл меня, как уёбка, и это была кривая попытка распиздато пошутить? — приподнимает свою и без того резкую, как взмах птичьего крыла, бровь, морщинка пролегает посреди лба, жидкая сталь любимого взгляда колется, как острые иголки, пронизывает меня. Мелко. Почти не больно. Но чувствительно. — Куколка… — Я приеду, — прочищаю горло, чтобы не хрипеть, как под сучьим гипнозом продолжая его рассматривать. И как же сильно восхищает меня каждая деталь, каждая мелочь, он весь восхищает. — На день рождения, точнее, в день рождения, и пробуду в Берлине трое суток. Вот такой подарок от отца. Сюрприз, — шепчу окончание под нос и всё ещё бегаю взглядом по его груди, от одной серёжки к другой. Шарики поблёскивают, шарики так ему идут… господи, я просто в ахуе от того, что его поступок во мне вызывает такую неутихающую бурю эмоций. — Значит, у меня около трёх недель, чтобы всё организовать? — Тянется к пластырям, а мне хочется, как ребёнку, хныкать, чтобы не прятал их от меня. Но гигиена, особенно в первые дни после процедуры, крайне важна для быстрого заживления, и губу приходится прикусить, сдерживая себя. — Похоже на то, — бормочу под нос, а когда он поднимает на меня глаза, успев уже натянуть майку без рукавов, глупо моргаю. — Всё в норме? Ты ведёшь себя странно, и я нихуя не понимаю: странно в хорошем или странно в плохом смысле. — Ты просто красивый, — нервно слетает с губ, которые так же нервно облизываю, и слабо улыбаюсь. — Ты очень красивый, тебе очень идёт пирсинг, это просто лёгкий шок. А ещё тяжёлый в эмоциональном плане день. Я подозревал, что пирсинг на твоём теле… это будет ахуительно прекрасно, но представлять, а потом увидеть и понимать, что ты сделал это по моей просьбе… — Если тебе так сильно нравились чёртовы проколотые соски, ты мог просто сказать мне об этом раньше. — Дай-ка подумаю, когда?.. Наверное, в тот момент, когда ты сказал мне «уходи»? И я такой резко: Макс, проколи сиськи. Самое время о кинках поговорить, ты ведь не просто меня бросаешь, а просишь свалить подальше. А я, зная, что на твоей груди лишние пару грамм железа, буду ахуеть как счастлив. Спасибо, — нервы заставляют говорить совершенно не то, о чём я в данный момент думаю. Нервы вообще творят со мной лютейшее дерьмо, потому что после того, как я получил визитку от отца — позвонил в перинатальный центр и договорился на завтра же, а вот как Максу об этом сказать, не знаю. Понимаю ведь, что реакция будет адекватной и более чем нормальной, но… Блять. Такие вещи не хочется говорить через всратый монитор. Хочется быть напротив, хочется чувствовать его запах и тепло, хочется в руки его потянуться и рухнуть. На меня слишком много стрессовых ситуаций, долбаных судьбоносных диалогов и прочего дерьма свалилось. Я теряю связующую нить с реальностью, меня на всё не хватает, я не умею быть многозадачным, и потому, когда прибывает в чём-то одном, то, как сучий отлив, убывает в другом месте. И это блядская неизбежность. Блядски раздражающая. — Всё-таки странный в хуёвом смысле этого слова. Что-то случилось? — спрашивает спокойно, но внезапно закуривает, и пусть не дрожат его руки, лишь слегка меняется интонация, но я замечаю полоснувшее меня напряжение во взгляде. Напряжение и недовольство. Мы ведь по вечерам говорили о вещах сугубо интимных, приятных, возбуждающих, и приливы нежности, чувственные фразы, просьбы, пожелания кружили голову. Мы оголяли тела друг перед другом, получали удовольствие от совместной мастурбации, представляя, как будем вместе, говорили вещи безумно горячие, грязные и бесстыдно пошлые. А вот просто поговорить о чём-то кроме… не получается. Нам проще или без слов, одними телами, или на максимум выкручивая откровенность, никак не обрывками фраз. И я виню себя за то, что разучился скрывать беспокоящие мысли, что на лбу мелькают неоном, когда переживаю или нервничаю сильнее обычного. Быть стабильным, быть уравновешенным, быть как раньше хотя бы — просто нечитаемым, больше не выходит. — Свят, — зовёт, намекая, что просто молча пялиться на него не прокатит. — Словами через рот, это очень просто, открыл и сказал. Непоправимого нет, всё решим и исправим, пока оба не в гробу. — Я завтра иду в центр планирования семьи, меня будут ждать три суррогатных матери. Отец не заставлял, но потребовал гарантий вот таким образом. Потому не совсем в ближайшем, но будущем у меня будет минимум один, а максимум три наследника. Подозреваю, что если родятся три девочки, он заставит меня дрочить в ёбаный стаканчик, пока не появится на свет ребёнок мужского пола. — Выпаливаю, облизываю искусанные губы, кривлюсь от неприятных ощущений, не понимая до конца, что в принципе чувствую по данному поводу. Это странно. Нет ни радости, ни предвкушения, ни отторжения. Ничего нет. Мне спермы не жалко. Воспитывать же я никого не хочу. Не вызывает даже минимального интереса. И я не уверен, нормально ли это по общепринятым меркам, подозреваю, что нет. — Ладно, ты потому нервный, словно попытался обосрать кому-то жизнь, но тебя словили в процессе и отшлёпали? — Макс. — Что? — хмыкает под нос, сползает ниже и практически ложится на постель. — Это нормально, что мысль стать отцом не вызывает у тебя восторга. Это нормально, что твой отец хочет обезопасить и тебя, и себя, особенно увидев колечко на твоём прекрасном пальце. Всё происходящее более чем логично. Потому я не понимаю: нахрена ты вырываешь себе мозг? — Выдыхает дым кольцами, а я смотрю на него и вспоминаю, как он рассказывал о Мадлен. Мадлен, что родит от него ребёнка. Ребёнка, который не просто от сурмамы из надроченного стаканчика, и когда он сидел рядом, когда я ощущал его ауру предельно близко, всё казалось совершенно неважным, а теперь… чуточку иначе. — Как Мадлен? — Прилично, — неопределённо отвечает. — Торчит с Элкинсом в Центре, на базу к Рокки ехать, пока меня там нет, не спешит. От денег отказывается. Активно закупает миленькое премерзкое дерьмо для ребёнка. Недавно была на УЗИ. — Почему ты не поехал с ней? — Потому что меня никто не звал? — отвечает вопросом на вопрос. — Я, если ты всё же чего-то недопонял, не собираюсь быть идеальным папашей, который торчит денно и нощно у постели подрастающего отпрыска. Пока что мне достаточно лишь того, что в животе у неё растёт мой сын. — Сын? — Да, любовь моя беложопая, у меня будет ребёнок с таким же прекрасным членом, как и у его отца. Ты рад? — Если рад ты, — отрывисто отвечаю и начинаю искать сигареты, а когда нахожу, не с первого раза, но умудряюсь подкурить. Я не понимаю, почему так сильно накатывает в который раз блядская истерика. Почему не получается нормально работать. Почему моя эффективность, моя работоспособность и всё остальное падают. Почему, если что-то и радует, то краткосрочно. Почему ничто не способно завладеть, кроме него, моим вниманием. Почему я себя настолько больным чувствую. И от разговоров этих становится лишь сложнее и хуже. Весь день дико ёбнутый, и его стоит как можно быстрее закончить. Возможно, когда я проснусь, всё изменится в лучшую сторону — отдых стабилизирует расшатанную нервную систему. Возможно… нет. — Свят. — Давлюсь дымом и начинаю закашливаться до слёз, что так и норовят брызнуть из глаз. — Свят… — Слышу его прекрасно, ответить нихуя не могу, воздуха почему-то не хватает катастрофически, стакан воды оказывается в руке, глотки ледяной жидкости стекают по спазмирующему горлу, в глазах режет и от дыма, и от сдерживаемых слёз. — Малыш. —Распахиваю глаза в ахуе: ни разу прежде не слышал этого от него — я мог быть «любимым», «сладкой сукой», «блядской куколкой», его «личной шлюхой», «святой блядью»… кем угодно. Но… ни единого чрезмерно нежного слова, пусть и звучало множество других с особым надрывом. И это доламывает меня, я буквально слышу чёртов хруст, после которого по щекам срываются две чёртовы дорожки. Отчаянно, неуместно. Явно лишнее. Нестабильность эмоциональная догоняет и накрывает куполом. Мне, чёрт возьми, почти двадцать шесть, а я рассыпаюсь в крошево, просто находясь с ним в разлуке. В моём возрасте давно пора обрасти панцирем циничности и постоянно в него прятаться, разъёбывая блядски уродливый мир. — Посмотри на меня. — Он сидит ровнее, смотрит внимательно и очень цепко, будто под кожу пролезть мне пытается. — Если ты не прекратишь истерику, я сяду на первый же самолёт и окажусь рядом с тобой. Потому что, блять, что за пиздец происходит? Ты просил эту попытку — отношения на расстоянии. — Я знаю, — выдыхаю беспомощно. — Я знаю, что я её просил, а ты уступил. Я знаю, что все эти разговоры — мой чёртов каприз, только мой. — Я тоже по тебе скучаю, слышишь? — Слышу… Смотрю, как долбоёб, шмыгая носом, курю и улыбаюсь в собственную руку. Великовозрастный дебил, блять. От меня вообще нулевая польза. Отцу только под ногами мешаюсь: попытавшись откусить кусок побольше, начал, как истинное бесполезное дерьмо, им же давиться. Не оправдываю возложенных надежд, я вообще не могу сделать ничего правильно от начала и до конца. Я берусь, я рвусь, какие-то сраные цели ставлю, а потом или желание гаснет, или мотивации недостаёт, и начинаю сдавать позиции. Почти на старте… Позорно проёбываюсь, и хочется всё бросить. — Мне тоже хреново смотреть вот так, как у тебя выкручивает от тоски конечности, ещё дерьмовее, чем испытывать это самому. Но ты же знал, что так будет. Ты же должен был понимать, что после всего, что было между нами, просто смотреть и слышать — критически мало. Что расстояние сжирает души, что хочется послать всё нахуй и бросить. Ты не можешь сосредоточиться ни на чём. Я тоже созависим. — Дальше будет хуже, верно? Сначала начнётся паранойя. Чрезмерная подозрительность будет сводить с ума при задержке звонков или молчании больше суток, тебе будет казаться, что я пошёл искать чьё-то тепло, потому что замерзаю без касаний, а я буду думать, что ты мог увидеть кого-то, кто ярче, ближе, достойнее меня. Расстояние будет сводить нас с ума. Ревность, которая никогда ничего между нами не портила, потому что жила уверенность внутри, проснётся и мутирует во что-то абсолютно разрушающее. Она отравит мысли. Потом начнут страдать чувства. В итоге… В итоге тоска просто убьёт то, что живёт в нас. — А куколка у нас пессимист. — Скажи правду, ты же изначально это всё понимал, потому и кольцо подарил. Потому что мы так выдержим месяц, потом я приеду, несколько дней будем тонуть друг в друге, и снова по разные стороны. Отец не отпустит, ты не прилетишь. Я буду тебя тормозить и изнашивать, ты будешь отвлекать меня и злить Леонида Васильевича этим, и в конечном итоге либо он запретит нам видеться вообще, либо кто-то из нас двоих поставит условие и сдастся. — Этот кто-то не я, — медленно моргает, продолжает курить, продолжает смотреть. — Не я, Свят. Я всё тебе ещё в Берлине сказал. Я здесь, — разводит руки в стороны. — Я здесь для тебя, приди и забери, когда будешь готов. — А что, если потребуются годы? Не просто десяток месяцев, и понадобится не только закончить с реабилитационным центром и наладить сбыт на моей точке, не только стабилизировать всё, что я в руки получить умудрился? Что, если ему этого будет мало, чтобы меня с поводка отпустить или хотя бы сделать его длиннее? Что, если он захочет ещё? Сначала дети, потом он запросит какой-нибудь филиал или набранный мной лично штат сотрудников, или ёбаный концерн. Не знаю. Что угодно. У меня в расписании уже стоят какие-то сраные интервью через месяц. Потом фотосессия на разворот журнала об амбициозном сыне господина, мать его, Басова, который совершил ёбаный прорыв. Словно никто до меня не мог додуматься до открытия места, где люди, лишившись слуха, зрения или голоса, смогут почувствовать себя лучше. — Снова сигарета между пальцев, снова в глотке першит, снова меня всего выгибает. И я ведь знаю, что будь он рядом, моя истерика уже тонула бы в его ласке, он отвлекал бы собой, он заставил бы забыться, а после на ухо нашептал, что всё хуйня, пока оба целы, всё разрешимо, пока живы. Что главное быть в порядке. Главное, быть. Быть, сука. — Значит, потребуются годы. Ты куда-то спешишь? Тебе будет только двадцать шесть. — А тебе на шесть лет больше, — хмыкаю и встречаю его взгляд, глядя, как закатывает глаза, будто я сморозил невероятную глупость. — Разве не стоит спешить любить? Жить вместе? Быть вместе? Разве ты не хочешь, чтобы я как можно скорее рядом был? Это неважно? Я паникую и мучаюсь на ровном месте? — Тебе просто нужен мой член, сильно нужен, сильно глубоко и много, чтобы большинство сраных мыслей из блондинистой головки исчезло. Куколка, я здесь, смотри внимательно и читай по губам. Я. Тебя. Люблю. Больше. Ёбаной. Жизни. Этого мало? Я. Буду. Здесь. Через год или два, или пять. Пока стучит мотор в груди, я блядски твой на все пятьсот сраных процентов. Если тебе нужно это полуразваленное тело, этот отравленный мозг, и вот эти, теперь уже проколотые, соски. Я здесь. Прекрати паниковать. Не заставляй повторять это раз за разом, словно не можешь то ли поверить, то ли принять как факт. Здесь, блять. Нет у меня никого, даже случайных шлюх нету. Я не спал ни с кем после госпитализации Фила, а до неё спал лишь с ним. Нет никакой очереди из ёбаных моделей, или что ты там навоображал. — А если я не буду приезжать целый год или два, лишь редкие звонки, а может, даже без них? — Значит, ты приедешь ко мне через два года, и я буду трахать тебя неделю без перерыва, с живого не слезу, а потом буду зализывать разъёбанную в мясо задницу, выпрашивать прощение поцелуями и любить. — А если через пять? — А вот через пять всё, конечно же, в корне изменится. Куколка, ты хочешь трахнуть теперь уже не только моё тело, но ещё и мозг? Откуда эти истеричные припадки? Позвони Алексу, если так сильно выгибает, а если станет легче, можешь даже камеру мне включить, будет тебе эффект присутствия, пока я наблюдаю… — Иди нахуй, — с шипением вырывается. Меня словно в кипяток окунает, кожа воспламеняется вместе с лицом, которое по ощущениям полыхает как минимум факелом. — Я, по-твоему, сейчас в истерику впадаю лишь потому, что мне нужно, чтобы в меня напихали хуёв? — А тебе не нужно? — Нахуй, Макс, прямиком нахуй, — сам от себя не ожидая, рычу и вызов сбрасываю, захлопнув ноутбук так сильно, что слышится треск крышки. Сметаю рукой телефон на пол с кровати. Пиздую психованно на кухню, раскрываю холодильник, изучаю содержимое, нахожу неожиданно мартини, которое, бог его знает, как сюда попало. Иду к окну, распахиваю любимую створку и усаживаюсь, свесив ноги над пропастью. Слышу, как где-то в комнате разрывается трубка. Один раз, второй, третий, девятый. Похуй. Злость бурлит, злость обжигает, злость, сволочь, жжётся в уголках глаз. Содержимое бутылки стремительно уменьшается, горло саднит от сдерживаемых эмоций, пустая пачка сигарет вылетает из окна и скрывается в ночи. И, надеюсь, упадёт кому-то на голову, и того долбоёба, мимо проходящего, от ужаса хватит инфаркт. И кому-то будет хуже, чем мне, пусть и краткосрочно. Ветер гуляет по голой коже ног, а в голове с каждой минутой становится всё более пусто. Я не хочу думать о том, что он предложил мне съездить потрахаться с Алексом, более того, ещё и камеру включить для него. Я не хочу думать о том, что в голове успела мелькнуть мысль о согласии. Я категорически отказываюсь признаваться даже себе, что настолько извращён, что меня заводит это. Потому что мы ведь снова вместе, общество пытается навязывать взгляды моногамной любви, любви правильной, и в прошлый наш раз втроём, в том самом клубе, всё было зыбко и странно. Теперь изменилось. Теперь на моём пальце кольцо. Теперь он сказал, что был и будет только моим. Но готов вот так делиться? Что это? Раскрепощённость и полное отсутствие рамок, свобода, которая позволит нам изучать новые грани в сексуальной жизни без попыток друг друга ограничить? Или начинающееся безразличие? Ему нравится, когда-то кто-то меня трогает? Тогда почему не скажет прямо? И… нравится ли это мне? Нормально ли это? Потому что понять собственные желания не всегда выходит, на почве неопытности мне чертовски сложно уловить границы, которые не стоит переступать. В какой-то момент мозг отключается, и меня наполняет словно угарным газом абсолютно потрясающая похабность. Мне хочется оказаться в толпе голых тел, мне хочется стать в чьих-то руках одноразовым, мне хочется просто превратиться в бесконечные ощущения. Перестать быть разумным существом. Перестать существовать вообще. И когда Макс говорил об Алексе в Берлине, когда он дал своё косвенное согласие, сидя совсем рядом… не было такого протеста внутри, ощущения, словно он сдаёт меня в аренду. Потому что не Олсон пользовался мной, я пользовался им. Но сейчас… Блять, я зря вспылил. Зря бросил трубку, зря вымотал нам нервы, зря раздул искусственный конфликт. Зря, блять, зря, всё это зря, а мартини закончилось. Сигарет больше нет. Зато я слышу писк сигнализации и щелчок дверного замка. Посетители мне совсем не нужны, но что сделать против отца и его блядских собак? — Не прошло и полгода. Старые привычки важнее зова разума? — Рокки. Стоило догадаться. Он ведь как раз ошивался в Центре в эти дни, кто же ещё мог прийти и отшлёпать меня по непослушной заднице, как не он? Ебучая нянька. — Что на этот раз за трагедия у тебя, Басов? — Кто тебе позвонил? — Я просто хочу узнать. И всё. Просто услышать от него, услышать это имя вслух, четыре блядские буквы. Ну же. — Тот, кто сейчас даст тебе феерической пизды со мной на пару, — протягивает мне телефон, нажав на вызов, буквально прикладывает к моему уху, вместо того чтобы в руку отдать, а я только сейчас замечаю, что они обе у меня заняты. В одной пустая бутылка. В другой — пока ещё с запаянной крышечкой. — Я посажу тебя на цепь. Засуну в твой миленький розовый рот кляп, чтобы не тявкал. Будешь мочиться в углу, пить через трубочку и спать на коврике в перерывах между звёздными заездами моего хуя с твоей задницей, истеричный ты кусок неадекватного пиздёныша. — Макс… Конечно, Макс. Господи, я долбоёб. И уже готов открыть рот и умолять простить, попытаться объяснить, что это всё тоска, это разлука так по мозгу ебашит, я впервые с чем-то таким сталкиваюсь, и это пиздец, как сложно, но я исправлюсь, я научусь: ради него — всё что угодно. — Когда я звоню — ты берёшь трубку. Я понятно излагаю? — Более чем. — Я понятно, ебать тебя в душу, излагаю, Свят? — Да. Да. Да. Я всё понимаю, конечно. — Не слышу, — рычит, а я вздрагиваю. — Понятно, — хрипло выдыхаю, язык заплетается, мартини успел шарахнуть по голове, шарахнуть незаметно и более чем прилично. Немудрено, с учетом того, что нормально жрал я с утра. Ёбаный тост. Один. И три глотка чая. — Ты своей истерикой заставил меня поднять на уши Кваттрокки: ради твоих выебонов и непонятных психов, я позвонил человеку, которого вмешивать в наши отношения, мягко говоря, не хотел. А мне ещё с ним работать в долгосрочной перспективе. Понимаешь? — вкрадчиво спрашивает, вкрадчиво и пиздец, насколько зловеще, а я грызу губы в кровь, потому что, с одной стороны, радостно, что он настолько переживает и заботится, что готов вызванивать других, чтобы убедиться, что я в порядке, с другой же… С другой — я долбоёб. Это не лечится. Я зачем-то его расстроил, спровоцировал и устроил пиздец на ровном месте. — Мне с ним работать. А ты ещё до начала нашего плотного сотрудничества ставишь меня в позу сраного подкаблучника, который истерику своей пьяной не-бабы стабилизировать пытается, ещё и через других людей. У тебя мозг когда включится? Тебе всё игры, принцесса? Всё развлекалово, да? Там задницу подтёрли, там Макс задницу эту же зацеловал и вылизал, трахнул и залюбил, там снова вокруг задницы ритуальные, уже отцовские танцы. Заднице, блять, лимузин, заднице квартирку и кусочек бизнеса. Всё заднице святой. А задница задницей же и думает, мать твою. — Слышу, как шумно дышит, как закуривает, а я стою напротив Рокки, который стопроцентно слышит каждое чёртово слово. Каждое. Потому что в квартире тихо, как в гробу, а в трубке слышимость ахуительная. Конспирологи удавились бы к хуям собственными трусами от стыда. — Значит так, слушай меня сюда, истеричка сраная. Сейчас ты идёшь спать. Утром тебя на работу отвезёт Рокки, он же мне о твоём состоянии расскажет. Я с тобой в ближайшие дни, до выходных включительно, разговаривать не хочу категорически, потому что придушу к ёбаной матери. Или сорвусь и прилечу, и тогда будет локальный пиздец и тебе, и вокруг. И ничем хорошим для нас это не закончится. На выходных ты мне позвонишь, если мозги на место встанут, а я пока буду искать тебе ебучие красные простыни с ебучими красными свечами и ебучий чёрно-красный банкетный зал для твоего ебучего дня рождения. — Макс, пожалуйста. — Я не хочу быть в тишине между нами. Я не хочу дистанции. Я не хочу этих условий, я проебался, не спорю — ну среагировал слишком остро, ну налакался мартини следом. Зачем наказывать? Зачем вот так? — Спать, Свят. Сейчас же. Трубка замолкает, Рокки напротив стоит с лицом крайне постным, руки на груди сложив, вопросительно приподнимает бровь, и золото его глаз становится всё более осуждающим. И я понимаю, что в любом другом случае он сказал бы что-то в мою поддержку: о том, что Макс ахуел, и вообще нахуй и его, и его же выебоны, что стоит забить, запить водой и прочее дерьмо. Но не в данном конкретном случае, не тогда, когда его в наши разборки вмешали, и ладно бы что-то действительно криминальное произошло. Не произошло, по факту, вообще ничего. Макс сделал ради меня пирсинг. Выслушал моё нытьё по поводу сурмам и детей, рассказал, что у него будет сын. Мы обсудили мой приезд. И скатились в срач из-за моей истерики. Сука… Сука два раза, как теперь всё исправить? Нет ни единой мысли. И что говорить ждущему Максимилиану? Тоже. — Кто из вас двоих заразил другого долбоебизмом? — Отношения на расстоянии обречены, да? — Не это он ожидал услышать. Явно не это, потому замирает, а после выдыхает и морщится. — Я не психолог, Свят. В ваших отношениях разбираться не собираюсь. Я не виноват в том, что вы не рядом. Не виновата вся ёбаная планета в том, что он не с тобой сейчас. Так бывает, что не всё происходит по твоему желанию. Что чувств иногда недостаточно. Но это не значит, что нужно вести себя как капризный ребёнок и заставлять плясать вокруг себя лишь потому, что тебе хуёво. Хуёво многим. По разным причинам. Многим же тяжело. Ты не видел и половины того дерьма, что некоторые проживают ежедневно. — Ты бы ждал меня несколько лет, если бы любил? — Что? — переспрашивает нахмурившись. Смотрит поочередно то в один, то в другой мой глаз. — Ты бы ждал меня, где бы ни оказался из-за суки-жизни? В любом из углов планеты, в любом из состояний, в любую погоду, в любом городе или постели, ты бы ждал момента, когда мы сможем быть вместе, если бы по-настоящему любил? Год, два или пять? Ты бы дождался? — Я не понимаю, что ты хочешь услышать. — Просто представь и ответь. Просто ответь, Рокки, я, блять, тебя умоляю, просто ответь, — это не Макс, это не мой Макс, не он. Ответ Кваттрокки не должен ничего во мне искромсать в случае чего. Это просто психика сдаётся, мне просто нужно убедиться, мне просто нужно наслоить, натянуть как презерватив его ответ на ситуацию. Пожалуйста, блять, пожалуйста. Просто… просто пусть скажет, пусть это просто прозвучит. — Ты задаёшь вопросы, ответов на которые у меня нет. Я никого так, как вы друг друга, не любил никогда. Но если бы так вышло, и моё сердце принадлежало другому человеку, то время потеряло бы ценность. Когда нет половины души, когда осколок в груди, ты сделаешь всё, чтобы расстояние преодолеть и желаемого достичь. — Даже через пять лет? — Даже через пять лет. — Спасибо, — выдыхаю и тянусь к нему, а он спокойно обнимает, решив не сопротивляться. И пока я комкаю в кулаках его рубашку, утопая лицом в терпком концентрате пряностей и специй, пока от него тащит сушёными ягодами и мхом, зарываюсь в это тепло лицом. Просто получая маленькую порцию, просто представляя, что через пару недель Макс окажется рядом, я буду в его руках, он сожмёт так же крепко, а быть может ещё крепче и всё станет иначе. Надо лишь пережить эти дни, и станет легче. Надо лишь пережить. Пережить. Последняя мысль, что крутится в моей голове, когда закрывается за Рокки дверь. Пережить… Зашторив глаза, ныряя под одеяло. Он где-то там… В столь поздний час, он где-то там… А я один. Снова один. В тишине квартиры, слыша, как медленно к кровати крадётся Кусок, который укладывается в ногах. Просто пережить. Я сегодня ошибся, но завтра буду стабильнее, послезавтра ещё, а после ещё, ещё, ещё… И так, по накатанной, вперёд. К первому дню рождения, который так сильно жду, ведь получу наилучший подарок — он будет рядом целые бесконечные трое суток. Он будет рядом. Не через несколько лет, а совсем скоро… Скоро. Господи, как же без него хуёво. Как же не хочется в этой пустоте, в вязкой тишине квартиры и громкости мыслей жить. Мне бы закрыться в себе, утопить внутри, в слезах чёртову тоску, дышать её отравой, сдыхать как сука, но прекратить наносить вред. Прекратить нам вредить. Отношениям, что пытаются уплотниться. Мне бы закупорить эмоции в сучий бутыль огромной твёрдой пробкой. Заколотить нахуй. И не позволять им омрачать ожидание встречи. Предвкушать её, не изматывая друг друга. Предвкушать… потому что будет терпко и сладко, будет страстно и нежно, будет много любви, будет много его ласки и касаний на грани. Будет снова наш личный космос, который сбоит, когда мы не рядом. Предвкушать… с мыслями о нём засыпая. *** Довольно сложно хорошо и продуктивно работать, когда гипнотизируешь телефон, словно именно он, а никак не я, виноват в произошедшем накануне. Довольно сложно сосредоточиться и не допускать ошибок, когда всё, что по-настоящему волнует и кажется важным — молчание между нами. Довольно сложно простить себе проёб, довольно сложно просто дышать, зная, что сучьим вечером я буду в квартире один, в тишине, без него, снова. Блять… Довольно сложно жить, когда нет ни одного нового сообщения, когда не напишешь жалобно с просьбой скинуть фото, не запишешь голосовое сообщение о том, что скучаешь и приедешь на полчаса позже домой. Не можешь просто нашептать ему о том, что только что попробовал кофе с ликёром и сливками, а после уселся за руль… как преступник. «Какая плохая куколка, ты бы меня наказал?» И услышать в ответ одно-единственное хриплое и сочное: «Накажу». Маленькие, но такие значительные мелочи, которые за время моего пребывания в Центре, за те бесконечно долгие дни стали настолько привычны, стали необходимостью, как глоток воды в течение суток, что, лишившись их, я чувствую себя как никогда одиноким, замерзающим, несмотря на начинающуюся жару, и голым. Без Макса всё снова меркнет, в глазах тускнеют краски, красота, окружающая меня, теряет блядски привлекательный вид, еда — вкус, кислород — насыщенность. Без него обеденный перерыв просто потеря времени, и я от него смело отказываюсь. Без него привычная дневная тренировка на цокольном этаже здания, где находится мой ёбаный кабинет, проходит неудовлетворительно. Я умудряюсь переборщить и потянуть поясницу, оступиться и теперь подвывает лодыжка, а ещё в душе позорно пустить слезу, и (увы!) не от боли — от беспомощности и тоски, что насилует меня изнутри, буквально вытрахивая душу. Я скучаю. Скучаю по его голосу, по его рукам, по нему всему скучаю так сильно, что, чем дальше, тем безумнее становлюсь, провариваясь в омерзительных ощущениях безвыходности ситуации. Я не могу сорваться к нему, он, даже приехав на короткий миг, не сможет остаться. Да и смысл? Меня всё равно не будет в доступе до позднего вечера — отец не отпустит, не даст послабление, а устраивать бунт в начале пути — неосмотрительно. Мне лишь перекроют кислород окончательно. Я мог бы послать весь чёртов мир ради Макса, пожертвовать своим будущим, сожрать проснувшиеся амбиции, обглодать их и выблевать. Я мог бы сделать вид, что мне будет комфортно существовать его карманной собачкой, что это не ущемит, не вгонит меня в определённые рамки, не поставит намного ниже его уровня. Я могу сделать вид, что мезальянс не повлияет на нас, что мы сможем прожить вот так до ёбаной старости, рука в руке, и плевать, что я бесполезный кусок дерьма, а он блядский бог. Я мог бы сделать вид, что не замечаю того, как это нас разрушает. Различия, что становились бы всё более явными. Я мог бы убедить себя в том, что не важно ни ему, ни мне, что развитие моё как застряло, так с места и не сдвинулось. Что мой максимум — нажать на курок, прервать чью-то жизнь. Там мозга много не нужно, достаточно регулярных тренировок. Я мог бы поверить в то, что интеллект в постели — лишнее, и, чтобы иметь мою глотку или задницу, разбираться в тонкостях ведения бизнеса нет необходимости. Только на хую далеко не уедешь - ни буквально, ни фигурально выражаясь. Без внутренней наполненности я очень быстро Максу надоем. Натрахавшись вдоволь, он присмотрится более пристально, и, увидев в моих пусть и красивых, но глупых глазах пустоту, разочаруется и рано или поздно просто уйдёт. Я не хочу, чтобы звучное «куколка» стало отражением моей личности. Я не хочу быть просто красивым внешне, но совершенно пустым внутри. Я хочу наполнить себя до краёв, развить всё, на что хватит и знаний, и сил, пойти дальше, копнуть глубже, а после принести это всё ему, как охапку самых редких и дорогих цветов. Я хочу быть полезным, хочу чувствовать себя цельным, хочу представлять из себя что-то, кроме образа фюрерской куколки с потрясающей задницей и призывной улыбкой его любимых розовых губ. Я хочу так много… Я не понимаю, как мне это успеть. Как в попытке этого достичь, не ебануться головой в разлуке. Как объять необъятное? Как расфасовать по приоритетам в голове, как определить верно: кто и что на какой конкретно позиции? У меня не получается стать многозадачным, как бы мне ни хотелось, я не могу сосредоточиться на всём сразу. Начав углубляться в одно, проёбываю другое. Я хочу так много… Но думаю лишь о нём, даже понимая, что всё, что затевалось ради него — для него и во имя него делается. Я хожу по коридорам центра, смотрю на новую отделку, на полную готовность под сдачу, на снующий персонал, что уважительно здоровается и улыбается приветливо. Я чувствую свою важность, чувствую себя в этом месте особенным, чувствую творцом. И когда попадаю в тренировочный зал, заметив там одного из тренеров, на время выпадаю из реальности, просто от того, как он наносит удары по груше с настолько знакомой техникой, что замирает в груди вдох. Я вижу его в незнакомых людях, я так сильно скучаю, что пытаюсь найти знакомые черты или пластику движений. Меня так раздирает изнутри, что комом встают в горле эмоции, а обернувшийся парень — с виду мой одногодка — настороженно здоровается, представляется и описывает свои восторги по части нового рабочего места. Называет меня до сих пор непривычным «Святослав Леонидович». Я хочу так много… И в этом месте ощущается особенно сильно, как много перемен нас настигло за столь короткий срок. Как сильно и безвозвратно я в него влип. Насколько критично и неизлечимо. И вместо того чтобы поехать на тренировку во время появившегося окна, решаю, что позанимаюсь ночью, потому что стопроцентно нихуя не смогу без него уснуть. Без его голоса, без его взгляда, от которого воспламеняется кожа, без фантомных касаний к моему телу, без его контроля даже на расстоянии. Я без него не смогу расслабиться в блядской постели, без него даже сон не насыщает, даже он становится пресным дерьмом и потерей времени. Водитель раздражает и тем, что видит, насколько я разобран, и тем, что он видел меня с Максом: он словно догадывается, почему я не в себе, почему адекватен, дай бог, наполовину. Водителя я отправляю сегодня пораньше, решив заехать в ювелирный, сам не понимая, что конкретно там выбрать хочу, но купить что-нибудь хочется. Что-нибудь значимое, что-нибудь приятное, не как попытку откупиться от проёба, просто… Он многое подарил мне, никогда не жалея тратил, собирается теперь организовывать мне праздничный вечер. Я тоже хочу. Для него что-то хочу найти. Фигурку всё равно выстругать не успею — с этим сложнее. А вот купить… Наполнение витрин мерцает под флуоресцентными лампами, слепит меня как чёртову сороку, улыбчивые девушки стараются доебаться попрофессиональнее и впарить то часы какой-то там невъебенной модели, то браслет последнего визга моды, то печатку, которая скорее подошла бы для коллекции моего отца. Я же вяло отмахиваюсь с дежурной улыбкой, пытаюсь зацепиться взглядом хотя бы за что-то и почти убеждаюсь в том, что идея так себе, в таком настроении даже самый ахуенный камень покажется просто безделушкой и дичью. И это расстраивает. Невозможность заметить красоту с замыленными тоской глазами. То, как для меня тускнеют окружающие оттенки. Как всё кажется недостаточным, пресным, неинтересным и неважным. Я смотрю на кольца, и мне лишь хуёвее от понимания, что на моём пальце его подарок, его материальное обещание, обещание, что он облачил в вот такую броскую роскошь. Я смотрю на кольцо, я слышу его голос внутри собственной головы, я, кажется, начинаю натурально сходить с ума, а услужливая консультантка подходит со стаканом воды, вероятно, решив, что я или в обморок хлопнусь или чего пострашнее. Но, помня уроки, которые мне на базе пытались преподать, уроки, которые озвучивал и Рокки, и Фил, даже блядский Алекс, воду принимать из чужих рук не хочу. И чтобы не порождать ненужные слухи (а кто к ним пожаловал, они уже более чем в курсе, потому что за мной ебучая охрана таки увязалась и безбожно спалила, чего я не хотел), чтобы не предстать перед ними долбаным фриком, решаю, что куда лучшим выходом будет попросить совет, что можно подарить любимому мужчине. Просто так, без повода, чтобы выразить свои чувства. Не думаю, что в наше время это кого-то может удивить, несмотря на то, что толерантных людей по-прежнему не сказать что дохуя, и довольно много находится долбоёбов, которые готовы, указав тебе в лоб пальцем, пиздеть своё ублюдское: «пидор». Но девушки выглядят слегка озадаченными лишь первые несколько десятков секунд, а после начинают предлагать варианты. Кольца, браслеты, опять же часы и длинные цепочки в огромном ассортименте со множеством плоских кулонов-жетонов, на которые можно под заказ нанести гравировку. Идея — попсой попахивает. И я прекрасно знаю, что Макс, скорее всего, закатит глаза и скажет, что я — воплощение банальности, и не нужны ему сраные цацки. Ему и кольцо вряд ли нужно, печатка это будет или обручальный ободок. Ему вообще подарки мои нахуй не впёрлись стопроцентно. Он ведь попросил от меня статуэтку ангело-демона, которую я должен выстругать своими руками. На статуэтку у меня нет ни времени, пока, ни сил, ни вдохновения. А жетон на цепочке: серебряный, грубый, какой-то, сука, абсолютно простой и армейский, без особых выебонов — лежит и смотрит. И, наверное, выбери я что-то неебически дорогое, он скажет, что я веду себя в духе выёбистой куколки, которая без своей золотой ложки жить не умеет. Сам сибарит, и из него такую же, зависимую от бабла, комфорта и безделушек хуету делаю. Но серебряное просто кольцо, серебряная же цепочка и жетон будут нести в себе смысл, а не пиздец, какую материальную ценность. Может, потому и понравятся ему?.. Или же нет? Я прошу выгравировать изнутри кольца наибанальнейшее «Люблю тебя», а на жетоне продолжение «… пиздец, как сильно». И пусть глупо, пусть я романтичная пизда, вот такая херота малолетняя, что в подушку роняет слёзы, воет от тоски, бухает ебучий мартини и без него загибается. И пусть он подарил мне кольцо, которое стоит огромное количество денег — среднестатистическая семья прожила бы за эту сумму как минимум год. И пусть он меня готов осыпать баснословным и не то что кричащим и роскошным, а, сука, орущим в голос о стоимости дерьмом. Не жалея. А я вот потратил всего пару сотен, зато смысл… Смысл. Смысл я в это огромный вложил. Я чувствую себя дебильно, серьёзно. Выходя из ювелирки, договориваюсь забрать заказ через двенадцать дней и, оставив свой номер телефона, сажусь за руль и тупо молча курю. Глядя чётко перед собой и ничего не видя вокруг. Руки чешутся позвонить. Что говорить, я без ёбаного понятия, но… Я хочу его услышать. Я хочу понять по интонации, что не обосрал всё, что только мог, и когда приеду в Берлин, в его глазах увижу взаимные чувства и счастье от встречи. Я хочу убедиться, просто убедиться, что он всё ещё близко, он всё ещё на расстоянии вытянутой руки в понятии пространства чёртовой вселенной для нас двоих. Я хочу его услышать, но отбрасываю телефон на сиденье и упираюсь лбом в стекло. Прохожие, наверное, думают — я расстроен, потому что похоронил свою породистую дорогую собаку. Почему ещё, по их мнению, может быть расстроен кто-то вроде меня? В такой машине, в которой я сижу? В таком ёбаном пафосном костюме, с тяжёлыми дорогими часами на запястье руки, которая держит сигарету? Я сам себе в эту секунду противен. Беспомощный, слабый, недостойный его, малолетний, тупой, ограниченный и бесполезный дебил. Я даже не могу подобрать слова — правильные, весомые, действенные слова, которые мог бы сказать, если бы набрался смелости позвонить. Я не могу не то что подобрать слова, я даже не могу набрать ёбаный номер, просто клацнуть по сраному экрану и позволить мобильной сети и гаджету закончить всё остальное за меня. Я не могу ничего. Только ныть, как сволочь, курить до изжоги и пялиться перед собой. Не помню, как оказался дома, не помню, как оказался в постели, не помню, выгуливал ли вообще Фрица, но с учётом того, что его по утрам забирает кинолог, пёс более чем в норме: спокойно спит на диване в гостиной вместе с успокоившимся и разжиревшим Куском. Не помню, как просыпаюсь: я прихожу в себя за рабочим столом, помешивая свой кофе без сраного сахара, который по вкусу не то что нефть, он по вкусу как мгновенная смерть. Слишком горький, слишком концентрированный, и шарашит по мне одной простой истиной — я пью его не потому, что он мне нравится, иначе я пил бы долбанный чай, я пью потому, что именно он пьёт такой кофе. Это пиздец. Это такой маразм, что я не ищу даже малейшего объяснения, как и проблесков собственной адекватности, понимая, что в документе сделал на одной-единственной странице уже четыре ошибки. Четыре ошибки на пустом, сука, месте, просто потому что концентрация на нуле. Как я работал до нашего примирения, как умудрился тогда рваться вперёд и действовать сквозь боль и мучительное желание выпилиться? Я не знаю. Но теперь так не получается. Я стою на ёбаной паузе, я не способен быть даже минимально полезным, я не могу ничего. Вообще ничего. Отбросив от себя стопку бесполезных бумаг, начинаю тереть переносицу, словно, если дотру до красноты, в голове, кроме пустоты и мыслей о нём, хоть что-то появится. И весь день, пиздец, насколько долгий день, пиздец насколько сумасшедший и конфликтный, потому что отец всё прекрасно видит, отец дико недоволен, отец пока не ставит условия и не припоминает мне его обещание отпустить на день рождения, но… Но я вижу в его глазах, что ещё немного, буквально самую малость, и хуй мне, а не ослабленный поводок. Он меня не то что в клетку посадит и будет контролировать каждый чих, он в смирительную рубашку меня спеленает, потому что терпение его на исходе. И что самое парадоксальное в этом всём — я в кои-то веки на его стороне. А ещё парадоксальнее, что на закате второго дня полной тишины я оказываюсь не в тренировочном зале, не в центре, чтобы бродить, как дебил, по саду и представлять, как Макс окажется однажды в этих стенах, осмотрит всё, повернётся и скажет мне, что я молодец, что он горд, что ему нравится, и это очень достойно. Не в тренировочном зале, где хотел промариноваться и отпиздить грушу, метнув с пару сотен раз ножи, и плевать, что перебарщиваю с тренировками и тело уже от усилий стонет, а мышцы напряжены. Я оказываюсь у отца в резиденции. И не для того чтобы провести время с ним или обсудить тот факт, что завтра днём я буду дрочить в блядский стаканчик. Я оказываюсь там, чтобы пообщаться с Михаилом. И я рассчитывал на ободряющие слова по части продвижения моего дела. Я рассчитывал на похвалу хотя бы минимальную. Но разговор скатывается вообще не туда. Не туда совершенно. — Знаешь, Аня была всегда капризной. Сколько помню её, если хоть что-то не получалось по щелчку пальцев, начиналось нытьё, требования, психи и череда абсолютно глупых демонстраций. Одна из них была в том, что она улеглась под Морозова и родила, едва стукнуло восемнадцать лет. Доказывала, что сможет семью построить, что хватит упорства и мозга. И какое-то время я действительно думал, что она способна. Но нет… — Я рассчитывал поговорить о реабилитационном центре, а не о матери, которую никогда не видел и не знал. — Тем не менее ты ровно такая же деструктивная личность, как она. Неважно, видел ли ты её, знал ли, участвовала ли она в твоём воспитании. В тебе её кровь. Мать твоя, как и ты, дурью маялась много и часто. Цели ставила неправильные. Всё и сразу пыталась получить. Одновременно. В итоге всё из её рук рассыпалось. И на советы ей было, как бы сказать мягче-то… Ладно, скажу как есть — поебать. Как и тебе. Ей хотелось и женского счастья, и кусок пожирнее, и чтобы не хуже, чем у всех. И нос утереть, и прыгнуть выше головы, и блеснуть умом/хитростью/сообразительностью. Но она так и не поняла, что строить из себя роковую вершительницу судеб и стать идеальной женой и матерью одновременно невозможно. В итоге где она, Свят? Её нет. Она себя погубила. Она детям своим судьбу поломала. Она твоему отцу сердце с корнем выдрала. Она из полезного в своей жизни лишь вас с Филиппом подарила. В остальном — принесла безумное количество вреда, и самое обидное во всём этом, что умная ведь была, понимала, что творит, но упорно делала попытку за попыткой то ли доказать себе, что она чего-то там стоит, то ли найти счастье, которое ускользало. — Ты сравниваешь меня с матерью? В чём? — В том, что ты спешишь, — указывает на мою руку с кольцом. А я начинаю нить улавливать, наконец, потому что так сразу и не понял, к чему же эти разговоры пошли. — Тебе следует последовательно настроить каждую сферу собственной жизни. Если бросишься одновременно во всё, как когда-то сделала она — и себя угробишь, и того, кого любишь, погубишь. Не разрушай своё будущее, не заточай себя добровольно в крепость, не огораживайся высоким забором. Развивайся, найди свой путь, засияй, а после всё покориться тебе само. Нужные пути, пути, которые для тебя предназначены, будут открыты. Есть одна очень банальная, очень простая фраза: «твоё — всегда твоим останется и к тебе вернётся». — Отец попросил промыть мне мозги? — Он не хочет на тебя давить, но ты вынуждаешь. Он насмотрелся на кучу очень хуёвых примеров, он пережил много потерь, у него был не самый простой опыт. И он тебя хочет понять, он даёт тебе множество авансов. Поддержку и старт. Но это не значит, что нужно всё рушить и творить безрассудные вещи. — Всего несколько дней я не в форме, а вы уже устроили трагедию, — недовольно фыркаю, сигарету зажимаю между пальцев, но отчего-то не курю. — Я знаю, что нужно быть серьёзнее, вникать глубже, разбираться со всем изнутри, изучить цену вопроса, специфику, многое. Что работы много предстоит. Я знаю. Но разве сердцу приказать можно? — Сердце можно уговорить, сказав, что сначала ты делаешь что-то одно, а после даёшь ему отдых. — Звучит просто, но если чувства настолько сильные, что не поддаются контролю? — приподнимаю бровь, смотрю на него и вижу, что он прекрасно понимает, о чём речь. И для него это пустой звук. Чувства… Пустой звук. Он мыслит материально. Он управлять собой собственному сердцу запретил. А я так не могу. Я не хочу так. — Поддаётся контролю всё: и чувства, и мысли. Вопрос в мотивации и силе желания этого достичь. Ты можешь выбрать что угодно, можешь мучить себя, можешь мучить ещё и его. А можешь сделать всё правильно. Тебе так мало лет, а ты так спешишь любить, так спешишь бросить всю свою жизнь в костёр страсти, совершенно позабыв, что я не вечен, отец твой не вечен, многое может в любой момент измениться, а после, в секунды, ты станешь владельцем огромного состояния. И неважно, хотел ты его или нет. Это произойдёт. А дальше лишь от тебя зависит, перейдёт ли это состояние следующему поколению, или ты разоришься. — Вы так привыкли измерять всё деньгами, как будто без них жизни нет. — И я этого не понимаю. Возможно, никогда и не пойму. Потому что для них с отцом мерило — богатство, словно, если его нет, ты воплощение пустоты. А Михаил на мои слова лишь улыбается и смотрит спокойно. Смотрит такими знакомыми глазами. Я почему-то всегда рядом с ним вспоминаю про Фила. Не то чтобы я не думал о брате довольно часто, в конце концов, мы много разговаривали в последнее время. И ему становится лучше… А я, утопая в собственной драме, даже нормально порадоваться положительной динамике не могу. — А ты без них жил? — Не знаю, в курсе ли ты, но я на базе с Максом проторчал довольно долго. — На базе, где даже в казарменных условиях тебе дали максимум комфорта? — перебивает вопросом, а я замираю и хмурюсь. — Лёня рассказывал и о питании, и о проплаченной помощи, и многом другом. Ты никогда не был брошен на произвол судьбы. Ты никогда не голодал. Не зарабатывал гроши на заводе, приходя домой из продуктового к голодной жене с пакетом, в котором разве что литр молока, пачка масла и батон дешёвой колбасы с хлебом. В квартиру, где на кухне и двоим не развернуться, вместо душа слив в полу, а из мебели - скрипучий диван-полуторка и обшарпанные стены. И даже чтобы там жить, тебе нужно батрачить, как рабу, за копейки. Это сложная, невыносимая жизнь, которая сожрёт даже самую сильную любовь. Любовь в таких условиях крайне редко выживает. И любая из девушек, оказавшихся в подобной западне, любой из мужчин, если предложить вариант выбраться из нищеты, жить сыто и богато, в комфорте, пошлёт очень далеко и навсегда любую из причин, мешающих им использовать этот шанс. От такого не отказывается никто. Потому что вкусно есть, носить брендовые вещи, ездить на дорогом авто и жить в пентхаусе или резиденции, намного лучше, чем в четырёх нищих стенах с безумно любимым тобой человеком. Такой романтики хватает, дай бог, на несколько лет, а после накопившаяся усталость убивает всё. Неудовлетворённость. Обида. Разочарование. Список можно продолжать до бесконечности. — Зачем ты мне это говоришь? Макс ведь не мальчик из трущоб, — показываю на огромный камень на собственном пальце. — Он может позволить себе вещи, имеющие множество нулей. И даже если я не буду иметь за спиной ни гроша, голодать мы точно не будем. Как и ходить в тряпье. И жить в подвале с крысами. — А ты считаешь, что единственное, для чего ты годен — быть содержанцем? С твоим умом и перспективами? С твоими возможностями? Почему у тебя в голове укоренилась мысль, что получить можно только что-то одно? Почему необходимо выбирать: он или будущее? Он или империя? — Потому что, чтобы быть с ним, мне, вероятнее всего, придётся отказаться от многого. Потому что отец так просто меня не отпустит, а я не готов быть в ожидании всю жизнь: постоянно на расстоянии, видеться пару часов в неделю или месяц. Я жить хочу уже сейчас. — Ты можешь иметь всё. У тебя может быть и любимый человек, и наследник, и империя. Всё, Свят. Всё. Если сделать всё правильно и последовательно. И было бы намного проще, вникни ты в дела бизнеса много раньше. К этому времени всё могло бы уже устаканиться. У тебя на руках диплом вот-вот будет. Ты мог бы резко взлететь по карьерной лестнице вполне оправдано, а не авансами. Ты мог бы иметь собственный штат сотрудников, и не тех, кто выбран и работает с твоим отцом, выдан тебе напрокат, не более. А тех, кто пошёл бы за тобой и слушал бы тебя, тебя же и поддерживал. Команда. Личная. Филиалы собственные. Расширение границ, упрочненная позиция на рынке. Так много всего ты мог бы за эти годы совершить, но ничего ни видеть, ни слышать не хотел. Ты просто был. Лёня не заставлял. Инесса… бог её простит. Мать, которая и не матерью была вовсе, по факту, и, упомянутая в разговоре, лишь вызывает чувство брезгливости. Вот уж о ком я точно не буду вспоминать и страдать, так это о ней. — Смысл сейчас в рассуждениях какой? — устало спрашиваю, ощущая себя оболочкой, никак не человеком. В попытке напитаться энергией, получить совет и обсудить насущное, я нарвался на то, чего не хотел. И оно меня нахуй выпило. Теперь хочется сбежать в свой угол и просто не думать вообще. Желательно опрокинуть в себя вина или виски и забыться дурным сном. Ускользнуть из реальности. Ускользнуть туда, где я могу быть с ним… — Мы с отцом тебе не враги. Мы тебя не в клетку усаживаем и воспитываем, мы пытаемся помочь, чтобы после ты не сожалел об упущенных возможностях и не пытался в экстренном порядке всё наверстать и решить. Потому что может стать поздно. И пока благоприятное время — нужно действовать, чтобы после ты мог расслабиться и знать наверняка, что сделал максимум, выдоил шанс до самого дна. И жить. В удовольствие своё жить и гордиться своими же заслугами. Чтобы пафос, который тебя окружает, и роскошь, были не просто достоянием и заслугой отца, а ещё и твоими достояниями и заслугами. Нет ничего, как вы любите выражаться, «пиздатее», чем пафос, который оправдан, обоснован и чем-то подкреплён. Достигнув чего-то, ты будешь не просто пустышкой почивать на лаврах отца. Ты будешь наследным принцем и тем, у кого есть сила и власть. Неужели ты думаешь, что от такого тебя кто-то сможет уйти? Если ты станешь лучшим среди лучших, перспективным, неповторимым, уникальным, единственным в своём роде? Ты не привяжешь его к себе навсегда, болтаясь на его шее балластом, пусть и нежно любя. Ты не оставишь ему ни малейшего шанса на сопротивление, когда покоришь собой — сильным, умным, амбициозным, самодостаточным и знающим себе цену. Я не хочу это обсуждать. Не хочу соглашаться. Не хочу показывать, что он задевает меня словами безумно больно. Что я действительно хотел бы стать самодостаточным, независимым, бесконечно красивым и единственным в своём роде, чтобы Макс гордился, сходил по мне с ума и любил так сильно, что не видел бы без меня своей жизни. Я хочу покорить его, завоевать, быть достойным. Чтобы вместе мы стали симбиозом по-настоящему прекрасным. Идеальным. Чтобы суки боялись и завидовали. Чтобы все хотели так же любить, такими же быть, того же стремились достигнуть. Но это всё требует времени. Времени, которое так не хочется упускать: хочется рядом с ним быть, хочется каждую минуту посвятить ему. Две грани, две крайности начинают внутри меня сталкиваться. Я понимаю, что пытается донести Михаил. Не всё отзывается согласием, не во всём мне бы хотелось такой категоричности. Но я понимаю, правда, понимаю, о чём он говорит. Я понимаю… Но как же сложно это принять, как же сложно убедить себя в том, что лучше дольше, правильнее, качественнее, чем на скорую руку и после в труху. Я понимаю и телефон в руку не беру, когда оказываюсь дома ближе к полуночи. После разговора с дедом, после позднего ужина и трёх бокалов вина, а в качестве десерта полпачки сигарет, позволяю себе уснуть. Позволяю себе забыться, поставив будильник на шесть часов утра и мечтая внутри не скулить так сильно, когда проснусь. Мечтая быть более спокойным, мечтая начать полноценно и правильно жить, пусть пока что и без него. *** День проносится быстро. В работе, а после в тренировке, в прогулке с Фрицем под лёгкую морось. Я больше не трогаю телефон, не жду, что он позвонит, просто двигаюсь, просто дышу, просто, как робот, выполняю задачу за задачей. День проносится мимо. Настроение максимально нейтральное. Понимание, что ничего страшного и криминального не произошло, что мы просто немного столкнулись лбами и это не критично, это не драма вселенских масштабов, всё наладится, приходит ко мне с утра. Выталкивает взашей тоску, выпинывает сраную апатию и подбирающуюся панику. Да, я скучаю. Скучаю безумно сильно, странно было бы, если бы не… Да, без него всё бесцветное, безвкусное, постное и пресное. Да. Это так, это есть, с этим невозможно что-либо сделать. Тем не менее дальше двигаться я способен. Я способен дальше, пусть и не максимально качественно, но жить. День на самом деле пролетает. Не тянется резиной. Не кажется бесконечным. Не убивает во мне остатки адекватности. День просто заканчивается. Я спокойно принимаю душ, спокойно же выпиваю бокал вина, постояв у открытой створки, спокойно глажу кота, который ластится под руку — особенно сильно сегодня. Всё скучно и размеренно, всё обыденно. Пока я не забираюсь в постель, бросив взгляд на ноутбук в спящем режиме. Пока не начинаю воскрешать в своей голове наши разговоры, те мучительно возбуждающие часы разделённого на двоих удовольствия, те часы вязкой, душащей похоти. И хочется ещё, хотя бы вот так. Хочется с ним, хотя бы парой слов. Хотя бы молча, глаза в глаза. Я лежу на покрывале, прикрыв глаза, на мне тот же шёлковый халат, что был, когда я пытался для него танцевать, в итоге задницей на искусственный член насадившись. И не начни я вспоминать подробности, не сделал бы акцент на ткани, не стал бы её ощущать, словно она становится жидкой, живой, ласкающей. Хочу к нему. Хочу с ним. Хочу. Пальцы на ногах поджимаю, по коже мурашки бегут. Дрочить в одиночестве обидно, дрочить одному не хочется вообще, но тело странно взбудораженное, сон не идёт, вино… обычно дарившее тепло и немного покоя, сегодня заставляет кровь закипать. Всего несколько дней воздержания, а у меня уже голод неебический. Я изголодался по нему. Пальцы поджимаются, писк сигнализации заставляет распахнуть глаза, мимолётное, разбуженное возбуждение прогоняет волна раздражения. Потому что это не квартира — тот самый личный, нахуй, угол, а проходной, мать его, двор. То отец припрётся — звали его, не звали, похуй. То Рокки прискачет воспитывать или просто проверять. Обслуживающий персонал точно в такое время не посещает, да и коды у них одноразовые, которые меняются после каждого визита. Техника сраной безопасности. Спрыгиваю с кровати, халат расхлябанно на мне висит, болтается на честном слове. Прикрыто самое дорогое и ладно, как говорится. Щёлкаю пальцами, чтобы включился нижний свет в коридоре, пока шурую к прихожей, чтобы посмотреть в глаза тому долбоёбу, что припёрся посреди ночи, а мне в шесть вставать, и я никого не звал. — Вообще-то, это, конечно, забавно, — начинаю издалека довольно громко. — Я купил себе, блять, квартиру, чтобы я мог в ней спокойно отдыхать перед сраными рабочими буднями, проводить время наедине с самим собой, да дрочить, в конце концов, в тишине и без наблюдателей. Но кого ебут мои запросы? Почему бы не прийти посреди ночи, это же так ахуенно, когда к тебе без приглашения в любой момент может притащить задницу какой-то охамевший долбоёб. Какой смысл вообще и в коде на дверях, и в ключах как таковых, и в документах, если это нихуя не моя территория? — возмущаюсь недовольно, заворачиваю стремительно за угол, влетаю, сука, в помещение и щёлкаю снова пальцами, злой как скотина. Но когда зажигается свет в прихожей и кухне, плавно продолжающей её, замираю в полнейшем ахуе. Потому что, как в замедленной съёмке, вижу бесшумное закрытие дверей, как автоматически срабатывают замки, как длинные татуированные пальцы вводят код. Наблюдаю за такими простыми действиями и не дышу, просто, блять, не дышу. Потому что… он оборачивается, наши глаза встречаются, и мне хочется рухнуть на пол без сил. Хочется просто рухнуть: то ли от облегчения, то ли от счастья, то ли от шока. Потому что он снимает ботинки, откидывает куртку с сумкой и делает ко мне шаг. Макс. В моей гостиной. После полуночи. Спустя трое суток тотального молчания. Я, блять… Я просто в ноль мгновенно. Я просто в ноль, потому что он рядом оказывается, потому что к себе притягивает, потому что я лицом в его плечо утыкаюсь и вдыхаю, наконец, в полные лёгкие, так глубоко вдыхаю, что начинает кружиться голова, и сердце трепещет где-то в глотке, словно пойманная птица. Какой пиздец. — Привет, — тихо, хрипотца такая концентрированная и сочная, а он — такое терпкое море, такое вкусное и родное, такое любимое, что я бездумно начинаю целовать его шею, скользя губами, прикрыв глаза от кайфа, пока он обеими руками как в капкан сжимает, крепко-крепко обняв до желанной боли в рёбрах. Хорошо, как же хорошо, как же правильно, как же теперь всё неважно становится. Как же вкусно дышать, как же мне в руках его тепло, как же в восторге захлёбывается сошедшее с ума сердце. Боже… — Халат на голое тело? — тихо спрашивает, скользнув под ткань собственнически и сжав мою задницу в руках до боли. Его ласка болезненна, в каждом касании так много голода, который внутри меня отзывается восторгом. Так много… — Удобно, — шепчет едва слышно так близко: кажется, всего миллиметр и мы столкнёмся носами. Я тянусь поцеловать, но он резко подхватывает, заставляя на чистых рефлексах обвить его тело ногами, крепко сжать бёдрами и ахуеть от контакта. От близости тел, от того, как окунаюсь в него, словно в горячий источник, задыхаясь от жара, что источает его кожа, задыхаясь от запаха, который забивает мне ноздри. Беспомощно выдыхаю и встречаю самый ахуительный во всём мире ртутный взгляд самых глубоких, самых травмирующих во всей вселенной глаз. Прекрасен… Внезапный. Безумно горячий. Его пальцы плавят мою кожу, беспощадно оставляя ожоги. Он пахнет горьким дымом сигарет и машиной Рокки — тем самым узнаваемым салонным ароматом с древесными нотками, и я начинаю понимать, откуда у Макса и код, и ключи. И, блять, в данном конкретном случае я Рокки пиздец как сильно благодарен. Прекрасен, подносит меня к барной стойке в несколько широких шагов, пока я заворожённо смотрю в его глаза, цепляясь за мощную шею и плечи. И когда усаживает на стул, заставляя развести широко ноги в стороны и податься к нему навстречу, срываюсь на первый, но стопроцентно не последний за сегодня стон. Всё ещё не веря, что он рядом, всё ещё в полнейшем ахуе от происходящего. Всё ещё не понимая, откуда так много томности сегодня в нём, откуда этот градус выдержанной страсти, вижу ведь, как сильно хочется ему развернуть меня и выебать без подготовки. Вижу, как сжирает его зрачок радужку, как темнеют ртутные глаза. Как сжимают до боли сильные руки — чувствую. Его всего чувствую, он резонирует, словно высоковольтное напряжение в человеческом теле. Я не понимаю, почему он медлит. Я не понимаю, как ему хватает выдержки. Я предвкушаю момент, когда рванёт, и нас погрёбет под сраными руинами бесполезного, нахуй, мира, потому что та сила, которая пробуждается, когда мы вместе… разрушительно прекрасна. Я не понимаю, чего ожидать, потому что он непредсказуем сегодня. И когда опускает взгляд на мои губы, когда облизывается демонстративно, дразнит, приближаясь неспешно, играя с нами обоими, испытывая — показывает, что имеет над собой контроль, доказывает, что контроля нет у меня, потому что я первый сокращаю расстояние. И хочется влипнуть в него с разгона, хочется об его губы разбиться, как насекомое влетев в лобовое стекло. Хочется сразу же в мясо, в чёртов фарш, а сраную лепешку. Хочется просочиться, как призраку, затеряться в его горле и, нырнув по пищеводу — сразу же в сердце. Хочется, хочется, хочется. Терпеть нет сил, нет сил отсрочить ударную дозу наслаждения, нет сил, нет их, нет совершенно. Хочется влипнуть, но он специально ускользает. Плавно отстраняясь, оставляя между нами те самые считанные сантиметры, когда достаточно половины вдоха, чтобы их преодолеть. — Хочу тебя до ахуя, — проговаривает почти беззвучно, смотрит пристально, смотрит как никогда, смотрит, как будто впитывает каждую черту моего лица, впитывает малейшие мелькающие оттенки в глазах, впитывает падающие на нас обоих тени. Он смотрит, смотрит — глазами меня срисовывает, в мозг копирует, в базу заносит. Смотрит, и так много в глубине жидкой ртути неразбавленных чувств, так много там бурлящих эмоций, так много всего. И всё для меня. А я хочу его целовать. Я хочу его вкус. Я хочу ближе, ещё ближе, гораздо ближе, чтобы не осталось между нами даже воздуха. — Хочу трахать тебя рядом с чёртовой дверью в небо, чтобы, пока я пересчитывал мурашки на твоей коже губами, пока натирал каждый миллиметр внутри твоей задницы членом, ты пересчитывал ёбаные звёзды, в окно глядя. — Красиво. То, что он говорит — красиво и дико заводит, то, что он говорит — точно такая же ласка, как прикосновения рук. То, что он говорит… всегда удивительно сильно на меня действует. Каждое слово, как поцелуй, каждое, как капля наркотика в мои вены. — Я бы подарил тебе каждую, я бы все назвал в честь тебя на много миллионов световых лет во все стороны, я бы вручил тебе целые вселенные, притащил букет из планет, потому что настолько сильно тебя люблю. И эта любовь важнее и существеннее всех домыслов, она стирает рамки, она уничтожает ограничения. Я никогда не буду укладывать тебя в чужую постель против твоей воли, запомни это. Рядом с нами никогда не будет никакой конкуренции. Есть только ты. Только то, что ты сам выберешь. И если ты хочешь кого-то ещё для удовольствия — я не стану преградой. Если ты решишь, что есть только мы, навсегда, я согласен трахать тебя до момента, пока сердце моё не остановится. Пока мир не разрушится до основания. Пока в нас обоих есть жизнь. — Макс, я… — хочу сказать ему «прости», потому что я вспылил не потому, что меня так сильно задели слова про Алекса. Я вспылил потому, что тоска травмирует, тоска изнашивает, тоска разумных мыслей в голове просто не оставляет. И я знаю, я понимаю, что он имеет в виду. Я вижу на дне его глаз, что если я в эту минуту скажу, что больше никогда и никто не коснётся его или меня, так и будет. Он не ограничивает, он мне в руки очередное решение вручает. И это наивысшая степень доверия. Потому что он тем самым даёт понять, что нет ничего важнее нас. Ничего важнее меня для него. И тут не нужны никакие из доказательств. Они просто лишние. Они незначительны. Они бессмысленны. Это важнее и громче общей фамилии, сраных печатей, клятв у алтаря, верности физической и многого другого. Всё это не подходит нам. И мало кто сумеет осознать силу связи, установившейся между нами, мало кто в целом мире поймёт, каково это — безраздельно владеть сердцами друг друга. Мало кто способен так сильно любить. — Ты моя жизнь, моя блядская куколка, сладкая сука и капризная принцесса. Я тебя за твои выебоны придушить порой готов, но ты мой чёртов абсолют. И если ты ещё хотя бы раз бросишь сраную трубку, если ты ещё хотя бы раз психанёшь из-за мелочи на ровном месте, если ты будешь делать глупости — я посажу тебя, как мелкого дикого пиздёныша, в клетку. Буду поить с чайной ложки, разрешать мочиться на коврик и бесконечно до крови трахать. Не выводи меня из себя, настоятельно тебе это советую. Не усугубляй. Всё и без того непросто. Не накручивай, не выдумывай, не своди нас с ума, мы и без того безумны. — Прости. — Прощаю. На три сантиметра ближе, а после медленно, так медленно, словно мы две хромые улитки. Настолько медленно, что языки встречаются раньше губ. Широким мазком, шершаво и мокро. Вдох смешивается, с моих губ грозится сорваться крупная капля слюны, почти капает, но он ловит её самым кончиком. Медленно. Настолько медленно, что от усилий, которые приходится прилагать, чтобы не ускорить всё, дрожит каждая мышца в теле, каждая… в предвкушении спазмирует. И я мог бы воспротивиться и вгрызться в алую сочную мякоть его губ, но подчиняюсь, позволяя нам обоим распробовать, смаковать, наслаждаться томностью происходящего перед неизбежным взрывом. Медленно… Тянется зализать сначала нижнюю, мягко обсосать её, безумно влажно, звуки издавая просто потрясающие. После верхнюю… по тому же рецепту, в той же дозировке, а у меня голова идёт кругом, меня так сильно изнутри собственная кровь проваривает, что скапливаются капли пота между ключиц. Медленно — и снова язык к языку. И есть в этом что-то по-настоящему животное. Боже… Что-то абсолютно удивительное. Неописуемое. Ощущения настолько острые, что дрожь скользит по телу сумасшедшая, меня буквально выворачивает от накатывающего возбуждения в голове мутнеет, а он воздух мне из лёгких выкачивает. Медленно… Его горячие ладони скользят по моим бёдрам, от коленей до паха — путь в десятки секунд, к поясу халата. Рывок, и полы расходятся в стороны. Ведёт по бедренным костям большими пальцами с нажимом, широко расставив пятерни — лаской по животу, где в напряжении мышцы подрагивают. Скользит ладонями по бокам к прогибу поясницы, кладёт на верхнюю часть задницы. Сжимает до синяков, больно сжимает, жёстко, и к себе впритык дёргает. Резко, пусть и ожидаемо, резко, а вдох замирает в горле, вдох смешивается с пульсирующим во мне желанием и превращается в умоляющий действовать хрип. Медленно… Я люблю с ним лизаться. До одури. Это даже не поцелуи, это совершенно вульгарное, животное, сумасшедшее, остервенелое нечто. Мои губы не просто влажные, они от слюны нахуй мокрые. Мокрый весь подбородок, линия челюсти и щёки. Мы трёмся губами, языками, щеками. Его поцелуи везде, его дыхание то на шее, то в само ухо с неразличимым почти шёпотом проникает. Его руки исследуют меня, они прокладывают ласкам путь, он на коже карту кончиками пальцев рисует, чтобы после языком его проследить. А я, не выдержав, с него сдёргиваю майку и по телу руками жадно провожу, задевая пластырь на груди, слыша сорвавшееся с его губ шипение. — Прости. — Встречаю его взгляд, вижу, как он замирает, как в меня всматривается. Я же, едва касаясь, обиженное место оглаживаю. Нежно, максимально нежно. — Прости, — повторяю и мягко целую, громко в тишине, окружившей нас, очень громко и влажно. — Прости, — речь уже не о пирсинге. Обо всём. Я, блять, виноват, я умолять на коленях согласен. А за то, что он прилетел, я готов в ногах его ползать и жить. Потому что не заслужил этого подарка. Но он здесь. — Я такой психованный идиот, — шепчу в его губы между поцелуями. — С ума без тебя схожу, истерикой накрывает, — бормочу, глядя в его глаза: внимательные, возбуждённые, искрящиеся. — В тишине между нами страшно. — Глажу по затылку, пропуская пальцы сквозь мягкие пряди, а Макс, вместо ответа, накрывает мои губы и глубоко, впервые за сегодня так глубоко в мой рот проникает. Очень глубоко, я так широко раскрываюсь, что, кажется, сейчас щёлкнет челюсть. Он и правда ведёт меня к окну. По пути халат по коже моей соскальзывает и остаётся на полу. Я совершенно голый, нижняя подсветка вдоль плинтусов погружает нас в полумрак и создаёт особую атмосферу интимности. Он и правда подводит к створке, разворачивает меня лицом к засыпающему городу, где мириады ярких огней, а мы словно парим над ним. И снова медленно… слишком медленно сзади в меня вжимается, заставляя навалиться на прозрачное стекло, выдохнуть в него, смотреть, как оно запотевает. Вжимается, проводит мягко от локтя к запястью, заставляя упереться пятернёй, широко расставленной, в окно. Проводит подушечками так демонстративно ласково, так нарочито неспешно, чтобы каждое мгновение во мне отпечаталось. Его пальцы ныряют между моих. На стекле остаётся чёткий след. Он же рукой, с усилием ведёт вниз, сдвигая и мою, и отпечатки размазывает, вместе с этим в затылок мне шумно полустоном выдыхая. — Я думал об этом каждый чёртов миг, что стоял тогда у окна. Думал о том, что однажды это сделаю. — Целует мои плечи, расстёгивая второй рукой свой ремень, а после пуговицу с ширинкой, и в тишине комнаты эти звуки — блядский рай для ушей. Внутри всё лишь набирает обороты, внутри всё пьяно плещется. Я мысли собирать пытаюсь, но они ртутными каплями разбегаются, не удаётся собрать их в мелкие лужицы. — Мне хотелось не тоскливо смазывать следы, что оставили твои пальцы. Мне хотелось оставить свои на окне. Наши оставить. Оставить, пока я буду глубоко в тебе двигаться. Медленно вытрахивая из тебя каждый блядский стон, — шепчет в мою кожу, шепчет и потирает мою нерастянутую сухую дырку, потирает, потирает, потирает, пока не приливает к ней, чуть припухшей, кровь, усиливая ощущения. Господи, я обожаю то, как он умеет говорить совершенно пошлые вещи таким утробным, глубоким и сексуальным голосом, я обожаю то, как он не скрывает своих желаний, своих мыслей, своих фантазий. Он в них окунает. — Соси, — хрипит, погладив мои губы, а после в мой приоткрытый рот вставляет сразу два пальца. А я вылизываю голодно, обильно смачиваю каждый, обильно же ладонь его облизываю и послушно прогибаюсь, когда скользит уже влажными мне между ягодиц. Начиная медленно, снова, сука, чудовищно медленно меня растягивать сначала по слюне, а после достав из кармана стянутых джинсов смазку. — Трахни, я не могу больше терпеть, — прошу, пока во мне его пальцы в едином чётком ритме скользят. — Хочу кончить от твоего члена, мне мало пальцев, тебя мало, — шепчу в запотевшее стекло мокрыми от слюны губами. — Если ты кончишь на собственное окно, я заставлю тебя это слизать, — гортанно мне на ухо, прикусывая хрящик, всасывает мочку, тянет её зубами. Почти больно. Почти слишком. Почти. — А пока ты будешь вылизывать своё окно, я буду продолжать трахать пальцами твою припухшую дырку, буду кусать до ярких следов твою гладкую задницу. Твою спину, потерявшую единственное крыло, буду поцелуями осыпать. Я не знаю, что здесь говорить. Я не знаю, стоит ли вообще, я просто беспомощно начинаю стонать. Тихо, с хрипами, приоткрыв широко рот, пытаясь хотя бы немного успокоиться, потому что в голове слишком спутанно, мутно, полуобморочно. — И по итогу мы измажем прозрачное окно тобой, оставим много, много, очень много красноречивых следов. Чтобы после, когда придёт очередная вызванная помощница, кропотливо отмывала стекло и понимала, что я с тобой здесь делал, чтобы она отмывала и считала тебя самой грязной сукой, самой развратной блядью. Моей. Только моей блядью, только моей сукой. Выдыхаю громче, подаюсь навстречу его руке, едва ли не виляю задницей, умоляя, а когда проводит по челюсти, по горлу лаской, а после сжимает, вдавливая кадык, не давая нормально дышать, фиксирует, заставляя замереть — закатываю глаза от кайфа. — Я буду трахать тебя всю ночь, я выебу тебя до сраного обморока, ты будешь меня умолять остановиться. А потом улечу обратно в Берлин, и следующей же ночью, в это же время ты покажешь мне крупным планом свою всё ещё опухшую дырку. Ты будешь её демонстрировать с гордостью, а я буду смотреть и дрочить. — Блять… скребу ногтями по стеклу. Ноги подгибаются, ощущений слишком много, чтобы терпеть, смысл его слов доходит до меня с перебоями. — У нас есть только ночь? — Это расстраивает, но даже это безумно много, а мне так хорошо, что от удовольствия ничто не способно отвлечь. — У нас и её не должно быть. — Останься хотя бы на сутки, я всё отменю, проведу с тобой целый день. — И твой отец выпрет меня из города с конвоем, а после не подпустит обратно. А тебя перестанет отпускать в Берлин. Давай будем смотреть на вещи реально, куколка. Я отвлекаю тебя, это его злит, мы сильно рискуем сегодня, но твои сраные истерики сводят меня с ума, и вот я здесь, — дышит мне в затылок, гладит горячей, мокрой от смазки головкой мой растянутый вход. Дразнит, слегка надавливая. — Не могу без тебя. Ничего не получается, — язык заплетается за зубы, я едва ли вменяем, он собой так качественно отвлекает от мыслей, что говорить нет ни желания, ни сил. — И ты доведёшь до того, что нас реально по разные стороны надолго растащат, — дёргаюсь в его руках, когда входит плавно и глубоко, входит больно. — Тише, — выдыхает и прижимает к себе ближе, кожа к коже, поглаживает низ живота горячей ладонью. Делает попытку войти до конца, а я дёргаюсь всем телом, потому что пальцев было мало, потому что не трогал себя все эти дни, потому что… Слова его внутри всё же отзываются болью. Я не хочу, чтобы они были реальными, я не хочу без него быть, я не хочу расставания надолго. Это больно. Это отвратительно. — Спокойнее, — шёпотом, по плечам моим ведёт тёплыми влажными губами. — Полегче, Свят, полегче, — всё тем же вкрадчивым тоном, всё так же глубоко внутри, давая и физически к нему привыкнуть. И морально смириться с причиняющими боль словами, пытаясь понять смысл озвученного и впитать. — Меньше остроты в реакциях, малыш, меньше паники в мыслях, — таю, готов стечь к нему в ноги, ведь одно дело - услышать ласковое слово по видеосвязи, совершенно другое — хрипло и на ухо. Потрясающе. Просто потрясающе. — Меня никто не пытается украсть или забрать, спрятать, прикончить. Я здесь. Я сорвался к тебе, наплевав на всё. Возможно, у нас будет получаться иногда проводить вместе долгие, насыщенные удовольствием ночи. Мы что-нибудь придумаем, мы найдём наш особый рецепт, мы выведем подходящую формулу. — Чем тише он говорит, тем глубже слова его проникают в меня. Тем насыщеннее и правильнее воспринимаются. И когда он снова плавно выходит почти полностью и ровно так же размеренно внутрь скользит, пусть и с усилием — издаю громкий стон в стекло, влипая в него губами. — Но в ближайшие часы всё, что ты имеешь право делать, это умолять меня трахать тебя ещё глубже, ещё резче и жёстче. Ты можешь просить быть грубее или нежнее. Ты можешь стонать, хныкать, мычать или вскрикивать. Тебе можно плакать от кайфа и хрипеть, срывая голос от удовольствия. Но никаких ёбаных сожалений, тоски и прочего дерьма. Я здесь, я хочу тебя, я запрещаю тебе грустить. Время — странная величина, рядом с ним оно теряет свою силу. Минуты растягиваются в года. Часы пролетают в секунды. Я теряюсь. Теряюсь в шёпоте, в его хриплых стонах, в касаниях жадных рук, что оставляют на моей коже следы. И пусть он угрожал, что заставит слизывать каждую каплю спермы, если кончу раньше, чем разрешит, всё равно не выдерживаю. И по стеклу мутными потёками стекает моё удовольствие, стекает, пока он не толкает меня на колени так, что я больно ударяюсь об пол. И эта грубость не расстраивает, не снижает накал, не вредит нам обоим, эта грубость лишь подстёгивает, словно кожаная плеть, по нервным окончаниям. Он наматывает мои волосы на руку настолько, что корни натягивает до боли. Он и правда меня в окно лицом вжимает, заставляя лизать собственную сперму. — Непослушная куколка, — рычит и кусает за ухом, рычит и с силой снова внутрь вбивается, а я влипаю щекой во влажное стекло и вскрикиваю. — Лижи, — приказывает. И я лижу. Лижу, а в глазах двоится, троится, расплывается волнами реальность. Он меня не просто трахает, не тупо любит телом, он меня как последнюю суку ебёт. Всё ещё туго, всё ещё саднит, всё ещё по простате ударами жалящим током шарашит. Я успел кончить, но не он. И потому, когда его срывает до бешеного темпа, когда он ударяет в меня бёдрами со шлепками, когда оставляет следы от ладоней на заднице, громко и хлёстко, могу лишь скулить беспомощно, скулить и улетать в сучью нирвану. С ним хорошо, с ним хорошо всегда. Я от него приму всё. Всё, что предложит, распробую и смогу полюбить. Всё… Вообще всё, даже если это больно, я боль переплавить в наслаждение с лёгкостью могу. Всё ещё туго, он всё ещё себя сдерживает, зачем-то на спину переворачивая. На твёрдом полу скользить ногами не слишком-то удобно, а на спине неудобно вдвойне, но так похуй… Притягивает за затылок, впивается мокрыми губами с привкусом крови, словно он изгрыз их, пока меня в ощущениях топил, изгрыз, чтобы затормозить собственное тело и мне подарить удовольствие. Мой оргазм превыше его. И что это, если ни самое красноречивое из проявлений его внимательности и отсутствия эгоизма? Его жгучей и острой, как чили, любви? Целует глубоко, целует и стонет в мой рот вместе со мной, потому что сталкиваемся членами, потому что он на грани, потому что, когда скольжу рукой по его напряжённому стволу, он весь испещрён змеящимися по нему взбухшими венами. Толстыми, словно они вот-вот прорвут кожу, а после и сами лопнут. У него и на виске такая же пульсирует, лоб влажно блестит, а глаза совершенно бешеные. Смотрит поверх моей головы, оскаливается безумно, расплывается в ухмылке, резким рывком открывает настежь створку, подталкивая меня ближе, и с кем-то другим я бы испугался, но с ним даже вышагнуть в неё вместе буду рад. С ним я согласен на всё. — Считай свои ёбаные звёзды, они все до единой сегодня твои, — хрипло проговаривает мне в губы, прикусывает их до острой вспышки боли и, взяв рукой меня за горло, заставляет голову запрокинуть. Пиздец. Пиздец полный, полнейший. Потому что она свисает из окна, потому что мои волосы рассыпаются в невесомости, потому что если он слишком резко в меня войдёт, я тупо улечу нахуй. И можно зафиксировать себя руками, вцепиться в раму, напрячься всем телом, чтобы постараться себя стопроцентно удержать, но я доверяю ему. Доверяю полностью. Потому ладони мои по лопаткам его скользят, ближе к себе притягивают, и когда он входит в меня плавно, осторожно, и медитативно — вот так — раскачивается, не устаю ахуевать от силы непривычных, но таких острых ощущений. Смесь адреналина, возбуждения, бесконечной любви и нежности, в которую окунает, когда губами по шее моей прогнувшейся скользит очень быстро толкают к грани. Он весь тягучий, словно сироп, окутывает собой, пока по нашей влажной коже гуляет ночная прохлада. Двигается, двигается, двигается. С совершенно ахуительной амплитудой, с абсолютно идеальным углом проникновения, самыми умелыми губами и руками он слишком быстро доводит меня повторно до оргазма, а я распахиваю глаза, глядя в ночное тёмное небо, и не вижу ни единой звезды. Моя звезда — он. Моя звезда — он, он единственный мне нужен, нахуй остальной мир. Нахуй вселенные, планеты. Всё нахуй. Это сложно, требуется много усилий, слишком много, но я поднимаю голову, пусть шея и тянет противно и болезненно, поднимаю её, тянусь и встречаю его губы. — С ума по тебе схожу, — выдыхаю, глядя в его глаза, и слизываю с губ каплю пота, что скатывается по его лицу и капает на меня. — И если ты хочешь выскользнуть в оргазме из этого окна, вместе отправиться в наш последний полёт, вот так остаться вместе навсегда… На самом пике, красивыми, молодыми… С тобой я готов. С тобой — всё что угодно. Настолько сильно я тебя люблю, — голос хрипит и ломается, срывается от эмоций, что накрывают, буквально придавливают, но в то же время делают невесомым. И что-то мелькает в его глазах, полное надрыва — особый нерв, который взаимно натянут у нас двоих. Нерв, который никогда не заметят другие. — Знаешь, почему я люблю тебя сильнее? Потому что я готов выпрыгнуть в него, чтобы ты смог долго и счастливо прожить. Даже без меня. Ради тебя я бы смог. Но никогда не попрошу у тебя подобного. И ты никогда больше не посмеешь подумать даже вскользь о чём-то подобном. Привстаёт, выходит из меня, закрывает с громким стуком створку и дёргает к себе за бёдра, заставляя проехаться по полу. Взбешённый, такой живой и настоящий в этот момент. — Обещай, — требует, нависая, требует, всматриваясь в саму душу. — Обещай, что никогда и ничем не станешь себе вредить. Обещай, — твёрдо. Громко. Серьёзно, скользя тёмным взглядом по моему лицу. Сжимая мою челюсть в стальной хватке. А я как под гипнозом, словно в наваждении — он настолько ахуительный в этот момент, настолько мощный, что меня прибивает его аурой к полу. — Обещай, что никогда и ничем, Свят. — Обещаю, — одними губами, а он смотрит, и в глазах его целые океаны плещутся, мерцающие глубокие воды, полные взаимного безумия, а ещё — штормом по ним гуляет страх. Я его испугал. Я испугал Макса, и это, конечно, пиздец спорное, но огромное, моё личное, моё сокровенное и спрятанное ото всех достижение. Он боится меня потерять. Он только что очередную слабость свою показал и всё до последнего ключа мне вручил. Он показал мою над ним власть. Он показал, что я способен его искромсать окончательно, его погубить. Именно я. Ни потеря слуха, ни истерзанное инфарктом сердце, ни шальная пуля. Именно я. И это пиздец. Пиздец такой величины, что я замолкаю. Я превращаюсь в его персональное пушистое одеяло, я глажу, ласкаюсь, трусь и целую. Я столько нежности ему отдаю, на которую только способен. И мне безумно жаль, что солнце начинает вставать, что у меня болят сраные мышцы — тело после неправильных тренировок, после жёсткого секса на полу, после множества стрессов стонет в протесте. Мне уже скоро нужно ехать в офис. Нам осталось около двух часов, не более. И когда оказываемся сначала в душе, а после в постели, хочется, как суке, реветь. А ещё хочется к нему намертво прилипнуть и об окружающем мире забыть. Но для начала заползаю на его колени, когда снимает намокшие пластыри и достаёт несколько новых из кармана. Просит принести антисептик, чтобы обработать проколы и обратно заклеить. Я же, выполнив просьбу, снова сижу и смотрю во все глаза на припухшие соски: розовые, немного отёчные и безумно красивые. Наклоняюсь и, едва касаясь, целую каждый, чувствуя, как вздрагивает, и по телу его пробегает дрожь. — Чувствительные? — спрашиваю, боясь причинить боль. — Они и раньше такими были, теперь бьёт током и от боли, и от приятных ощущений. — Не терпится, когда они заживут полностью. Пиздец, как сильно хочется обсосать каждый и нализаться до мозолей. — Смотрю, как заклеивает их, после того как аккуратно вытер ватными дисками, убрав небольшие корочки. А после укладывается поудобнее и ждёт, что последую его примеру, подползая к нему ближе, лицом к лицу, набок. И надо бы подремать хотя бы полчаса — впереди тяжёлый день, он меня стопроцентно выебет, а в теле такой силы усталость бродит, что конечности с трудом подчиняются. Но отлипнуть от Макса не получается. Сам тянусь, тону в очередном поцелуе, размеренном, сочном, влажном. Наслаждаюсь его руками, что перебирают мои влажные волосы, гладят по спине, скользят по заднице, поглаживая отёчные края припухшей дырки. И возбуждение тлеет внутри, оно утихать насовсем тупо отказывается. Только сил ни на что больше нет. Одни лишь языки и губы в движении. Хорошо. С ним так идеально и правильно, что когда начинает орать будильник, до которого мы весь остаток времени просто лизались, как подростки, разочарованно выстанываю целую матерную претензию, слыша, как Макс ржёт мне в шею, зовёт ненасытным мелким чудовищем, но на спину опрокидывает. Губы уже болят и зудят, губы пощипывает, они снова как свежая рана пульсируют. И задницу с непривычки тянет, тело неметафорично затрахано, но ноги я ему на плечи закидываю, когда приподнимает, глаза прикрываю, чувствуя, как внутрь входит, а пальцы в волосах его путаются. Я понимаю, что этот секс — прощальный, что он вот-вот свалит в Берлин, и мы не увидимся в ближайшие недели. Понимаю, что он пытается этим сказать, какой смысл, помимо очередного оргазма, вкладывает. И потому каждая секунда такого плотного контакта отпечатывается особенно сильно. Эта ночь была необыкновенной, не менее необыкновенное утро, и я очень надеюсь, что нас ждёт впереди ещё сотни, тысячи, десятки, сотни тысяч подобных минут. Но пока нужно его отпустить. Пока что нужно идти вперёд и чего-то добиться. Пока что нужно не подохнуть от тоски. Нужно не прогрызть себе щеку до крови, потому что он вызывается до офиса меня подвезти, потом вместе со мной выходит и целует рядом с машиной. Нужно не прогрызть себе в душе дыру, потому что это видит отец, выходя из здания навстречу. И прочитать в его взгляде всё доподлинно не получается. Не получается определить, насколько его это всё не устраивает и бесит. Они жмут друг другу руки. Кивают и даже перебрасываются парой фраз. А я ощущаю неебический накал, невыносимое напряжение, что скапливается вокруг. Мне становится страшно и совершенно не до шуток. Ведь отец обещал отпустить, но он не говорил, что поощряет вот такие визиты, и без того постоянно намекая, что после Берлина я совершенно выпал из колеи. Однако Макс выглядит спокойным. Спокойным — и когда ко мне поворачивается. Спокойным — и когда тянется и снова целует, пусть и без страстных демонстраций. Спокойным — и когда запрыгивает в машину, успев, перед тем как тронуться, подмигнуть мне с лёгкой улыбкой. А мне остаётся лишь внутренне скулить. *** Ожидание — дерьмо. Дерьмище абсолютное, как ни пытаюсь я отвлекаться, как ни пробую себя стабилизировать, сколько бы ни разговаривали мы с Максом, сколько бы ни обменивались и фото, и голосовыми сообщениями, сколько бы ни залипали в видеовызовах долгими звонками, ничто не помогает. Как бы много внимания мы не уделяли друг другу — мало. Мало. Мало. Мало. И напряжение лишь нарастает. Я и правда на следующий день показываю ему свою воспалённую растянутую дырку. Демонстрирую крупным планом отёчные края, разводя ягодицы в стороны, чтобы натягивалась кожа. Он и правда кончает лишь от того, что смотрит, как я её ласкаю, как глажу почти невесомо и слегка ввожу внутрь пальцы. Макс щедр на комплименты, щедр на эмоции, он топит в желании, что излучают его глаза, в красках рассказывает, как кайфово быть внутри меня, описывает до мелочей, как прочувствовал каждый миг нашего секса, как от одних лишь мыслей стоит до боли — из-за меня перманентно стоит. Макс дразнит, подогревает, сводит с ума откровенными фото, когда прошу его шёпотом — показать себя. Макс — порождение чёртового ада: глазам блядски больно от созерцания его идеального тела, когда он скидывает мне видео, где он принимает душ. По коже его, расписанной множеством картин, по крепко стоящему члену, который он поглаживает с кривой ухмылкой, стекает мыльная пена, и у меня под кожей кипяток вместо крови, а губы, как открытая рана, потому что зрелище слишком мощное, слишком шарашащее, слишком ахуительно-прекрасное — смотреть спокойно не получается. Я и не смотрю, я агрессивно полирую собственный член, сбрасываю в ответ фото влажных от спермы пальцев, получаю ожидаемый приказ: «оближи», чтобы отбить его мгновенным: «уже». Макс не останавливается на подобных играх, он даёт каждый день мини-поручения типа короткого видео, как я трусь влажной от смазки задницей об оконную створку, после того как её отмыла нанятая женщина, которая обильно краснела щеками, стоило лишь увидеть на стекле характерные следы. Он просит меня испачкать окно снова, растереть по нему собственную сперму, слизать её одержимо, снять на камеру и, конечно же, показать ему. Крупным планом, в идеальном качестве, с персональной для него озвучкой. Просит вставить в себя собственный член, поёрзать на нём и описать собственные ощущения, рассказать, каково это — внутрь собственной задницы кончить. Он не просит — приказывает пойти на работу с блядской вибро-пробкой. И в обеденный перерыв с предвкушающей улыбкой звонит, запуская чёртов режим, пока я сижу за столом и пытаюсь не орать в голос, потому что мощная стимуляция простаты слишком быстро доводит меня до состояния, граничащего с безумием. Он смотрит жадно, хищно, совершенно повёрнутым животным, а я пытаюсь удерживать контакт с его — самыми красивыми, самыми наглыми, самыми сучьими на свете глазами, пока не срываюсь с места под тихий смех. И спасибо, что в моём кабинете есть не только туалет с умывальником, но и добротная душевая кабинка: дрочить не приходится в мусорный бак или куцый платочек. Я исчезаю за закрытой дверью комфортабельной, обустроенной комнаты и, прикусив до боли кулак, спускаю на кафельную стенку до тёмных пятен под веками. После долго, смачно и крайне наигранно возмущаюсь, что он ахуел, услышав его: «тебе же понравилось, Куколка». Он испытывает меня. Бесконечно. Ласкает горячими, совершенно обезоруживающими, возбуждающими, будоражащими вещами, говорит много, говорит вкусно и сочно, говорит-говорит-говорит, а я купаюсь в его внимании, купаюсь, и каждое нервное окончание от кайфа стонет. Он откровенен максимально, а ещё — без сопротивления показывает, как быстро заживают его соски. Припухлость проходит спустя чуть больше недели. Красивые штанги поблёскивают на его татуированной груди, и я блядски сильно хуею от того, насколько он с ними сексуален, насколько неебически красив. Я любуюсь, любуюсь и почти готов ревниво сорвать с его губ обещание, что это не увидит никто, кроме меня. Никто и никогда. Но правда в том… Что я хочу, чтобы его видели, хочу, чтобы захлёбывались от обильно выделяющейся слюны, чтобы сгорали от желания хотя бы просто прикоснуться, а он бы принадлежал лишь мне. Желанный, потрясающий, ахуительный, и только для меня всегда доступный. Только ради меня на всё готовый, только во мне желающий оказаться как можно скорее. Всегда. Я ревную, при этом ловлю извращённое удовольствие, понимая, что хотел бы увидеть, как Макс соблазняет, как играет он на струнах податливых к его чарам душ, как те растекаются перед силой его харизмы в лужу. Хотел бы смотреть, как его облизывают взглядом, чтобы после реально, каждый миллиметр его потрясающего тела облизать. Самому облизать. Я думаю об этом, развивая внутри болящего мозга, что устал скучать и стремиться к нему, эти будоражащие картинки. Думаю, когда сложно уснуть, думаю, когда скольжу пальцами по простыням, втягивая глубоко с подушки слабые, исчезающие отголоски его запаха, думаю-думаю-думаю, и не остаётся никаких моральных сил на борьбу с собой. Сил нет вообще, я просто сдаюсь. Я просто сдаюсь, потому что Макс… Макс — это полнейший восторг. Он восхищает собой, восхищает тем, насколько разным способен быть: заботливым, резким, нежным, а после внезапно грубым, горячим и страстным или непримиримым и раздражительным. В нём так много ярких оттенков, в нём так много неисчерпаемой внутренней силы, в нём так много всего собрано, сокрытого от большинства глаз, что я тону в нём без шансов, и чем больше узнаю, тем больше хочется. И не развейся у меня давным-давно зависимости, я попал бы целиком и полностью в этот самый миг. Попал навсегда. Я сдаюсь. А день моего рождения приближается семимильными шагами. Идея пригласить на празднование отца отпадает сама собой, когда узнаю, что к нам в главный офис приедут инвесторы как раз в тех же числах. И по-хорошему — мне бы стоило там присутствовать, в конце концов, я слишком плотно влезаю в семейный бизнес, слишком глубоко. И быть в курсе происходящего — моя прямая обязанность, здесь не стоит вопрос желания, это необходимость, неизбежность. Но отец не заставляет, что приятно — держит своё слово, что очаровывает и сближает с ним. Я же инициативу не проявляю, отменять поездку не предлагаю, потому что даже начни он давить, отказаться от шанса провести несколько дней с Максом — я бы не смог. Сыты ли волки в данном случае — неясно, но овцы в моём лице вроде как целы. И уступка ли это, поблажка или показательный выебон по части того, что он слово своё беспрекословно и вообще всегда держит — хуй его знает. День рождения приближается, я всё чаще задумываюсь на тему того, кого конкретно на вечер, перетекающий в ночь, пригласить. И понятное дело, что меня бы устроило даже просто побыть вдвоём или в узком кругу, позвав лишь Фила и его пару — Ганса, но Макс непреклонен и требует полноценный шикарный банкет: типа культурный отдых хотя бы на «несчастных» два десятка персон. Упрекает меня в том, что я — сраный затворник, веду себя как ходячая пенсия, а мне — на минуточку, наследному принцу — стоит намного чаще выползать в люди, ибо в моём бизнесе не любят тихушников-задротов — их остерегаются. И слишком слабо уважают нелюдимых дикарей. День рождения приближается, списки оказываются составлены довольно быстро: мы набрасываем план с моими пожеланиями всего за всратые полчаса разговора. Предложение же пригласить его брата, Макс встречает с сомнением, но признаёт, что идея хорошая — в конце концов, нам стоит общаться ближе, ибо не чужие. А меня пиздецки греет внутри, сильно греет сама мысль об этом, потому что я хочу этого понятия общности и семьи, мне очень, очень… безумно приятно, что и Макс мысль подобную не отвергает, что она откликается в нём одобрением. День рождения приближается, я успеваю забрать заказанное кольцо и цепочку с кулоном. Глядя на красивую каллиграфическую гравировку и покусывая в волнении губы, задумываюсь о яркости его реакций. О том, какими будут его глаза в тот момент, когда он смысл, вложенный в подарок, оценит? Засверкают ли на дне ртутного моря мерцающие полуночные звёзды? Ослепит ли он меня приливом бесконечной любви или посчитает подобное незначительной блажью? Попутно пытаюсь выбрать себе одежду, разумеется, желая быть буквально неотразимым. Посещаю салон, чтобы выглядеть безупречно. Собираю чемодан, словно проведу в Берлине не трое суток, а три недели. И сажусь на голодный паёк. Потому что Макс просит потерпеть хотя бы дня четыре — нагулять тот самый аппетит, обещая устроить моей заднице полный разнос, возможно, даже сюрприз, и напоминает, что с меня — вино, с него — «кино». Он постоянно повторяет, что ждёт меня, правда, ждёт, очень сильно ждёт, постоянно обо мне думает, постоянно составляет для нас особый сценарий внутри собственной головы, мечтая так многое воплотить в жизнь, что его буквально разрывает на части от нетерпения. Не пытается язвительно шутить, не издевается над моим волнением, не подъёбывает на тему чувствительности и мандража, не колет словами о слабости, что я не способен без него обходиться ни минуты. Отвечает на каждый вызов, не раздражаясь, не закатывая глаза, не рыча, что я его заебал этим сопливым бредом. Макс признаёт искреннюю болезненную взаимную тоску. Скучает не менее сильно. И о чувствах открыто, громко, регулярно, глядя в мои жаждущие глаза, говорит. Я это ценю. И люблю его как никогда сильно: с каждым днём, часом, секундой… это чувство нарастает и ширится, приумножается, разбухает, заполняя не только каждую часть моей души и сердца, оно заполняет собой планету, вселенную. Ценю и понимаю, что всё между нами сильно: как никогда сильно и серьёзно усугубляется. И пусть отец не пытается меня воспитывать и в городе запирать, я вижу, что взгляд его становится тяжелее, и после моего возвращения из Берлина разговор меня ждёт крайне серьёзный. Я понимаю, что долго так продолжаться не сможет. Что я не налетаюсь к Максу, он не набегается ко мне. Это всё безумно приятно, будоражит и дарит желание жить, купает в наслаждении и взаимности, но с прагматичной стороны вопроса — это всё очень сильно сбивает с намеченного курса, пиздец, насколько замедляет и отвлекает. Мозг захламлён, под скальпом не остаётся на насущное места, есть лишь чувства, фантазии, бесконечное ожидание встречи и желание. Нестерпимое. И возможно, успей я доделать всё начатое мной и запланированное, стало бы проще двигаться, разграничивать, развивать и куда стабильнее себя и ощущать и вести. Пока же всё настолько шатко и валко, что я похож не на дорогого и перспективного скакуна, а на фатально больную, пусть и молодую, но хромую лошадь. Однако работа всё же кипит. Центр сразу же, буквально через два дня после моего возвращения будет открыт, вечеринка в эту честь обязана быть грандиозной настолько, что трубить будут множество СМИ: инфоповод планируется создать такой величины, что лицо моё обязано до тошноты примелькаться на таблоидах. Впереди слишком много различных по размеру и престижности мероприятий, запланировано несколько крупных и довольно подробных интервью, часть вопросов к которым мне уже была прислана. Отец организовывает крупные благотворительные вечера, желая показать свою безоговорочную поддержку в моих начинаниях громогласно и прилюдно, выказывая таким образом одобрение. Показывая, что и вся моя деятельность плотно переплетается с другими отраслями нашего семейного бизнеса. У меня тупо нет времени, возможности — не существует варианта просто сидеть на жопе ровно и в полный рост страдать, мечтая о любви и бросаясь в этот вязкий сладкий омут с головой. Я даже не на середине намеченного пути, у меня тропа пусть и протоптана заранее, но полна ухабов, и не каждый удастся с лёгкостью обойти. А обходить придётся самому. Потому что поддержка — одно, но делать за меня всё целиком никто больше не будет. Мне нужно оправдать оказанное доверие, отец не зря выводит меня на широкую публику, этим прибавляя ответственности, показывая, что каждый проёб будет не просто порицаем или наказан им, он будет иметь резонанс в обществе и с лёгкостью сможет меня погрести под тяжестью неисправимых глупых поступков. Я могу либо взлететь в кратчайшие сроки очень высоко, либо закопать себя безвозвратно, не оставляя себе возможности вернуться, отрезая навсегда от вероятного будущего, падая целиком в тень. Что нежелательно. Очень нежелательно. Очень мягко говоря. Я знаю, что самое время искать верное решение, действительно правильный выход из сложившейся ситуации. Что пока что наша попытка быть вместе с Максом, любить и строить отношения на расстоянии, похожа на тупик до безысходности. Что мы из-за безвыходности положения вынуждены танцевать от беспощадных обстоятельств, но это выматывает. Это вымотать способно просто запредельно и многое убить, бесчувственно прикончить. Эта попытка нас не толкает вперёд, она, наоборот, замедляет. Отдаляет нас друг от друга по сантиметру, и дело не в километрах между, дело в том, как изнывают души. Потому что создаётся обманчивое ощущение «правильности», потому что вроде как всё так ожидаемо складывается, потому что мы действительно вместе в глобальном смысле. Наконец-то есть это самое «чёткое понимание», что происходящее между нами не просто временное явление, не вспышка страсти, не бег от одиночества — это настоящие, глубокие отношения, а наши чувства абсолютно, целиком и полностью, до последней крупицы взаимны. Обещания даны, обещания озвучены громкие, обсуждены очень важные вещи. Заложен фундамент. Но… Есть одно огромное «но». Помимо обещаний, клятв, заверений и прочего… звучали и просьбы: не спешить, не бросать всё в самом начале пути, дать нам обоим время и шанс на будущее, подвести под него основу. Этих ёбаных «но», как оказывается, несколько, мне все их хочется перечеркнуть и в объятиях Макса весь мир забыть, игнорируя призыв и его, и разума, который всё понимает, который принимает чёртову истину, осознаёт. Но как же хочется всё бросить, потому что блядски сложно. Потому что приходится напрягаться, рвать задницу от усилий и всё остальное так необходимое дерьмо, и это требует высокой концентрации внимания, требует меня отвлечься от него, от нас отвлечься. А без него всё теряет смысл. Без него жажда результата меркнет. Но в то же время именно из-за него каждый мой шаг обретает весомость и смысл. Именно из-за него — моей главной, единственной мечты — я пытаюсь себя перебороть. Я очень сильно пытаюсь, пытаюсь чрезмерно, насилуя свою силу воли, тренируя выдержку, готовя себя к принятию решения. Пусть не сейчас. Пусть не в ближайшие недели. Пусть немного погодя. Но мне придётся решение принять, самое тяжёлое в своей сраной жизни, самое разрушительное и причиняющее боль… чтобы из рук наше совместное идеальное будущее не упустить. Чтобы не стереть ту самую вероятность «навсегда» и «вместе». Я хочу, чтобы наше «любовь» было синонимом с «реальность». Пока что она синоним с «не сейчас». День икс встречает меня бессонной ночью. Напряжённой первой половиной дня, пробкой по пути в аэропорт и ноющим на нервной почве желудком. Я волнуюсь, волнуюсь пиздец, как сильно, и кусок в горло не лезет, а пальцы предательски дрожат. Бутылка с водой кажется чересчур тяжёлой: силы в руках нет вообще, нет силы во всём теле. Я как эта полупустая бутылка — так сильно ждал этой поездки, что уже на пути к нему, за миг до встречи, опустошённый от страха и предвкушения, разом выцвел. Рейс выкуплен нами целиком: гости на мой собственный праздник, по оплаченным мной же билетам рассаживаются, заполняя салон самолёта. Бесчисленные поздравления, рукопожатия и незначительные короткие диалоги быстро выматывают. И пусть лететь недолго, но я умудряюсь задремать: стресс, ночь, полная мыслей, ожидание встречи и многое другое — сильно бьют по нервной системе, и потому уже во время приземления не сразу понимаю, что происходит и какого хуя все шумят. Мы не виделись с Максом не сказать чтобы критично долго. Несколько недель в сравнении с разлукой в долгие месяцы, по идее, не должны были ощущаться в разы глобальнее, но после той ночи… эти долгие, бесконечно долгие, вялотекущие дни порознь чувствовались намного острее. Я успел оголодать по нему до крика. Во мне такой силы нужда, словно я не пил неделями, не ел, не спал, не дышал — я без него не жил. И когда выхожу из здания аэропорта, натыкаюсь взглядом на фигуру в кричаще чёрном на парковке: он</i курит, сидя на капоте внедорожника, крутит в руках одинокую розу, и я, даже зная наверняка, что Макс будет меня встречать, готов от радости и восторга захлебнуться нахуй и вздохом, и выделяющейся от нестерпимого голода слюной. Хочу. Сейчас же. Сию же секунду. Нахуй любое из промедлений. Меня тащит к <i>нему вперёд с аномальной силой. Земля под ногами ощущается раскачивающими, убаюкивающими волнами. Ветер врывается в лёгкие, устраивая внутри сучий сквозняк, но я не вижу ничего, ничего и не слышу, ебучим бульдозером чётко вперёд, и ничто во всём долбаном мире не сможет, даже очень сильно стараясь, остановить. Каждый шаг как метроном, в висках пульсирует и стучит, в ушах нарастает шум. Я иду к нему навстречу тараном, готовый собой, как прессом, его раздавить, поглотить, в него мгновенно проникнуть и, навсегда там оставшись, врасти. А он поднимает свои невозможные глаза, всматривается в моё лицо с дерзким прищуром, притягивает к себе взглядом, как канатом, а я совершенно не вовремя начинаю жалеть, что нацепил сраную узкую рубашку, пусть та и расстёгнута до середины груди. Что на мне облегающие, как вторая кожа, светлые брюки и начищенные лакированные туфли. Начинаю жалеть, что выгляжу как классический пижон: с массивными золотыми часами на запястье, с выпрямленными и идеально уложенными блестящими волосами, гладко выбритый, благоухающий за километр и как, сука, невеста на выданье отшлифованный, натёртый и готовый к брачной ночи. Жалею, потому что на его фоне я фальшивкой недостойной выгляжу. Совершенно ненатуральной. В то время как он — воплощение порока, грешная картинка, которую хочется сожрать, проглотив, не разжёвывая, то ли с гордостью выставить, то ли ото всех жадно и собственнически спрятать. На нём армейские чёрные штаны: узкие, в крупных карманах и заправлены они в стильные высокие ботинки. Небрежно зашнурованные. На нём майка без рукавов — пародия на майку, если быть честным, потому что для чего этот кусок ткани, что не скрывает почти ничего, я не понимаю. По бокам такие огромные вырезы, что стоит лишь ветру подуть в его сторону, как я увижу большую часть его тела выше пояса. В том числе — блестящие шарики и его аппетитные, притягивающие мой голодный взгляд соски, которые хочется медленно обсосать и старательно вылизать, пусть пока что это делать и нежелательно, вероятно, вообще рано и нельзя. Потому что им нужно полностью зажить, но моё терпение на исходе: просто смотреть заебало, я хочу их трогать. Не могу не хотеть. Меня сводят с ума его рельефные татуированные руки, его тёмные, сексуально растрёпанные, сильно отросшие волосы, его длинные чуткие умелые пальцы, что сжимают дымящуюся тлеющую сигарету и долбаный цветок. И всё вместе — это полный пиздец, потому что я помню, какими его руки могут быть, как они способны пытать ощущениями. Что способны вытворять его алые губы, поблёскивающие от слюны, когда расплывается в ухмылке, поглаживая кончиком языка заострённый клык. Дразнящий, соблазняющий, невероятный. И то, как он осматривает меня, посылая горячие волны вдоль позвоночника, с неприкрытым желанием на дне жидкой ртути — пытка. — Сюда иди, — читаю по губам приказ, и сумка, что была в руке, долбаная ручная кладь, оказывается в секунды на раскалённом под солнцем асфальте, а я в несколько шагов сокращаю расстояние. Замираю в считанных десятках сантиметров, глядя, как он тонким стеблем к лицу моему тянется, коротким уколом под подбородком прикасается и к себе приманивает ближе. Пафос зашкаливающий. Только не терпится обоим, потому резко отбрасывает мешающий цветок и со старта целует. Пошло и мокро. Пиздец глубоко. И руки его в моих волосах, пальцы скользят по челюсти, с нажимом за ухом, и громкий, оглушающий взаимный выдох рот в рот — полный пиздец. Всё происходящее полный пиздец. У меня иных слов просто не остаётся. Не остаётся ничего: ни времени, ни планов, ни маломальских желаний. Мои пальцы жадно по его голым бокам скользят, по сокращающимся мышцам, по горячей ахуительной бархатной коже. Притягиваю его ближе, ещё ближе, ближе-ближе-ближе, желая влипнуть и не расклеиваться больше никогда, голодный до ахуя, перехватываю инициативу в поцелуе и мычу, когда он сжимает мой язык зубами в отместку. И как же меня всего прошивает от кайфа, стоит лишь лёгкой лаской груди Макса коснуться, чувствуя гладкость металла и дрожь в его теле. — Не наглей, дай им зажить, — шепчет и улыбается в мои губы, когда не даю говорить, снова собой затыкая. — У нас всего два часа до банкета в твою честь, Куколка, а ещё нужно попасть в «Шарите», — прогибает шею под мои поцелуи, гладит мне затылок, нежно пропуская сквозь пальцы длинные пряди. А роза, что он держал в руке, багровая, словно вымоченная в крови, лежит у наших ног, как молчаливый свидетель взаимного безумия. — Поэтому нам стоит поторопиться, — всё так же тихо звучит, и я едва отрываю себя от него, отстраняясь, но не отступая, разглядывая вблизи его красивое лицо. Слепну. Глохну. Дурею от близости. От него всего. — Не верится, что я здесь, дни тянулись как вечность, — признаюсь откровенно, носом в челюсть его упираясь, закрывая глаза и впитывая близость его, жар тела и концентрированный запах, что щекочет мне ноздри. — Не ной, — хмыкает совсем рядом, а когда дёргаюсь в объятиях, притягивает ещё ближе, не отпуская ни на миллиметр. — Я развлекал тебя, как мог, да и Фил столько по видеосвязи, как с нами за эти недели, не разговаривал за всю жизнь, мне кажется. — Я не ною, я просто слишком по тебе скучал. — Трусь о его гладкую щёку, чувствую, как обнимает за плечи, целуя куда-то в волосы возле уха. — Знаю, — тихо отвечает и тянет в сторону машины, открывая дверь с пассажирской стороны, ждёт, когда усядусь, и сам запрыгивает за руль. Я же мимолётно бросаю взгляд в зеркало заднего вида, совершенно не рассчитывая что-либо там увидеть. Совершенно ничего. Не цыганский же табор он с собой притащил, чтобы тот нам любовные баллады горланил всю дорогу вместо сраного радио. Однако в полнейшем ахуе оборачиваюсь, потому что за моей спиной всё заднее сиденье (хотя будет точным сказать — всё пространство от пола до крыши) забито под завязку багровыми, как сама кровь, розами. Сотни, вероятно, тысячи благоухающих бутонов. Все как на подбор: красивые, ровные, сука, идеальные. И запах ахуительный — сдержанный, безумно приятный, проникает в меня и ввергает в абсолютный шок. Шок настолько сильный, что я, как долбоёб, смотрю широко раскрытыми глазами и не знаю ни что говорить, ни как реагировать, ни куда смотреть — на Макса или на обилие роз. Мне нечасто дарили цветы, можно сказать, никогда. «Букеты вежливости» на официальных мероприятиях не в счёт. Потому что вот так… как что-то безумно пафосное, кричаще-романтичное, в качестве знака внимания и желания сделать мне максимально приятно — ни разу. Никто. Никто до него. Блять. А он делает это. Макс делает это для меня, просто потому что может себе это позволить, потому что для меня не жалко, потому что ему не тяжело, он не боится выглядеть глупо или неуместно, ему неважно, какой уязвимой и чувственной показывает себя в этом поступке его душа… Он просто делает и обезоруживает этим. Он просто травмирует меня до ахуя. Он просто порабощает собой. Он не оставляет вообще ни малейшего шанса. Присваивает. Давно присвоил и сейчас позицию в очередной раз укрепил. Обожаю. Обожаю и глубоко внутри кричу, как истеричная сука, от восторга, а вот вслух говорю: — Ты ограбил цветочный магазин? — Потому что принимать подобное не умею, потому что мне волнительно, немного неловко и чуточку неуютно, пусть и неебически приятно. — Ради тебя подрабатываю грозой оранжерей и клумб на полставки. Возьму себе вместо Фюрера криминальное имя «Цветочник» или просто «Романтик-педрила», — заводит мотор, чуть ехидно отвечая, в мою сторону почему-то не глядя, и я бы хотел ошибаться, но что-то подсказывает мне, что подобные жесты делать он не привык, быть может, никогда и никому не делал. Не хотелось или считал слишком пафосным и лишним. И потому чувствует себя так же как и я некомфортно. — Спасибо, — касаюсь с благодарностью его горячей ладони, ладони, что чуть дёргается и сжимает рычаг коробки передач. — Это очень красиво, — встречаю ртутный взгляд, глубокий и искрящийся мириадами эмоций, смотрю, как медленно переплетает наши пальцы, подносит к своим алым губам и нежно целует. — Сегодня твой день, — слышу его глубокий голос, чувствую, как по коже моей руки скользят его губы, чувствую каждое слово, которым он щекочет, и мурашки от удовольствия бегут. От интимности, от его ко мне внимания, от блядски сильной любви. — Именинник ведь может опоздать? — Нет, — громко фыркает. — Даже не думай, Куколка, — бросает на меня предупреждающий взгляд, а меня и веселит его категоричность, и переломить в свою сторону пиздецки хочется. Пиздецки хочется оказаться под ним, хотя бы на пару десятков минут, это сейчас важнее всего остального в разы. Он важнее любых мероприятий. — Всего на час. — Ни за что. Трогаемся. Окутанные ароматом роз, в волнующем предвкушении, в совершенно неописуемом и очень странном состоянии. Мои руки к нему тянутся сами, пройтись лаской по бедру, погладить по плотной ткани штанов, прощупывая рельеф мышц. Пробежаться пальцами по оголённой коже на рёбрах, уткнуться в его горячее плечо на светофоре, чувствуя, как поворачивает голову набок и вдыхает запах моих волос. Трогательно нежен, он трогательно внимателен со мной. Каждое невесомое касание, каждый взгляд в эмоциях купают, я вижу, ощущаю всем своим существом счастье, которым пропитывается всё вокруг. Как сильно он ждал меня, как рад, что я рядом оказался, но во время движения не стоит водителя отвлекать. Основное правило так гласит. Но это блядски невозможно. Я бы отсосал ему, быстро, рвано и глубоко. Я бы заполз к нему на колени, и плевать, что это увидел бы каждый случайный прохожий, я бы разорвал свои узкие брюки и оседлал его, объездил как породистое животное. Я бы сожрал его, такого вкусного и красивого. Мне плевать на отсутствие лишнего времени — я, блять, найду вариант удовольствие и дела совместить. Я бы отсосал ему… Я хочу это сделать, несмотря на то, что когда тянусь рукой к ширинке, он пальцы мои ловит и не позволяет. Я хочу этого… Я настырно пытаюсь: пользуясь его концентрацией на дороге, прорываюсь едва ли не с боем, покусываю аппетитно бугрящийся бицепс, умудрившись справиться с ремнём чересчур быстро, умудрившись под руку его стремительно поднырнуть и нагло вклиниться. Умудрившись в ширинку лицом вжаться и замереть там, почувствовав мягкое прикосновение к затылку. Я веду себя как оголодавшее чудовище, что пытается дорваться до его тела. А он топит в нежности. Я веду себя как похотливая ненасытная сука, которая сидела на голодном пайке слишком долго, и теперь мне хочется хотя бы ему доставить удовольствие, хотя бы таким способом, хотя бы просто почувствовать его во рту и глотке. Пожалуйста… А он за ухом массирует подушечками чутких пальцев, гладит ласково и травмирует, сука. — Мы же договаривались: никакого секса до вечера, — напоминает, когда на очередном светофоре, в очередной небольшой пробке прошу хотя бы немного сползти по сиденью, позволив приспустить его штаны и освободить стремительно твердеющий перед моим лицом орган. Сгибаясь в три погибели, я не понимаю, как вообще принимаю подобную неудобную позу, но, вывернув голову в сторону, устраиваюсь на его бедре, позволяя члену проскользить по моей щеке. Позволяю ему самому насадить мой рот, натянуть как перчатку, позволяю ему самому задать и ритм, и глубину проникновения, сжимая волосы на затылке и направляя навстречу его члену. При этом пристально на него смотрю, отказываясь лишний раз моргать и впитывая удовольствие по капле. Горячо и солоно: тело Макса пахнет солнцем, терпко и по-мужски. Он кажется совершенно раскалённым, запрокидывая голову, застонав, упираясь затылком в сиденье, закатывая глаза несдержанно, после того как упираюсь носом в низ его напряжённого живота, едва ли не давясь вошедшим целиком в моё горло членом, и покрываюсь обильно мурашками. Ахуительный. И весь мой. Такой вкусный, такой насыщенный, такой… — Ненасытная сука, — шепчет одними губами, смотрит на то, как в моём рту исчезает его член, как остервенело сосу, втягивая щёки, пока он сам подаётся бёдрами навстречу. Как скользит по языку головка, как она оказывается за натянувшейся до предела кожей щеки, а Макс оглаживает её пальцами, с силой надавливая и облизываясь возбуждённо, сверкая тёмным похотливым взглядом. Красивый. Особенно красивый, когда кайфует, особенно красивый, когда ласкать себя позволяет, особенно красивый, когда нам нужно ехать дальше, а он с трудом управляет машиной, и мне до обидного абсолютно насрать — случится ли что-то с нами, пока у меня его каменный стояк во рту. Мне похуй, на всё похуй, потому что он глубоко внутри моего горла, и это важнее всего. Он — важнее. Красивый. Особенно когда вздрагивает крупно, властно надавливая на мой затылок, и кончает, кончает, кончает, подёргивая конвульсивно тазом, кончает, громко и пиздецки хрипло дыша, а дрожь стекает с его сильной руки на моё вибрирующее от возбуждения тело. Кончает и прикусывает свои алые, совершенно зализанные губы, покачивает головой с лёгкой побеждённой улыбкой, не пытаясь осудить меня за несдержанность, покачивает и цокает звучно, но целовать себя позволяет. Он позволяет мне всё. — Боялся, что воздержание скажется на качестве нашего первого секса на сегодня? — спрашивает ехидно, нос к носу. — Или решил выцедить из меня всё до последней капли ещё до вечера, чтобы после дорваться до моей задницы? — О нет, меня раскрыли, — вяло подыгрываю и довольно улыбаюсь, когда сжимает мне волосы у корней на затылке, сжимает сзади шею в болезненно крепком захвате и начинает вылизывать мой рот грубо и несдержанно. На очередном светофоре. Кажется, стоит власти Берлина за них поблагодарить, мы успеваем критически много во время этих передышек. Мы успеваем довести тела друг друга едва ли не до изнеможения, и я понимаю, что мне сильно везёт, что я не теку как сука, иначе сидел бы с насквозь промокшим бельём. Мы успеваем лишь докатиться до «Шарите» к назначенному времени, и как бы похуй, что по плану должны были ещё и на квартиру до этого всего успеть. Время ощущается странно. Рядом с ним его словно нет — вообще как величины. Фил выглядит неплохо. Болезненно бледный, что, к сожалению, стало привычным. Сильно уставший, что не удивляет, но какой-то более живой? Пусть и выглядит сильно нервным, но улыбается вполне искренне, обнимает меня в ответ и прижимается ближе, говорит, что очень рад видеть. Улыбается, всё такой же ослепительный несмотря ни на что. Болезнь приглушить красоту его не способна, не способна её испортить. И видеосвязь стопроцентно не смогла передать и сотой доли его странного настроения, но Фил вполне общителен, поддерживает диалог и поздравляет с днём рождения, обещая откупиться каким-нибудь глупым подарком. Я же просто шепчу, что главное — чтобы он был в порядке, главное — чтобы хватало сил и ресурсов бороться. Чтобы, наконец, мы подошли к операции, чтобы её удачно провели, и дело двигалось к ремиссии. Это наилучшим подарком будет. Подарком пиздец идеальным. Что стоит ему вылечиться, и я никогда ничего у него не попрошу, этого хватит на долгие-долгие годы вперёд. Просто знать, что он в норме. Просто понимать, что нет угрозы его потерять. Я люблю брата, люблю его очень сильно, а положительная динамика действительно радует. И сентиментальность, какая-то странная меланхоличность, ещё и почему-то выбранный мной белоснежный наряд на вечер делают из меня существо крайне восприимчивое. То ли разговор с Филом, целая машина цветов и организованный Максом праздник так действуют, то ли просто я впервые за очень долгое время чувствую себя на своём месте, чувствую себя удовлетворённым и счастливым. Но под веками непрекращающаяся резь. И когда мы начинаем собираться, когда я вижу Макса в приталенном чёрном костюме, хочется от эмоций зареветь. По-сучьи завыть, клещом в него вцепившись. Потому что он совершенен. Потому что ему так идёт эта облегающая чёрная рубашка и низко сидящие брюки, идеально очерчивающие и мощные ноги, и округлую задницу. И ремень этот с продолговатой бляхой… И приталенный пиджак. Господи, блять, боже. Я смотрю на него, смотрю и не могу глаз отвести, хотя звездой вечера положено быть мне. Но несомненная звезда - он. Моя звезда… Как рассмотрел в полуночном чернильном небе, так к нему и стремлюсь, ничего вокруг не видя. Видеть отказываюсь, потому что слепит, потому что полностью захватывает надо мной контроль, перетягивает всё моё внимание. Обожаю. Запах его обожаю, когда притягивает к себе, облизывает мой рот, шепчет, что ему безумно нравится блеск слюны на сочных розовых губах. Что они особенно потрясающие после минета: чуть припухшие, со слегка воспалёнными уголками. Что он хочет меня сожрать вместо праздничного торта, начав с кончиков пальцев. Говорит-говорит-говорит, говорит много, хрипло и часто. Говорит и из рук не выпускает, улыбаясь опьянённо, пусть и выпил всего ничего, считанные пару бокалов. Обнимает постоянно, скользя ладонями по моей заднице, насрав на то, что мы не одни, прижимает к себе так близко, что не выдохнуть, гладит горячими пальцами по спине, а каждое касание посылает мурашки вдоль позвонков — мурашки, что покусывают мне чувствительную кожу на шее, когда он целует её тягуче. Целует чертовски вкусно, вылизывает всё, до чего дотягивается, двигаясь в такт музыки, раскачивая меня, отираясь без стеснения. Поит со своих губ каким-то терпким коктейлем. А у меня кругом идёт голова от всего разом. Я рад тому, как много нас здесь собралось. Я рад каждому присутствующему, пусть с некоторыми знаком лишь мимолётно. И в полумраке шикарного тёмного зала, окружённый бесчисленными багровыми розами, атмосферой абсолютной роскоши с дорогой качественной едой, элитной выпивкой и не менее элитными приглашёнными… понимаю, что так могло бы быть всегда. Мне бы хотелось. Пафосные закрытые вечеринки. Объединённые поводом, разные, чересчур разные сами по себе люди, которые общаются так, словно ежедневно начинают свой день с совместного обсуждения новостей. Я смотрю на идеально организованный вечер, на то, как всё стильно, с отменным вкусом, атмосферно и ахуительно, и понимаю… Макс сделал это для меня от начала и до конца. Никто. Ничего. Никогда. Настолько масштабного для меня не делал. Отец не в счёт, ему по факту моего рождения положено подобное устраивать. Но человек, который нихуя мне не должен, человек, который имеет ко мне лишь косвенное отношение, по собственному желанию, только лишь ради моего удовольствия делает настолько широкие жесты, что это буквально шокирует. Он весь меня сегодня шокирует. И если бы мне когда-то, когда я ехал на базу, полный возмущения от поступка родителей, сказали, что глава адски проклятого места спустя настолько непродолжительный отрезок времени (если рассматривать в глобальном плане) будет делать для меня так много — я бы ни за что не поверил. Потому что это звучит как ожившая сказка, и пусть он тёмный, пусть для кого-то монстр и чудовище, пусть его руки омыты кровью, а за душой так много чужих смертей и боли, для меня он — самый уникальный, самый дорогой, самый родной и безусловно любимый человек. Который открыл внутри меня так много граней, научил чувствовать, как никто и никогда. Который окунул так глубоко в наслаждение, в удовольствие, не имеющее рамок: тело едва выдерживает накал, разум едва выдерживает. Который подарил мне вселенную в собственном лице, вручил своё огромное сердце. И он смотрит сейчас так пристально, стоя в паре метров, а мне от любви хочется в голос орать. Мне хочется каждому в лицо вопить о том, насколько он потрясающий. Насколько невероятна его истерзанная душа. Насколько он недооценённый, недопонятый. Насколько они все слепы, если видят лишь его острые грани, в то время как он — пульсирующий сгусток самых концентрированных чувств и эмоций. А я смотрю на него, и когда он начинает отходить от меня спиной вперёд, когда отдаляется — как на привязи за ним следую, на поводке тёмного взгляда, замечая в нём слишком многообещающие оттенки. Фокус сужается, тягучесть музыки проникает в меня, словно ласка, вибрируя внутри вен объёмным битом. Кроет… Кроет от одного его внешнего вида, как от наркотика, я успел поулыбаться каждому, отблагодарить за уделённое внимание, принять огромное количество дорогих подарков и выпить, подняв бокал на прозвучавший — далеко не один — тост. И теперь по праву считаю, что настало время для нас двоих. Только для нас. Я заебался облизываться половину вечера, так и не получив вообще ничего. Жалкий отсос — как пара капель влаги в пересохшую глотку, лишь раздразнил. Тело требует ласки, телу всё равно, что нас могут увидеть или перехватить по пути, тело требует его. Немедленно. Я иду за ним как приворожённый, словно меня опоили особым зельем. Я иду за ним, как танцующая под флейту прирученная кобра. Следую на второй этаж, на балкон, который нависает над основным залом клуба. Я иду за ним и, когда он останавливается у перил, упираясь руками, широко расставив их… смотрит вниз, наблюдая за гостями, подхожу, и встаю плечом к плечу. Сбоку, пусть и хотелось сзади — обнять и по телу его жадно ладонями провести, ощупав каждый блядский сантиметр. — Не люблю скопления народа. Всегда избегал по максимуму любой из банкетов, но сегодня удивительно комфортно себя чувствую: возможно, стоит почаще так всех собирать. В конце концов, нам нужно плотно в сцепке начинать работать. Теперь ведь Рокки мой непосредственный и единственный начальник, ты знал? — Поворачивается, упираясь задницей в ограждение. Смотрит глазами, втягивающими в себя как в воронку. Там такие водовороты ртути, спиралевидно вращающиеся, что меня неизбежно ведёт. Он такой красивый, что кругом идёт голова. Он такой… блять, он просто такой… у меня не находится правильных, достойных его слов. Он опьяняет куда мощнее алкоголя. Уникальный наркотик, воплощение нестерпимого, самого сладкого желания — моя внутривенная инъекция похоти. — Сблизиться с ним было моим самым лучшим решением, — слегка улыбаюсь, всматриваясь в него и не понимая, чего конкретно он хотел бы. Терпеть до самого конца вечера, не касаясь толком друг друга? Нагулять сумасшедший аппетит, дойти до состояния, когда безумие захватывает полный контроль и после невозможно уже остановиться? Я не хочу испортить приготовленный им сюрприз, прекрасно помня свою просьбу про алые простыни. Догадываюсь, где мы проведём ночь. Где мы проведём эти вязкие, насыщенные, полные похоти и неописуемого кайфа дни. — Как думаешь: дружить с начальником мужа — преимущество? Иметь возможность на что-либо повлиять… Своеобразно наказать. Вывернуть ситуацию в собственную пользу. — Куколка хочет власти? — спрашивает, отталкиваясь от ограждения и вставая нос к носу. Я же жадно скольжу по чертам его лица обезумевшим взглядом. И не просто любуюсь, я поклоняться ему готов. Жить на чёртовых коленях, смотреть снизу вверх и изредка, лишь когда позволит, дышать. — Власть я тебе сейчас покажу. Настоящую власть, — тише, вкрадчиво, многообещающе, я слова его еле улавливаю за пусть и негромкой, но всё же мешающей музыкой. Радуюсь тому, что существуют достаточно прогрессивные технологии, что позволяют ему не чувствовать себя хуже остальных, наслаждаясь звуком… не оставаясь в гнетущей тишине, одному. Я стараюсь не заострять внимание на его личной потере, стараюсь делать вид, словно он ничем не отличается, игнорирую наушник, что крепится к светлой коже уха. Наушник, что волосами скрыт от всех. Я стараюсь не думать, что мог послужить причиной, и на фоне стрессов именно из-за меня он столкнулся с чередой потерь. Я стараюсь себя от этого уже очень долгое время отвлечь. Но правда в том, что я ощущаю вину. И в данную секунду особенно остро, когда он зачёсывает к затылку скользкие, настырно мешающие пряди, но неосознанно делает это именно так, чтобы, освободив лоб и глаза, оставить ухо прикрытым, словно ширмой. Его задевает собственная особенность. Он всё ещё не смирился до конца, возможно, просто привык и учится с этим жить. И если у него получается справиться с неизбежным, значит, смогу и я — каждого намеченного пункта в длинном списке на пути к цели достичь. Я смотрю на него внимательно, смотрю восхищённо, смотрю и рвано выдыхаю, когда к себе притягивает, когда заставляет к залу лицом повернуться, вставая за моей спиной, когда от ключиц медленно по груди лаской томительно приятной по торсу… своей горячей ладонью с нажимом ведёт. И да, спасибо тем, кто придумал блядские кнопки вместо пуговиц. Они поддаются легко под его бескомпромиссными пальцами, полы рубашки расходятся в стороны. По коже скользят мурашки от прохлады кондиционера. А он очерчивает пупок — ровный круг пальцем рисует, ведёт вдоль пояса брюк и заставляет глаза прикрыть, наплевав нахуй на всё. Потому что когда он так близко, тот факт, что внизу под нами много людей, становится незначительным. И меня не ебёт даже минимально, что стоит лишь им задрать голову — они увидят нас в полумраке. Они увидят то, что не предназначено для их глаз. Только так всё равно… — Я покажу власть над твоим телом, — шепчет мне в кожу после продолжительной паузы. Прижимает к себе, впиваясь подушечками в напряжённый под его касанием пресс. Пересчитывает с усилием рёбра, ещё немного, и начнёт вжимать пальцы до боли. Как блядский змей искуситель за моим плечом — сводит с ума, соблазняет, убивает собой. И ведь прекрасно знает, что в его руках надо мной контроль, абсолютнейший. Знает и демонстрировать не стесняется. — Покажу, насколько весь ёбаный мир меркнет, пока ты в моих руках. Насколько всё становится неважным, даже чёртов воздух. — Сжимает моё горло, а я упираюсь в плечо его затылком, широко приоткрыв рот, чувствуя, как широким мазком облизывает мне щеку. Облизывает и опаляет горячим дыханием. Моё животное неебически ахуительно. Пряжка под пальцами его поддаётся легко, пуговица выскальзывает словно оплавленная, словно сама сбежать из петли пытается, и звук расстёгивающейся ширинки тонет в глубине тягучего бита. — Интересно, сможешь ли ты попасть хоть на кого-то из них хотя бы одной бесконечно густой каплей, когда будешь от руки моей кончать? Ахуеть. Пошлость наивысшего уровня: даже просто думать о том, чтобы вот так кончить сверху в наполненный зал — абсолютный пиздец. Но когда его ладонь смыкается вокруг члена, проводя по стволу неспешно, цепляя пару вязких капель смазки и распределяя большим пальцем по головке, прогибаюсь в его руках беспомощно и пытаюсь от остроты ощущений не задохнуться. — Ты ведь послушал меня и не трогал своё тело последние несколько дней? — спрашивает, покрывая поцелуями мою шею, трётся об меня сзади, и я чувствую, как крепко у него стоит, чувствую, как его ведёт взаимно. — Хочу растрахать твою тугую дырку пальцами, а после отыметь так, чтобы ты едва мог нормально ходить, и ровно каждый понимал, что тому причина. Кто. — Я думал о тебе, пока смывал с себя пену в душе, думал о том, как ты будешь меня ласкать, сжимая собственные яйца, оттягивая их, чтобы сбавить градус возбуждения. Потому что хочу тебя всегда. Не могу не хотеть. — Ненасытная блядь, — грубо, но возбуждает лишь сильнее, грубо, но следом он так нежно начинает двигать рукой, так правильно, так чувственно, дыша мне на ухо, гладя второй рукой по торсу, пересчитывая каждую напряжённую мышцу, что я, запрокинув голову ему на плечо, могу только стонать, не боясь быть услышанным. Мне банально всё равно, видят ли нас, понимают ли, чем мы занимаемся, потеряли ли. Я в его руках — это главное. Недовольные могут нахуй пройти. Все нахуй. Вообще все. Я в нём растворяюсь. Я в нём пропадаю и себя нахожу. Остро. Предельный накал, невероятная томность. Жадное тело впитывает каждое касание, пальцы на ногах поджимаются и немеют, дрожь внутри неумолимо нарастает. Не знаю, что там у него было по плану на вечер, но я не хочу тормозить, хочу кожа к коже соприкасаться. Сходить взаимно с ума, даря друг другу долгие часы насыщенного удовольствия, облачая чувства в касания. Только Макс решает иначе: неспешно, но без ненужных остановок и пауз, чётко подводит меня к оргазму. Одними руками доводит до сильнейшего тремора ослабевших пальцев, которыми цепляюсь за его бёдра, вжимая в себя лишь сильнее, и ощущение твёрдости между ягодиц даже сквозь ткань, убивает. Он доводит меня до сорванных хриплых стонов, до состояния, близкого к бессознательному желе, когда уже банально всё равно где, как, сколько… главное, чтобы не прекращалось ни на секунду. Потому что Макс нужен мне, жизненно необходим. И нужда эта — фатальная, до смерти. Я готов скулить и упрашивать, я готов истерично вопить. Потому что… Остро… И ахуеть, как мало. Оргазм ничего не решает, не стабилизирует и не успокаивает. Я стою оглушённый, стою, пытаясь вернуть взгляду чёткость, замечая, как вязко стекает по его пальцам моя сперма, которая, вопреки его смелому предположению, не попадает даже на ограждение, вся до капли оставаясь на его руке. Сперма, которую он демонстративно слизывает, когда оборачиваюсь. Слизывает медленно, смакуя, прожигая меня тёмным, совершенно животным взглядом, полным такого концентрата похоти, что я готов мгновенно стечь перед ним на колени. — Приведи себя в порядок, вечер продолжается, — читаю по губам, растерянно глядя, как он отворачивается и двигается в сторону лестницы. На автомате поправляю штаны, непослушные пальцы застёгивают молнию на ширинке и пуговицу. Кнопки на рубашке поддаются нехотя, я сам не свой, словно меня окунули в кипяток и внезапно достали, оставив вот так: мокрого, тёплого, полуготового. Одного. Но важнее всего, что он не кончил: потираясь сзади, целуя и хрипло дыша, отдрачивал умело и пиздецки кайфово, но… Он то ли сравнял счёт количества полученных нами сегодня оргазмов, то ли специально терпит, скользя по грани, обостряя собственные ощущения. Но мне жизненно важно, чтобы и его накрыло неконтролируемо, чтобы и его тело дрожало со мной рядом, чтобы Макс дал волю бродящему внутри возбуждению. Со мной. Именно со мной. Только со мной. Я не хочу, чтобы хоть кто-то видел, насколько он сейчас горяч и сексуален, насколько заведён. Промедление в несколько минут, и я не вижу его в зале. Вряд ли он вынырнул с влажной от спермы рукой на улицу, скорее всего, предложив мне привести себя в порядок, занимается тем же. И я бреду, как в тумане, в сторону уборных. Наталкиваюсь на Алекса, который выныривает из-за угла как из самого ада, и, если быть откровенным, в моём придушенном, совершенно неадекватном состоянии он своим внезапным появлением пугает. Врезаюсь в него, скольжу вот так, вблизи, взглядом, в считанных десятках сантиметров оказываясь, и глаза его хмельные мерцают уже привычными искрами, в нём золотистыми фейерверками знакомое желание плещется. Мы не разговаривали с Олсоном толком все эти недели: сталкивались несколько раз на тренировках, здоровались, даже перекидывались парой-тройкой фраз, но расходились, словно едва знакомы. Он не напирал на меня, не пытался приблизиться, ничего не требовал. Догадливая сука, и сделал выводы абсолютно верные со старта. А может, просто услышал что-то от Рокки. И я ведь знал, что он будет здесь — сам его в числе прочих пригласил. Не ожидал, правда, что в него вот так, с разгона въебусь в тёмном коридоре, въебусь, и на автомате взгляд по нему пройдётся, отмечая и прекрасную форму, и не менее очевидный интерес, втяну в лёгкие сладкую терпкость его запаха, который будит не самые худшие воспоминания. И то, как он смотрит на мои губы… Будь ситуация иной, я мог бы сократить расстояние, сплестись в горячей борьбе языками. Тело вибрирует требовательно, тело знает, что от него может получить, телу всегда нравилось… но у меня Макс где-то там. То ли в туалете, то ли в коридорах. Макс, который важнее их всех вместе взятых, Макс важнее вспышки похоти и яркого желания — Макса я хочу в собственных руках, хочу как можно скорее и ближе, потому замершую фигуру Алекса огибаю и двигаюсь дальше, как на буксире. Я нахожу его и правда, в уборной с натянутой ширинкой — да так, что едва ли не до треска. С мокрыми руками, которые вытирает одноразовым полотенцем. Встречаю взгляд его в отполированном зеркале, за его спиной замирая. И ни слова не звучит, ни звука, здесь так тихо, что мне кажется, я слышу наше тяжелеющее дыхание и рокочущие стоны, рвущиеся изнутри оголодавших друг по другу тел. Грудь вздымается как после стометровки. Даже не касаясь друг друга, плотно не прижимаясь к нему, отмечаю, что дышим в такт, синхронизировались, и в унисон разгоняются сердца. А Макс смотрит убийственно. Смотрит с такой жаждой, что у меня волнами по телу мурашки маршируют, ласкают мелкими импульсами-покусываниями. — Видит бог, я пытался дотерпеть до ёбаной ночи, — проговаривает гортанно, слова с рыком с его алых губ слетают, а взгляд тяжелеет с каждой секундой. Сжимает с силой челюсти, и мне кажется, что я слышу скрип начавших крошиться зубов, дышит глубоко, на пару секунд прикрыв глаза. — Я блядски сильно старался до ебли прямиком в клубе не доводить, чтобы мы хорошо, а главное — с гостями — отпраздновали, а уже после в номере отеля творили всё, что твоей извращённой душе угодно. Но… сука ты слишком требовательная, сука с ума сводящая, сука такая неебически сладкая, что я заебался смотреть и терпеть. Терпеть, блять, бесконечно. У тебя нет на это сил? Сил нет и у меня, поверь. Разворачивается стремительно, за перемещениями его уследить не получается, перед глазами пьяно плывёт от предвкушения. Рывком заталкивает в кабинку, управляет моим телом в своих руках как марионеткой: заставляет вытянуть над головой руки, хлопком резким указав, чтобы я за стенку, ограждающую кабинку, держался. Хлопком настолько оглушительным в тишине комнаты, где не слышно музыки, и мы будто втянуты в сучий вакуум, что я вздрагиваю от неожиданности. Цепляюсь послушно пальцами, слышу упоительный звук расстёгивающейся ширинки, теперь ещё и его. Слышу, как рычит в мою кожу, кусает за ухом, как срывается на жёсткие нетерпеливые касания. Как сжимает мою задницу своими невозможными пальцами до острой боли. Как лижет мою шею, мокро и совершенно по-животному. — Я хотел трахнуть тебя очень медленно, Куколка, — дышит сорвано, хрипит безбожно, такой же как я поехавший, а может, ещё хуже. — Трахнуть для начала пальцами, так медленно, чтобы у тебя закатывались твои стеклянные глаза до сраного обморока, чтобы ты прочувствовал каждое их движение внутри, извивался в моих руках беспомощно и кончил как никогда сильно. — Да-да-да-да, боже, да, да сотню раз, я на всё согласен с ним. Главное, без особых пауз, без ненужных остановок, пусть лучше болит всё тело от передоза удовольствием, чем от нестерпимой нужды. — Я хотел ласкать твою тугую дырку, дырку, в которой никого и ничего не было несколько дней, а для твоих аппетитов это пиздецки долго. Я хотел подарить тебе каждую сраную звезду, что вспыхнет от удовольствия под веками, сегодня ведь особенный день. Твой день, сука моя невозможная. — Трахни, не сдерживайся, — выдыхаю единственное, на что способен. Прогибаюсь в пояснице сильнее, бесстыдно предлагая себя. — Мне всё равно, где ты возьмёшь меня, хоть посреди танцпола, главное, что это ты. Главное, чтобы тебе было хорошо. — Я хотел так много для тебя сделать: всё, на что только способен, вычерпать из этого вечера и ночи по максимуму. Показать, насколько ты важен, насколько мне нужен, насколько особенное место занимаешь. Хотел сделать всё правильно и красиво. Но, блять, теперь я буду просто жёстко тебя ебать в этой сраной кабинке, пусть и в элитном клубе в твои полные двадцать шесть. Потому что ты ахуел быть настолько возбуждающим. Я же безумным с тобой становлюсь, так хочу тебя, что это, нахуй, больно, — бормочет в мою кожу хрипло, влажными от смазки пальцами массирует тугой вход и сразу же глубоко… до самых костяшек два пальца вгоняет, игнорируя сопротивление. Больно. Больно и дискомфортно: подготовка требует больше времени, больше внимания — задница не любит такого к себе отношения. Ещё сильнее прогибаясь, максимально расслабляюсь, понимая, что оба не можем терпеть, но травмы нам не нужны, травмы нам ни к чему, впереди несколько многообещающих дней, полных планов. Травмы будут лишними, до обидного лишними. — Становись, я всё в тебе люблю. — Сука… — стонет протяжно и с рыком, через рубашку смыкает зубы на моем плече. — Сука, тебя нужно запретить такого. Настолько податливого в моих руках и на всё готового. Просто к хуям запретить. — Резче пальцами внутрь меня, в чётком ожесточённом ритме, одной рукой удерживая мои запястья над головой, не позволяя их убрать, не позволяя себя касаться, лишь изгибаться от таранящих до боли моё тело пальцев. — Ты меня когда-нибудь прикончишь. Уже прикончил, с первого сраного взгляда пристрелил, моя шальная, моя, сука, свинцовая, люблю до ахуя.— Он, как в бреду, роняет слова в мои волосы, а рука его всё беспощаднее имеет меня. И тянет внутри, тянет так сильно от возбуждения и миллиарда совершенно полярных ощущений, что у меня слабеющие ноги дрожат, и мышцы сокращаются в такт каждому движению, напряжённые по максимуму. Я в полнейшем ахуе от происходящего. Тело в ахуе вдвойне. — Возьми меня, — выпрашиваю его член, плевать, что задница не настолько готова, насколько хотелось бы. Просто, нахуй, плевать. Я схожу с ума. Я не хочу ждать. Мне нужен он. Сейчас же нужен. — Давай, трахни меня, — голос срывается. Как у него получается так быстро двигать рукой — вопрос очень интересный, как и то, каким таким хуем у него всё ещё не сорваться с цепи получается. — Пожалуйста, ты нужен мне, — слетает с губ хриплым стоном, простата, раздражённая жёсткой стимуляцией, коротит внутри, как от болезненных ударов током. Под веками свет теряется. В ушах неебический гул. И так вязко, пьяно и пусто в голове, так неописуемо кайфово, что в этом моменте хочется потеряться. И исчезает нахуй всё в целом мире, сам мир прекращает существовать, схлопываются вселенные, потому что он больше не медлит. Исчезнувшая рука спустя короткий десяток секунд, заменяется твёрдым как камень членом, на который насаживают меня пиздецки туго: мышцы расступаются нехотя, и я стону от боли, но даже она — наилучший ёбаный кайф с ним. Члену его внутри тесно, Максу приходится прилагать усилия, чтобы заполнить собой настолько желанно и ахуительно. И мокро, как же мокро… мокро настолько, что по бёдрам стекать начинает. Мокро от смазки, которой он не жалеет, чтобы без промедлений и до упора со старта проникнуть. И меня разрывает от накрывающих эмоций и ощущений. Хочется то ли насадиться до самого корня и сдохнуть в экстазе (потому что не выдерживаю, блять, просто не выдерживаю!), прошить себя им насквозь, то ли с члена его сбежать, иначе не выживу. Он — слишком убийственный концентрат. — Теперь Куколка не сбежит, — хрипит, когда дёргаюсь, а он до упора рывком входит, считанные сантиметры преодолевая, заставляя прикусить губу до боли. — Нарывался? Нарвался. — Возвращает меня обратно, удерживая руки в прежнем положении, хоть они уже нещадно затекли, и в низ живота мне вжимает вторую ладонь, властно и грубо, не позволяя отстраниться, не позволяя уйти, заставляя терпеть сразу же навязанный им сумасшедший ритм, пусть и не с первого толчка получается идеально, потому что мышцы в тотальном протесте, в протесте всё сжавшееся пружиной тело, которое и рассыпается от кайфа и содрогается от болезненных волн. У нас слишком давно не было вот такой жести, слишком давно его зверь не срывался с цепи. И я понимаю, что сам спровоцировал, понимаю, что в этом взаимная вина, как и удовольствие. Но признаюсь самому себе, что когда он в подобном состоянии, тень страха всё же мелькает внутри, и это заводит настолько сильно, что я чувствую себя максимально ёбнутым и извращённым. Потому что он не просто трахает — он меня ебёт. Член его твёрдый как поршень, выдалбливает мою растягивающуюся под него дырку, выдалбливает, срывая с моих губ в такт каждого толчка стоны, выдалбливает приглушенные его рукой вскрики. Он двигается в безумном ритме, он двигается слишком быстро. Двигается, не давая мне передышек, лишь один-единственный раз добавляя смазки, чтобы было ещё проще внутри скользить. А пальцы его дрожат, он весь оголённым проводом вибрирует, в унисон со мной срывая голос у уха, а я глохну, потому что это потрясающе прекрасно. — Сводишь с ума, — стонет протяжно мне в затылок, настолько открыто наслаждаясь происходящим, не скрывая первобытного кайфа, которым кроет от власти, что ощущают его руки, пользуясь моим телом. Вбивается, отпуская наконец мои руки, обнимает поперек груди, вжимая лишь сильнее в себя лопатками, и стук его мощного сердца вторит моему, даже его истерзанный мотор в этот момент стремится в меня проникнуть. И кончил ведь не так давно, кончил на блядском балконе, едва не окропив своей спермой гостей собственного же праздника. Но вот он я — скулящее месиво, насаженный им как кусок мяса на твёрдый длинный шампур. Подаюсь навстречу, каждый его толчок благодарно принимая, впиваясь пальцами в рельефное бедро, впиваясь и в сжимающую моё горло руку. — Блядский боже, я разорвать тебя готов, так много для тебя скопилось внутри, так много всего, что ни словами, ни движениями не выплеснуть. И я понимаю, о чём он. То самое безумие, о котором страшно говорить, страшно же молчать, накрывает и в себя всё глубже утягивает. От силы чувств, от их взаимности жутко. От того, насколько всё не поддаётся контролю, насколько разрушительное, насколько стихийное. Мне и без него дерьмово до ахуя, и с ним я обугливаюсь, спеша и любить, и трогать, и хотеть. И гореть настолько ярко. Я понимаю. Понимаю его, понимаю, потому что в этом же варюсь. От того же страдаю. От ровно тех же оттенков ловлю невероятный кайф. Но даже если это меня в конечном итоге выжжет дотла, если это в конечном итоге убьёт — никогда не откажусь. Никогда. Я даже мысли об этом допускать не хочу и боюсь. Он двигается рвано, его сердце в лопатки мне лупит как бешеное, и когда врывается особенно резко, выбивая из меня вскрик, кончает, продолжая входить глубже-глубже-глубже, стремясь оказаться максимально внутри, насаживает, насаживает, вжимает меня в чёртову стенку и пульсирует, заполняя спермой, пока я дрожу неадекватным совершенно месивом. И, блять, мы в туалете, плевать, что в элитном клубе, место ведь общественное. Но полы здесь далеки от стерильности, коврами не застелены, матовая чёрная плитка под ногами хранит следы от обуви, но ему всё равно. Макс не просто опускается спустя минуту как кончил — он падает на колени перед моей задницей, чтобы раскрыть её руками и жадными губами всё ещё пульсирующую, мокрую, саднящую дырку накрыть. Лижет самозабвенно, лижет и едва ли не высасывает собственную сперму из моей задницы, лижет-лижет-лижет. Громко, влажно, остервенело. Обсасывает припухшие края, ввинчивает в меня язык, мычит и двигает головой в стороны, так сильно сжимая мои ягодицы в руках, что мне кажется — назавтра будут следы. Лижет, а у меня глаза закатываются, я на ногах стоять не способен, но руку завожу за спину, руку на затылок его кладу, вплетая пальцы в волосы, вжимая в себя ещё ближе, выпрашивая ещё больше ощущений, ещё больше кайфа, ещё глубже его умелый язык. Больше его. И когда накрывает, когда в предоргазме замирает в груди вдох спазмом, когда касаюсь, не выдержав, собственного члена, взрываюсь как сверхновая. Ослепнув на долгие насколько секунд, чувствуя, как забетонировало уши, а голова налилась тяжёлым свинцом. Пиздец. Всё, что происходит сегодня — полный пиздец, я не найду этому верное описание. Пиздец — и руки его, ставшие в моменте нежными, словно не он выебал как суку у стены. Пиздец — и губы его, мокрые от спермы и смазки, что блестят под яркой лампой, пиздец — и глаза его совершенно чёрные, что смотрят на меня внимательно и честно. Он распахнут настежь, как на ладони передо мной, а мне отблагодарить хочется. И нет ничего правильнее поцелуя, нет ничего важнее сейчас. Поцелуя со вкусом нашего безумия, терпких чувств и солоноватых эмоций. Поцелуя, которых ещё превеликое множество: казалось, секс должен был снизить накал, но нет, успокоить тела не получается, получается лишь держать друг друга за руки, тонуть в объятиях и снова, бесконечно, без устали лизаться. Нам плевать на наблюдающих, похуй совершенно, нравится ли это им или нет, мы слишком поглощены друг другом, мы слишком увязли в густоте опьяняющего сиропа сжавшейся вокруг нас реальности. Мы застряли в ней. И выбираться не хочется. Вечер плавно перетекает в ночь, гости начинают разъезжаться: кто-то продолжать в баре, кто-то в гостиничные номера. Мы тоже собираемся, и пока Макс расплачивается, внося остаток суммы, стою и курю возле стены, наблюдаю за ним и вздрагиваю от неожиданности, когда чувствую прикосновение к волосам, когда аккуратные тёплые пальцы заправляют мне скользкую прядь за ухо. — Не знал, что тебе подарить. — Алекс выглядит задумчиво, что-то в глубине его взгляда кажется потеряно печальным. Причины мне неизвестны, и хочу ли я в этом разбираться — не знаю. Он небезразличен мне, но и не настолько близок, чтобы горело внутри желание немедленно помочь. — У меня завтра рейс. — И зачем мне эта информация? Вопрос интересный. Но молчу, выслушиваю, скользя взглядом от его лица ко всё ещё разговаривающему с управляющим Максу. — Я возвращаюсь домой. Это звучит так, словно он оставался всё это время в Центре лишь ради меня. Только это его задержало, а так как мы с Максом снова предельно близки, и начали с Олсоном отдаляться, он перестал видеть смысл в нахождении рядом. Но даже просто допущенная вскользь мысль об этом кажется совершенно абсурдной. Да, мы проводили вместе много времени на тренировках, таскались по злачным местам, выполнили парочку заказов. Много трахались, просто скрашивали друг другу досуг, он был ко мне достаточно внимателен, я был взаимен вполне. И в постели с ним было хорошо, пусть так же идеально, как с Максом, и не сложилось. Но так же идеально, как с Максом, я с ним и не хотел. Это звучит так, словно его что-то огорчает или расстраивает. Словно он подошёл попрощаться. В очередной раз. Или навсегда? И это возвращает меня в период чуть больше года назад. Тогда он тоже предложил напоследок ни к чему не обязывающую связь длиною в ночь, тогда он дал себя попробовать впервые. Тогда он утолил что-то глубоко внутри меня, что-то желающее его распробовать и вкусить. Что-то, что потянулось к нему с первого взгляда на базе. Когда он казался бесконечно красивым и сексуальным ровно до того момента, пока Макс не захватил собой всё, вытеснив ровно каждого из моего сердца и мыслей. Он собой всех заместил. — Не знал, что подарить, потому буду банальным. — Протягивает мне кинжал. Красивая резная рукоять, небольшой кожаный чехол на застёжке. Ручная работа, сразу видно, а ещё на нём мои инициалы выгравированы. — Он такой же острый, как и твой взгляд, пусть ты и не считаешь себя опасным. Но кукольные стекляшки всё ещё остаются опасным стеклом, и оно способно ранить, больно резать и причинять боль. — И тебе? — глупый вопрос. Лишний. Не к месту. — И мне, — неожиданный ответ. Лишний. Ненужный. — Я люблю свою жену, она удивительная девушка с очень сложным внутренним миром и огромным сердцем. Из всех женщин во всём чёртовом мире — она единственная, кого я вижу рядом с собой и никогда не стал бы ей изменять или заменять кем-либо. — Но тебе её мало? — хмыкаю, смакуя горечь во рту, рассматриваю оттенки его ярких глаз, аномально ярких, кошачьих… золотисто-зелёных. И ровно каждый раз при взгляде на них чувствую фантомный запах свежескошенной травы. — Было бы ахуенно расширить свою семью, и расширить её не детьми. — Какой тонкий намёк на толстое обстоятельство ниже пояса. Но я его понимаю. Возможно, только лишь я и Макс способны его понять. Остальные же мыслят шаблонами, возводя рамки и ограничивая друг друга, только во имя чего? Любви?.. — Жаль только, что все достойные и интересующие меня кандидаты заняты чуть более чем полностью. — Ты ведь у него всё-таки тогда спросил, верно? — Затягиваюсь глубже, складывая руки на груди. От дыма першит в горле, першит и от странной эмоции внутри. Он нравится мне, всегда нравился, даже когда раздражал. Эта симпатия под собой ничего не несёт и ни к чему не обязывает. Но она есть. Я знаю об этом. Знает и он. — У Макса? — цокает и чуть дёргает головой в сторону, отводя взгляд. Смотрит теперь в одну со мной сторону. — Я сказал, что если он поставит условие, то ни на шаг к тебе не подойду. Он же сказал, что я не смогу сдержаться. Я и не смог. Есть что-то в тебе, Басов. Что-то необъяснимое. Я любить тебя не могу, да и не нужно это нам обоим, но я тебя хочу. А ещё я хочу его. — Всё ещё смотрит на Макса, всё ещё довольно тихо, но чётко каждое слово говорит. — Всегда его хотел, на него безумно сложно не реагировать. Мы даже пару раз спали вместе, правда, с нами был ещё Ганс. — Ганс? — приподнимаю бровь, слегка ахуев. — Звучит странно, тогда нам так не казалось. Много выпивки, травка и похуизм Макса сыграли на руку. Ганс был в стрессе из-за происходящего у него с белобрысой сукой. Максу было похуй на всё, кроме тебя и собственной боли. Из нас троих происходящее нужно было по-настоящему лишь мне. — Белобрысая сука — мой брат, если ты вдруг забыл, — хмыкаю, глядя, как сигарета догорает с последней затяжки до фильтра, примеряюсь и попадаю в стоящую у стены урну. — Что не делает его менее сукой. Что не делает менее сукой тебя. Его, — указывает взглядом на Макса. — Меня. Это не мы такие, это жизнь такая, — тише продолжает, трогать не пытается, не пытается ничего предлагать, но уходить не спешит. Стоит и сладко окутывает собой, как удушливой дымкой. Рядом с ним всегда тяжело дышать. Становишься пьяным и одурманенным в минуты. — А мне дед недавно сказал фразу более занимательную: не жизнь такая, а мы дебилы, потому что под откос её пускаем, брать под контроль отказываясь. И я склонен ему поверить. Смотрю на моего любимого, приближающегося к нам хищника, любуюсь тем, как сверкает глазами своими потусторонними, ртутными. Ахуительными. Вкусный, ну просто до ахуя, и не могу сдержать улыбку, когда подходит, не пытаясь между нами вклиниться, просто гладит меня по бедру собственнически, поднимается ладонью к заднице, я даже сквозь ткань её чувствую, горячую, словно раскалённые угли. — Он с нами? — спрашивает обыденно, буднично, как о предпочтениях на завтрак, обед или ужин. Простой вопрос. Простейший. Кого-то шокировал бы, вероятно, он же прекрасно понимает, что Алекс в любом случае не откажется остаться с нами на ночь. Компанию нашу расширить могу захотеть я. Он ограничивать меня в моих похотливых позывах не станет. Убеждать, уговаривать, описывать плюсы и минусы затеи не будет. Как и говорил в наш последний откровенный разговор — решать лишь мне. И я прекрасно помню его слова о том, что он никогда не будет меня ни к чему принуждать. Что готов дать всё и даже больше, если это доставит мне удовольствие. И ведь можно было бы остаться только вдвоём, улететь в нирвану стопроцентно бы это не помешало. Наша вселенная на двоих слишком пиздата, чтобы хотя бы минимально жаловаться. Но таких ночей ещё будет множество. Десятки, сотни, надеюсь, что тысячи, миллионы. И нам ни к чему себя ограничивать. Мы оба можем брать со стола всё, до чего дотягиваемся. Вместе. Я не хочу говорить этого вслух. Не хочу озвучивать очевидное, он и без того прочитал уже всё в моём взгляде, который вспыхнул предвкушающе. О чём свидетельствует понимающая ухмылка, лёгкое покачивание головы и отсутствие сопротивления, когда я, вжимаясь в него лопатками, чувствуя рельеф горячей груди спиной и сильные татуированные руки на собственных бёдрах, притягиваю к себе Алекса за воротничок расстёгнутой до середины груди рубашки, оцарапываясь об его щетину губами и требовательно целуя. Вкусно. Глубоко. Горячо, чёрт возьми. Вот так ощущать жар, как от раскалённой печи, что источает Макс сзади, как дразняще касается низа моего живота, как ласкает умелыми пальцами, как трётся многообещающе. Ощущать и сладкий одурманивающий запах сильного тела напротив, что вжимает собой лишь сильнее в Макса. Господи… Они расплавят меня вдвоём, сожрут и прикончат. Я как начинка хрустящего бутерброда, сочусь соком, пропитываю их собственным вкусом и растекаюсь между ними беспомощно от одуряющих ощущений. Они меня доведут до изнеможения, я в глазах обоих вижу это — то ли обещание, то ли угрозу. Я вижу, как синхронизируется одно на троих желание, как тела тянутся. Вижу, что я главный магнит горячего трио, пусть Алекс и хочет двоих. Но… Царапаю затылок Олсона, царапаю короткие волосы, сжимаю в хватке его шею и буквально впечатываю его в рот Макса, выдыхая рядом с их лицами от восторга, видя как мелькают мокрые от слюны языки. Чувствуя, как сжимают меня зажатого между собой крепкими телами. Это так красиво… Двое сильных, тренированных, высоких, гибких и таких разных, но всё же похожих мужчин. Они так сексуальны, так грешны, так неповторимы и, сталкиваясь губами, не целуются… их поцелуй слишком похож на борьбу. А во взгляде Алекса чудовищный голод. Голод с пиздецкой мольбой, и я понимаю, что перед Максом он с лёгкостью встанет на колени. Именно Макс способен его одним лишь взглядом прогнуть, он уже прогибает. И накал нарастает. Никто не озвучил ни слова, всё понятно без них, никто не требует правил, никто о блядских рамках вообще не говорит. Потому что сегодня у меня праздник, и я хочу свой особый подарок, я хочу забыться в этом похотливом омуте насовсем. Оторваться по полной. Потому что после мне придётся вернуться, придётся в череде графиков, документов, встреч, интервью и прочего утонуть. Нужно будет рваться вперёд, чтобы хотя бы как-то развиться, и повторится ли что-то подобное? Известно лишь богу. Вкусно видеть их и ощущать, губы Макса снова скользят по моей вспотевшей шее, я трусь задницей об его твердеющую ширинку, трусь языком об горький от алкоголя и сигарет рот Алекса и хочется как течной суке стонать, потому что нетерпеливое тело раскаляется, а нам ещё нужно преодолеть не менее получаса пути. Нетерпеливому телу не хочется ждать, хочется свою порцию кайфа уже сейчас получить. Хочется-хочется-хочется. Рядом с Максом - это блядский девиз. — Отель или квартира? Чего ты хочешь? — Макс тихо спрашивает, взглянув в мои поплывшие глаза, а после подзывает к нам властным жестом улыбчивую девушку, прося тот ящик со спиртным, что он специально припас, чтобы увезти с собой. Просит вынести его и загрузить в машину, сказав, что мы подождём на парковке. И пока мы двигаемся к выходу из клуба, я обдумываю, какой из вариантов предпочтительнее. Потому что с одной стороны, квартира — территория сугубо личная, и тащиться туда, чтобы устроить форменное блядство — не лучшая идея, потому что после всего там придётся жить, а в доме ведь есть своя особая атмосфера. Порой кажется, что стены, потолок, окна… двери — живые. Всё видят и помнят. До мелочей. С другой же стороны, квартира — просто временный угол, в данном случае вообще съёмная и временная, потому отправиться туда — вопрос комфорта и полной конфиденциальности. Вряд ли отец рассыплется в восторге, узнав, что я кувыркался сразу с двумя на гостиничных простынях, где при желании можно отрыть любую ДНК с лёгкостью, а потом втянуть в очередной скандал вокруг нашей фамилии и сделать достоянием общественности. А я сын, что не новость, нихуя не идеальный. Тем не менее достаточно с отца и того, что мы с Максом не особо скрываемся, насилуя глотки друг друга и светя на балконе телами. Не то чтобы я стыдился чего-либо, но перебарщивать всё же не стоит. Особенно если учесть, что терпение его подходит к нулю. Выбор падает на квартиру — что бы ни планировал Макс в снятом номере, это, вероятно, может подождать, раз он не настаивает даже минимально, предоставляя мне право на принятие решения. Соображаю, вопреки надежде, что в голове чуть прояснится, крайне хуёво и точно не алкоголь тому виной. Понимая, во что всё может вылиться, от греха подальше усаживаюсь рядом с водителем, чтобы не поддаться соблазну в дороге пропитать салон концентратом похоти, разваливаюсь в кресле, цепляю пальцами сигарету, оставляя их за своей спиной. Выдыхаю дым кольцами, копируя Макса, встречаю взгляд его в зеркале заднего вида, вспоминая, как когда-то, словно в прошлой жизни, мы ровно на тех же местах ехали в центр, правда, Олсон тогда был за рулём. Вспоминаю, как втягивали в себя, словно в воронку, его глаза, темнеющие, переливающиеся металлом, бликуя серебром и странной эмоцией. Он тогда впервые что-то показывал мне, притягивал как магнитом, покорял, а я смотрел дебилом, не в силах даже минимально сопротивляться. Теперь же я сопротивляться ему не хочу ни секунды. Расплываюсь в улыбке, чуть прищуриваясь и получая схожую эмоцию в ответ. Я слышу, как они переговариваются в полумраке салона, всматриваюсь в зеркало, пытаясь не выглядеть как сияющая лампочка, не источать настолько сильную радость, словно выиграл джек-пот. Его выиграл… Или же получил подарок от судьбы. И блядски лишнее вот так откровенно его жрать глазами, не выпуская из цепкого фокуса. Блядски лишнее гипнотизировать его влажные губы, что облизывает, видя, что наблюдаю. Блядски лишнее беззвучно повторять свое «люблю тебя», «хочу». Блядски ненужное сейчас, особенно когда мы не одни, но тень, мелькающая на лице Макса убеждает меня в правильности. То, как реагирует всегда на мои слова, как вибрирует взаимно, я чувствую даже на расстоянии. Его всего чувствую. Из машины выходим неспешно. Поднимаемся спокойно, не пытаясь перепрыгивать через ступени в лихорадочной спешке, как можно скорее стащить друг с друга мешающие тряпки и оргазмом то ли наказать, то ли наградить. Поднимаемся в лифте практически молча. Я впереди, едва ли не носом в закрытые створки, они снова за моей спиной, как два случайно ставших материальными призрака. И никто ведь не поверит, но я с лёгкостью узнаю прикосновение Макса, даже не видя, его ли это рука. То, как скользит его палец от бедра по прогибу талии и теряется у шрама на лопатке. Тот самый тактильный голод, что утолить у нас не получается полдня: руки тянутся сами, тела склеиваются, слюна смешивается, запахом друг друга мы пропитаны, как бисквитные коржи коньяком и вареньем. Дверь с тихим щелчком за нами закрывается. Пиджак Макса небрежно летит на комод, обувь — все три пары — у дверей остаётся. Никто не спешит включать яркий свет, никто не сговаривается, не выстраивает планов, не смотрит выжидающе на другого с плохо скрываемой паникой. Ведь приехать было самым простым, сейчас начнётся часть более сложная. Потому что двое в постели — привычно и легко. Пусть порой и с излишествами, на которые не каждый решится. А вот трое… трое требуют отклонения от сценария. Трое требуют разделения ролей, интуитивного понимания нужд каждого участника и отсутствия каких-либо лишних мыслей или сомнений. Здесь нет места стеснению, стыду, раздумьям, категоричности и эгоизму. Секс — территория доверия. Территория умения подстраиваться под чужие нужды, территория нестерпимого желания окунуться в вязкий, порой почти приторный кайф. И чувствуя взгляды друг друга, тот самый интерес, который в мерцающих искрах угадывается, от одежды избавляемся едва ли не синхронно в три пары рук, переплетающимся в мимолётных ласках клубком. Алекс исчезает в душе, шум воды — наилучший саундтрек для смакующего, глубокого, безумно вкусного поцелуя. Я вжимаю Макса в стену рядом с дверью в ванную комнату, вжимаю его туда оголодавшим чудовищем, словно не было ничего между нами в этот бесконечно долгий вечер, вжимаю и слышу его хриплый смешок, мстительно прикусывая рядом с линией челюсти, до тихого шипения и стальной хватки у затылка. — Не терпится? — хрипло на ухо, хватка церберская, я двинуть головой попросту не могу, он фиксирует слишком хорошо, и оттого дрожь лишь сильнее по телу стекает, стремится от его руки по позвонкам. Обожаю, когда он такой. Когда властный, когда доминирующий, когда мощный… и не сдерживается. Не оттягивает момент соединения. А мне хочется. Мне слишком сильно хочется, рядом с ним просто постоянно вот этой первобытной животной силы и величия, хочется в ногах его валяться и целовать и следы, и стопы. Мне не жаль ни собственной задницы, ни истерзанных губ, ни саднящей от жёстких касаний, укусов и засосов кожи. — Когда-нибудь мы сгорим в аду. — Лижу его шею, пытаясь ловить ускользающие мысли. — Главное, что вместе. — Выгибает её под мои ласки. И к моменту, когда Олсон покидает душевую, едва ли не сталкиваясь с нами, всё, о чём я могу думать, это о наполненности. О том, чтобы ощутить её внутри поскорее. Чудовищная необходимость. И не удивляет, что в кабинке оказываюсь не один. Нас там двое. Постель подготавливается, открывается очередная бутылка с вином, пока Макс смывает с моего тела пот и посторонние запахи, пока он мыльными пальцами скользит у меня внутри, доводя до умоляющих, истеричных стонов. Я в ноль, я в такую нулину, меня размазывает по его рукам вязкой субстанцией, мозг коротит и отключается. Состояние настолько одурманенное, словно я хорошенько обьебался, втянув целые ноздри ангельской пыли, шлифанув всё сладковатым дымом травки, и как контрольный — под язык пару капель жидкого кайфа. Макс — запрещённое, самое убойное, самое быстро кроющее вещество. И я так сильно хочу его сожрать до последнего атома, что втёр бы во вздувшиеся вены, поглотил и оставил внутри навсегда. Я что-то бормочу в его кожу, когда он подхватывает на руки и тащит в спальню, оставляя мокрые следы на полу. Бормочу, когда роняет на постель. Бормочу, когда склоняется, чтобы слизать капли воды с моей припухшей дырки, согнув меня вдвое, как чёртову книжку, и обильно смачивает её слюной под мой восторженный хриплый стон. Чтобы сразу же, без промедлений, без длительных прелюдий, без попыток довести до невменяемого состояния скулящего куска мяса… войти. Глубоко. Несмотря на недавний секс в клубе — туго. Горячо и пиздецки мокро. Входит, вжимая меня в постель сильной рукой, скользит ею от ключиц к шее, сжимая с силой, до выскользнувшего между моих приоткрывшихся губ выдоха. Больно и ахуенно, дышать не выходит, в глазах рябит, а в глотке под его хваткой стон вибрирует, когда начинает двигаться в идеально подобранном ритме, не пытаясь ни замедляться, растягивая удовольствие максимально, ни ускоряться, устраивая сумасшедшие скачки, доводя до безумия предобморочного. И можно было бы забыть о том, что нас здесь не двое, присутствие третьего не ощущается острой необходимостью. Можно было бы забыть — с Алексом или без, я под Максом улететь способен в сучью нирвану мгновенно. Но он здесь, и я протягиваю вслепую к нему руку, жестом подзывая, чтобы он подошёл поближе, чтобы встал коленями рядом с постелью и позволил себе отсосать. Позволил обласкать. Просто позволил. Что угодно. Порабощённое похотью тело требует своего. И если мне казалось, что меня прошило насквозь в кабинке туалета в долбаном элитном клубе, пока Макс ебал как обезумевшее животное, то я феерически ошибался. Прошивает меня сейчас. С двух сторон. Без расшаркиваний, промедлений и хождения по кругу. Член входит мне в горло как литой, идеально заполняет малейшие пустоты, заставляя давиться слюной и сокращаться всем, насаженным на них обоих, телом. Пиздец. Я прекрасно помню наш прошлый раз, помню, как меня пидорасило, когда располовинивало от ощущений и горячего рта на члене, и потрясающей стимуляции внутри. Помню, как двигался в Алексе, пока Макс, уловив мой ритм, трахал меня, и это было несравненно. Но сейчас… То ли всё воспринимается иначе, то ли всё складывается удачнее, то ли именно это мне в данную секунду особенно нужно, но пока Макс в идеальном ритме двигается в моей заднице, а Олсон ровно так же пиздато, подхватив заданный ритм, имеет мой рот, я уплываю. Удовольствие накатывает с удвоенной силой. Губы Макса по моему горлу чередой жалящих поцелуев оставляют следы. Он чувствует, как Алекс трахает мою глотку, его член двигается буквально под лаской Макса, а меня от этих мыслей, от происходящего, от всего разом выгибает лишь сильнее. Стоны превращаются в мычание, я весь вибрирую и задыхаюсь нахуй, беспомощно скребу Алекса по бедру, а он вгоняет любой из пытающихся вырваться на волю звуков мне в горло. Беспомощно Макса по затылку глажу, вплетая дрожащие пальцы в его густые волосы, плавясь чёртовым воском, растекаясь по простыням, не уверенный, что доживу до утра. Потому что когда Олсон даёт мне минуту продышаться, даёт небольшую передышку, чтобы я перестал так сильно давиться слюной и выгибаться, пока Макс меня удерживает, не позволяя соскочить… Эту передышку, чтобы хотя бы немного установить связь с реальностью, эгоистично крадёт Макс. Склоняясь и со старта глубоко целуя, вылизывая мой рот как наилучшее лакомство, словно желает языком проникнуть в моё натруженное горло и зализать раздражённые стенки. Целует и, чуть отстранившись, позволяет между нашими губами вклиниться мокрому от моей слюны члену. И именно в этот момент я встречаю его тёмный взгляд, полный первобытной похоти. Полный особого кайфа. Полный чего-то глубокого и очень насыщенного. Ему нравится. Разврат, что раскаляет вокруг нас воздух, дыхание, сорванное у всех троих созвучие стонов и неебический накал. Он ради меня готов на всё. Для него важно моё удовольствие, ему важен мой кайф, он стёр вокруг нас все рамки. И вид алеющей головки, что скользит по его губам, соприкасаясь с моими — что-то запредельное. Он весь запредельно ахуительный, когда целует член Алекса через тонкую кожу моей натянутой щеки, когда как свихнувшееся от феромонов животное лижет её. И смотрит, как член снова входит глубоко в мою глотку, смотрит пристально, смотрит голодно, смотрит обжигающе тёмным взглядом самых глубоких, самых красивых во всём мире глаз. Смотрит-смотрит-смотрит и сжимает рукой мне горло всё сильнее, чувствуя это движение внутри своими татуированными пальцами. Пиздец. Экстаз такой силы прошивает, что когда он начинает темп внутри меня наращивать, абсолютно безошибочно скользя по простате раз за разом, сводя с ума этим ощущением предельной наполненности, понимаю, что не выдерживаю. Понимаю, что снова обкончаюсь нахуй первым, что во мне нет столько выдержки, как у этих двоих. У меня нет ни единого шанса не оторваться от земли, попав в блядски вязкую невесомость где-то в совершенно далёком и безграничном космосе невероятных ощущений. У меня нет ни единой связанной мысли, потому что я вижу сквозь спутанные ресницы знакомые попперсы в руке у Алекса. Вижу грёбаную продолговатую, пузатую ампулу. И я прекрасно знаю, как эта хрень работает, я её пробовал уже с ним не раз, и тогда наша ебля превращалась в полный пиздец, в неподдающуюся даже минимальному контролю вакханалию. Мы часами пытали друг друга удовольствием, под утро просто выключаясь, не в состоянии даже моргать. И вот он подносит к моему носу жидкий наркотик, даёт поглубже вдохнуть и вдыхает сам, запрокидывая голову и выдыхая сквозь распахнутый рот. А я смотрю в глубокое ртутное море напротив, и мне жаль, что Максу приходится отказаться от усиления своих ощущений. Жаль, но здоровье его намного важнее пусть и ахуенного, но всего лишь мимолётного кайфа — он весь важнее него. И внешне совершенно не выглядит ущемлённым или недовольным, приподнимая меня, притягивая в объятия, садясь на пятки. Целует на контрасте мягко, вкусно, неспешно. Язык к языку, широкими мазками, урчит гортанно, когда волосы его за корни оттягиваю на затылке, всасывая его губы в рот, раскачиваюсь на нём как маятник, медленно скользя по члену. Тело расслабляется всё сильнее, в голове пьяно и мутно, руки сами толкают Макса на спину, бёдра двигаются синхронно, слишком идеально и слаженно. И я всё понимаю. Правда. Я сталкивался со многим в постели, и меня теперь мало чем удивить можно. Но когда, помимо члена, внутри я чувствую пальцы Алекса, что осторожно проникают, влажные то ли от слюны, то ли от смазки, выгибаюсь сильнее, закатывая глаза со стоном. И без того потрясающая наполненность становится сильнее. Мышцы внутри тянет от удовольствия, воспалённые, чувствительные, они так восприимчивы к ласке, к трению… что меня кроет волнами, кроет и кроет от удовольствия, кроет так сильно, что когда чувствую его язык, что пытается лизать у Макса член, пытается лизать и мою растянутую дырку, захлёбываюсь вдохом. Захлебываюсь от представленной картинки, дико жалею, что не вижу вблизи. Он лижет нас обоих, обсасывает выскользнувший из моей задницы член, вылизывает и мою растраханную задницу, чтобы снова натянуть и на Макса, и на собственные пальцы. Происходящего так много, происходящего так мало, но они безошибочно читают меня. Оба. Видят, что меня нужно добить, видят, что нужно окончательно прикончить наслаждением. Видят, о чём-то шепчутся, я слова не улавливаю. Чувствую лишь, как Макс фиксирует меня на месте своими чудовищно сильными руками, как удерживает, не давая двигаться. Чувствую, как много смазки стекает между ягодиц, по яйцам и бёдрам, чувствую, как там пиздецки мокро, чувствую пальцы Олсона… два, три, четыре… которые смазывают сильнее, чувствую, как прохладная смазка внутрь буквально заливается. А после сразу Макс, и очень медленно и осторожно Алекс… входят в меня. Вместе. Натягивают на два члена. И меня едва ли не отключает от ощутимой боли из-за растяжения, от самого факта происходящего, от того, как сильно оно шарашит по мне запредельными, бесконечно потрясающими волнами совершенно ахуительного кайфа. Я этого хотел, я именно об этом думал, когда притягивал к себе Алекса в чёртовом клубе, зажатый между их крепкими телами. Именно подобного хотел. И попперсы… Благодаря им блаженство усиливается, своеобразный наркотик так расслабляет тело и мышцы, что я с лёгкостью принимаю в себя сразу два члена, пусть и кажется, что задница растягивается настолько, что сейчас разойдётся по шву. Глубоко. Эйфория, разделённая на троих, раскаляет воздух вокруг наших тел. Идеальное трение, прекрасно подобранный ритм, когда выскальзывает один — входит до упора другой. Они словно делали подобное сотни раз, либо же мне так мало нужно, что всё сосредотачивается в поплывших мыслях, и нарисованная там абсолютная похабщина толкает всё ближе к краю. Вскрикиваю в рот Макса от каждого мощного толчка, дрожу всем телом от стимуляции, оттого, как чувствую каждого из них, как сильно мне это нравится, глядя в его глаза, уплывая в экстазе. Целуюсь с ним, целуюсь-целуюсь-целуюсь. Мокро и пошло, в слюне подбородок и щёки. Выстанываю блядью в его губы, выстанываю несдержанно, прося ещё-ещё-ещё. Приказывая не останавливаться, приказывая выебать всю грешную душу, приказывая меня на части разодрать и сожрать. И мне так хорошо. Мне так ахуенно. Мне настолько пиздато, что я не могу это никак выразить, кроме как скуля на одной ноте, пытаясь на них обоих разом резко насадиться. Скуля и выпрашивая ещё, ещё глубже, ещё сильнее, ещё жестче. Превращаясь в ненасытное, отъехавшее к хуям животное с одной лишь целью — доскакать на них до оргазма. Одного. Второго. Третьего. Бессчётного. Меня в данный момент не интересует ничего, кроме концентрированного удовольствия, которое накатывает и накатывает, которое меня уничтожает и переписывает заново. И руки, сильные руки, руки мощные держат так крепко, пока я кончаю, кончаю, кончаю бесконечно, заливая живот Макса и секретом, и спермой. Я кончаю, срывая голос, кончаю, извиваясь от горячих, влажных поцелуев, которыми осыпает мою спину и плечи Алекс. От укусов, которыми награждает мою шею, налегая сверху, грозясь в Макса втереть, вдавить, расплющить. Хриплю, и мурашки бегут обильно по коже. Прогибаюсь, едва ли не до излома, вгрызаясь в рот напротив, чувствуя привкус крови, чувствуя так много любви, так много всего чувствуя… — Я так сильно тебя люблю, — не своим голосом, сипло, хрипло, сорвано. И момент подобран абсолютно правильный, именно сейчас я хочу ему об этом не просто говорить, я хочу об этом кричать. Орать, лишаясь окончательно голоса. Хочу вопить сиреной, хочу силой этого признания расколоть земной шар на две неровные половины. Хочу так много ему сейчас отдать, себя всего и ещё сверху. Больше-больше-больше. Всё в этом мире, во вселенной, в безграничном пространстве. Он достоин, он так блядски заслуживает лучшего. Хочу сказать так много. Но лишь хриплю в его губы. Смотрю в тёмные глубокие глаза и хуею от чувств. — Так сильно тебя люблю, бесконечно. — Язык к языку, снова, губы его алые обсасывая, язык к языку, снова, слыша, что он тоже любит так же сильно, так же взаимно, пиздец до невозможности. Язык к языку, снова, захлёбываясь от удовольствия, и нет конца этому. Нет края. Потому что тела меняются местами. Моя задница растрахана так сильно, что дырка стянуться обратно просто не может. Но я не могу остановиться в погоне за наслаждением, мне нужно ещё и ещё. Я не могу найти границу, переступив которую, скажу, что с меня хватит. Достаточно и пора прекратить. Я не могу нащупать чёткие рамки, пересечь которые будет ошибкой. И ещё недавно в моей заднице было два члена, теперь же мой собственный входит глубоко и туго в Алекса, пока тот, оголодавший, поехавший не меньше меня, с утробным рычанием вылизывает яйца Макса. А я смотрю, как Макс жёстко вжимает в себя его голову, как фиксирует за затылок и не отпускает, даже когда Олсона выгибает, потому что задыхается, давится, и срабатывает рефлекс — спазмирует рельефное горло, член в себе сжимая. Смотрю, насколько другой он с Алексом, насколько грубее и агрессивнее, насколько прогибает, указывая на то, что стоит выше, что он сильнее, что он сейчас доминирует. Смотрю, и не могу насмотреться. Мы делим Алекса на двоих различными способами, но я ничего, кроме Макса, который настолько ахуенный в этот момент, не вижу. Мы делим его, заставляя теряться от ощущений, натягиваем как личную шлюху, сталкиваясь губами раз за разом над его телом. И есть в этом что-то особенное. Вот так прошивать тело третьего человека, зажатого между нами. Есть что-то грязное, развратное, ахуительное. То, что связывает нас лишь ещё сильнее, показывая, что никто, вообще никто, никогда встать между нами просто не сможет. Мы трахаем Олсона. Трахаем его не сдерживаясь, меняясь местами, и вид исчезающего члена Макса в сильном теле мне нравится до ахуя. Мне так нравится наблюдать за пластикой его движений, за тем, как работают мышцы, перекатываясь под кожей, когда он жёстче вбивается, за тем, как скатывается крупными каплями пот по его груди, как блестят шарики пирсинга в твёрдых горошинах сосков, всё ещё не до конца заживших. Меня так кроет от мысли, что он мой. Я любуюсь им. Любуюсь неприкрыто, и когда тянется поцеловать, в его губы шепчу: — Ты такой красивый, такой ахуительный, такой мой, ты мой. — Всегда был твоим, — выдыхает и языком моего подбородка касается, сбившееся дыхание мою кожу ошпаривает. — По-настоящему лишь твоим, — повторяет и прогибается в пояснице, глубже входя в распластанное под ним тело. — Навсегда. Ночь кажется бесконечной. Количество оргазмов теряется. Попперсы работают убойно: стоит вдохнуть, как накрывает куда более острыми ощущениями, и пусть хватает эффекта минут на десять, этого достаточно, чтобы быстрее кончить и из реальности от экстаза выпасть к херам. Ночь кажется сумасшедшей, как никогда безумной. И к рассвету сил не остаётся вообще. Я не пытаюсь добраться до задницы Макса, его полоснувший взгляд при осторожном пробном касании пальцев дал чётко понять, что при ком-то постороннем — и не важна здесь степень близости и давность знакомства — он не позволит себя нагнуть. В его взгляде так много гордости, достоинства, силы и ауры животного, что отдаётся лишь тогда, когда ему действительно хочется. Что это великая честь им владеть. Что он ею не разбрасывается, и я должен ценить сам факт, что меня он подпускал. Ночь — настоящее открытие. И пьяные от вина мы проёбываем момент, когда Алекс уходит, оставляя нас наедине. Ночь — абсолютный подарок, исключительная в своём удовольствии заканчивается для нас в огромной ванной, где я сижу на Максе совершенно без сил, а он смывает с моей кожи сперму и смазку, ласково касаясь воспалённой дырки, аккуратно вводя в меня пальцы и убеждаясь, что я в порядке. Он гладит меня по спине, массирует плечи и шею, целует мои зашторенные веки, заплетает мои мокрые волосы в свободную косу, а та змеисто прилипает к коже. Ночь заканчивается потрясающей нежностью. Неспешными, томными, очень чувственными, невесомыми поцелуями. Ночь заканчивается тем, что даже без сил я на нём ерзаю, чувствуя слабые ответные толчки и плавая на волнах бесконечного кайфа. Глажу его тело дрожащими, ослабевшими пальцами, уработанный нахуй в мясо. Ночь заканчивается тем, что там, в ванной, я на нём засыпаю. Убаюканный стуком мощного сердца в его горячей груди, убаюканный касаниями ласковыми и исключительной заботой. Ночь заканчивается пониманием, что это, мать его, лучший мой день за все сраные двадцать шесть лет. Лучший. И всё благодаря ему. *** Щекотно. Попавшее в паутину сна тело выпутываться из блядски приятных грёз не стремится, но по ноге скользит приятной лаской касание тёплых, осторожных пальцев, и от понимания, в чьей я сейчас постели, хочется прогнуться послушной покорной сукой и подставиться со старта. Пусть брать и не спешит. Щекотно, вслед за пальцами, повторяя в точности путь, скользят тёплые нежные губы. От пятки, чуть выше по косточке, по расслабленной икре… влажно. Останавливаясь под коленом, где он чуть всасывает кожу. Жар дыхания обмурашивает меня мгновенно, и адски сильно хочется свести вместе лопатки от ощущений. Я и свожу. Когда носом трётся и вызывает этим трепет внутри. Щекотно… по чувствительной внутренней стороне бёдер россыпью поцелуев, настолько невесомо, словно его ласка легче пера, но будоражит особенно сильно в сравнении с тем, как жестко и глубоко он трахал меня всю ночь вместе с Олсоном. Потому контраст сейчас бросается в глаза. Эта концентрированная нежность шарашит безумно мощно, прицельно и не оставляя шансов. — Тебе нужно позавтракать, — слышу шёпот в районе копчика, влажный звук оставленного поцелуя, руки, что скользят от икр к заднице, мягко оглаживают и стремятся выше к лопаткам вместе с губами. Руки, что мышцы мои тянущие массируют, заставляя растечься по простыне. — Я готов позавтракать… — хрипло начинаю, но давлюсь вдохом, когда он сжимает зубы на моём плече. Легко, в сравнении с тем, как в порыве страсти умеет. И безумно приятно. — Едой. — Тобой… — в один голос заканчиваем моё предложение, два слова сливаются воедино, только интонации наши сильно разнятся. Его категоричность сталкивается с моей томностью. Выпутываться же из постели, открывать непослушные глаза со слипшимися блядскими ресницами — чертовски сложно: хочется спрятаться в постели с ним навсегда. Под ним. Мгновение, остановись. — У тебя скоро не останется сил, — тихо у затылка, я же не отказываю себе в том, чтобы прогнуться и задницей об него потереться. Потому что предпочёл бы вместо разговора нечто другое. Ибо, несмотря на усталость, слишком жаль тратить время впустую. Каждая секунда рядом с Максом на счету. Драгоценное время. А он про еду… Сон… И прочее. Лишнее. Малозначительное дерьмо. — Макс, — зову и слышу сочное мычание мне в шею с поцелуем, от которого под веками закатываются глаза. Ну почему он такой? Почему так неумолимо с ума сводит настолько простыми вещами? — Я поем, если ты скормишь мне ровно каждую крошку со своих губ. — Романтик-педрила к вашим услугам, принцесса, — пытаясь не засмеяться, тянет в мою кожу, а я резко разворачиваюсь, но не успеваю пихнуть его в плечо, потому что он реагирует слишком быстро и успевает ускользнуть от псевдоатаки. Видеть его расслабленную улыбку, видеть, как горят лазурью ртутные глаза, как он ослепляет, фонтанируя эмоциями — потрясающее зрелище. Это настолько редкая картина, что я залипаю придурком, так откровенно пялясь, что, вероятно, выгляжу совершенно неадекватным дебилом, но вопросительный взгляд искрящейся ртутью напротив лишь ещё больше топит меня в восторге, и я оправдывать своё поведение ничем не хочу. Он весь топит меня в абсолютном восхищении, когда тянусь и касаюсь его лица, успев каким-то мистическим образом сесть одним слитным движением, совершенно проигнорировав тянущую боль в пояснице и мышцах затраханного тела. Тянусь к нему, и когда накрываю его щеку, проводя кончиками пальцев, видя, как склоняет послушно, покорно склоняет голову, подставляясь под ласку, как сам прижимается ближе к моей руке, задерживаю дыхание. Макс — ослепительно прекрасный ручной зверь, дикий со всеми, но со мной мягкий и безобидный. Он неожиданно прирученным оказался, по собственной воле выбрав себе хозяина. Тянусь и запускаю руку в его густые волосы, глажу нежно за ухом, смотрю, как сквозь длинные тёмные ресницы за мной наблюдает, всё так же с лёгкой, самой красивой улыбкой. Невероятный. Настолько яркий, что я по сей день поверить не могу, что он обратил на меня внимание. Что почему-то оказался взаимно помешан. Что на многое, если не на всё, готов. Глажу за ухом, глажу вдоль челюсти и по шее, глажу его по губам, очерчивая чёткие линии и любуясь тем, насколько он исключительный. Насколько в нём собрано всё идеально правильно, и ровно каждый штрих на своём месте. — Обожаю тебя, — выдыхаю едва слышно, — обожаю, чёрт возьми. — Ещё ближе, привставая на колени, а он ловит в свои объятия, когда заваливаюсь вперёд. Ловит, и сила его рук ахуительно ощущается. — Тебе нужно поесть, — повторяет, а я смотрю в его глаза, а в них уникально смешались оттенки лазури с прожилками мерцающего серебра: тот самый уникальный цвет, который проявляется лишь в те моменты, когда он максимально удовлетворён и — не побоюсь этого слова — счастлив. Тот самый оттенок, что захватывает надо мной окончательно контроль. О чём я могу думать, когда он вот такой рядом? О еде? Серьёзно? Что за бред?.. — Да перестань, какая к чёрту еда? Иди ко мне. — Тянусь, чтобы поцеловать, но он уворачивается, и губы мои в щёку его влипают. — То есть оладушки я сделал зря? — спрашивает, приподняв бровь, а я наконец начинаю полупьяно разглядывать то, что нас окружает, начинаю замечать хоть что-то, кроме него, и буквально спотыкаюсь взглядом об сервированный по всем правилам этикета поднос. Завтрак в постель. От Макса. Завтрак. В постель. По всем правилам этикета, блять, как в постели с аристократом, ультра-пафосным, что пытается произвести на свою пассию впечатление. Я точно проснулся там же, где уснул? Или всё ещё сплю? Слишком идеальное утро. Слишком идеальный он. Слишком идеально выглядит и пахнет то, что он принёс. Слишком. Слишком. Слишком. Пиздец. Стопка пухлых оладий, несколько соусниц с топпингами, нарезанные кубиками фрукты. Ароматы арбуза, ананаса, дыни и персика щекочут в носу. Запах моего любимого зелёного чая с бергамотом, его свежесваренный чёрный без сахара. Хрустящие белоснежные салфетки и роза, что вальяжно расположилась сверху этого великолепия. Багровая, словно он вымочил её в крови: упругий бутон со стеблем в опасно-острых шипах. Ахуеть. Возможно, для кого-то подобное просто приятная мелочь. Ничего ведь сверх продуманного, необычного или чертовски особенного в совместном завтраке нет. Романтика после ночи, полной страсти, забота, олицетворение чувств, их прямое проявление. Ничего сверх. Ничего. Если не задумываться о том, чьими руками пеклись эти пухлые оладушки. Кто накрывал поднос, кто нёс его ко мне в постель, пока я затраханный до невменяемости спал. В его постели. Дыша запахом его тела. Утопая лицом в его подушку. Я не просто его люблю, я в нём целиком пропадаю, увязнув так бесконечно глубоко, что даже не буду стараться подобрать слов. Возможно, кто-то сказал бы: а с хуя ли ты так расчувствовался от банальной тарелки еды и дымящейся кружки чая? Пробовал ведь блюда в мишленовских ресторанах, пил элитные дорогие чаи, так в чём здесь такой пиздец разъёб, чтобы дрожать начало в горле? Но дрожит, когда смотрю в его глаза, наполненные чересчур многим, и всё для меня. Дрожит, когда приоткрываю рот, позволяя погрузить внутрь наколотый кусок с пышным тестом, которое он окунул в жидкую карамель. Дрожит, когда он палец обмакивает и медленно проводит по моим губам, тонким слоем намазав, и смотрит голодно, а я мог бы стереть языком съедобный глянец, хватило бы всего пару мазков, но жду, когда приблизится и сделает это он. — Приторно сладко, — тихо в его рот проговариваю, шумно выдыхая, когда слизывает с моих губ до капли. Жадный, оголодавший, бесконечно красивый в силе своего желания. — Ахуенно вкусно, — следом звучит, и завтрак превращается медленно, но верно в прелюдию. Он кормит меня, я послушно жую и глотаю, послушно подставляюсь под ласку, послушно с губ его кусочки фруктов ловлю, в поцелуй втягивая и делясь вкусом арбуза. А капли сока стекают по подбородку, капли, что он ловит языком: ананаса, от которого пощипывает рецепторы, мягкого персика, которым Макс обмазывает мою шею, обжигая дыханием. Ахуенно. Вкусно. Я ему в этот момент верю, прогибаясь от касаний. Завтрак растягивается, чай и кофе остывают нетронутыми. А я оказываюсь на спине, до предела возбуждённый, задыхаясь от того, как неспешно он от кончиков пальцев ног до блядской складки между бёдер вылизывает меня. Ему похуй, что кожа на животе и соски липкие от карамели. Ему глубоко насрать, что волосы его измазаны фруктовым соком, как и моё лицо с шеей. Я завтракал тем, что он приготовил. Он завтракает мной. Медленно, томно, тягуче, вязко, словно мы упали в густой сироп. Его язык, что скользит по моему члену, по полоске на мошонке. Его рот, что внутри перекатывает яйца и лижет-лижет-лижет, чтобы, не скрывая собственного наслаждения, смотреть на меня непрерывно, пока сосёт. Смотреть пьяно и голодно, смотреть и ласкать-ласкать-ласкать бесконечно, пропуская глубоко в глотку. Я обожаю то, как он делает минет. То, с какой самоотдачей, с каким кайфом и удовольствием купает в ощущениях. Как медленно и очень осторожно, словно я сопливый девственник, он дырку мою, растраханную ночью, увлажняет слюной, как обсасывает края, заставляя скулить едва ли не в истерике. Как проникает аккуратно пальцами, размеренно двигая ими. Я обожаю то, как он изводит меня, как заставляет скользить по грани, как заставляет зависнуть в состоянии предоргазма, стонать блядью, задыхаться и выгибаться под его лаской. Я обожаю то, как руки его фиксируют моё тело, когда сокращаются мышцы, когда, как в бреду, начинаю метаться по кровати. Я силу его обожаю. Как натягивается каждый нерв и звенит из-за него. Для него и ради него одного. Обожаю. Это настолько неповторимо и несравнимо ни с чем — быть в его руках — что я согласился бы на всего лишь сутки с ним, единственные сутки, без перерывов на еду и сон, без блядски ненужных пауз, чтобы после спокойно умереть. Это того стоит. Он стоит всего. Я обожаю то, как он угадывает, когда именно стоит в меня войти, чтобы не переборщить и не причинить невыносимой боли от неудовлетворения. Обожаю, как медленно погружается внутрь, затыкая поцелуем, как дарит со своих губ глоток воздуха, обожаю то, как спустя несколько глубоких движений, ни разу не коснувшись члена, кончаю до оглушающего писка в ушах и совершенно несдержанного стона. Как он в этот момент моё вибрирующее горло целует, как лижет повлажневшую кожу и даже не думает останавливаться. Обожаю. Обожаю каждой частичкой себя. Обожаю до крика, до срывающихся в экстазе слёз, до беспамятства, когда, поощряемый моим бессвязным шёпотом, двигается, набирая скорость. Идеален. Совершенен. Самый любимый, самый лучший, самый уникальный, самый родной и необходимый. Самый вкусный, самый сочный, самый насыщенный. И кончать под ним — не просто считать блядски меркнущие на его фоне звёзды. Кончать под ним — находить новые и новые галактики, целые чёртовы миры. Кончать под ним — наполнять нашу личную вселенную, одну на двоих. *** День проходит насыщенно. На самом деле слегка утомительно. Общение с Филом оставляет внутри налёт тоски: его глаза, полные усталости и грусти, что-то разрушают внутри меня, потому что мне бы хотелось ему помочь. Но чем и как? Я понять не могу. И оттого, когда он рядом, невыносимое бессилие насилует мою выдержку, и один лишь Макс отвлекает собой, бесконечно прижимая к своему телу и лаская горячим взглядом. День проходит приятно. Мы много гуляем, тренируемся, срываясь на быстрый и безумный секс в пыльном зале, где он, прижав меня к гладкой стене, трахает напротив зеркал, а я оторвать взгляд от того, как перекатываются его мышцы, пока он удерживает меня навесу, не в силах. Мы так красивы в отражении. Мы настолько идеально сочетаемся, что от одной лишь визуальной составляющей меня уносит слишком быстро, словно и не было у нас утра, полного ахуительного секса, совмещённого с романтическим завтраком, как и адски горячей ночи перед. День проходит полным пиздецом, потому что сколько бы ни было близости — мало. Мало. Мало. Мало. Доходит до абсурда, доходит до срывов, доходит до того, что пока Ганс и Фил покупают в магазине, мимо которого мы тащимся, себе воду и сигареты, я оказываюсь на капоте следующей за нами машины с водителем. Средь бела дня, и плевать, что вокруг парковая зона, и не так уж много случайных прохожих. Я оказываюсь под палящим солнцем, распластанный, как на сковородке, под ним. И похуй становится, что за рулём всё ещё нанятый отцом человек — он и без того видел критично многое. Теперь не остаётся ничего, что могло бы дорисовать его воображение: порно в прямом эфире перед его носом транслируется без его же на то желания. Мы — оголодавшие бешеные животные, и чем больше, чем дольше, чем глубже он внутри, тем больше, тем дольше, тем глубже мне хочется. Ещё. Ещё. Ещё. Я скандирую мантрой как заведённый, в губы его, в кожу его, обсасывая длинные пальцы, прикусывая мокрые от слюны губы, выстанывая как его личная сука, пока задница скользит по металлу. И стоило бы проявить стыд хотя бы минимально, но мне всё равно. Рядом с ним любые рамки, любые понятия, любые правила теряют свой смысл. Мы — оголодавшие и напрочь отбитые, потому что нам мало. Потому что нас не устраивают длительные передышки, и тотально всё равно на саднящую задницу, на то, как тянет поясницу, как сопротивляются ахуевающие мышцы. На всё похуй, и, оказавшись в номере отеля, я снова превращаюсь в скулящее месиво на дорогих простынях, всё равно, что не красных, пусть я о них и просил. На всё совершенно насрать, я под ним умираю и прошу время остановиться, не гнать, не растаскивать, не гнобить в разлуке сросшиеся души. Мы оголодавшие… Полностью. И когда время близится к ночи, кажется, что должны натрахаться до отвращения, но едва нас покидает Ганс, оставляя вдвоём в тишине квартиры, где разгуливает сквозняк, вдруг узнаю, что у нас планы. — Ты ведь не думал, что праздничный вечер — мой единственный подарок? — Вопрос на миллион. Я как-то, если честно, именно так и думал. Что оплаченный, полностью организованный вечер в клубе вместе с продолжением у него дома с Олсоном, как раз и есть то самое. Ибо что может быть идеальнее, чем внимание к моей персоне и море удовольствия? Вопрос странный, я не знаю, что на него ответить, просто глупо смотрю в его многообещающие глаза с красноречивым хитрым прищуром и в который раз влюбляюсь в него. Снова. Снова и снова. Бесконечно. Ежеминутно. У чувства этого нет блядских границ, оно ширится-ширится-ширится, оно давно меня заполнило, не оставив ни крупицы свободного места, оно выплёскивается в жестах, словах, восторженных реакциях, но продолжает нарастать. Вопрос озадачивающий: мне приходится после его очень убедительного пожелания-просьбы облачиться в свой самый блядский из имеющихся нарядов, а после спуститься к водителю, который оказывается уже в курсе необходимого адреса. Вопрос, который, если честно, выбивает из колеи: я сюрпризы не особо люблю, но смотрю, как он загадочно улыбается, подгоняет меня в спину, довольно щурясь, и выглядит пиздецки предвкушающим. Лучится эмоциями, а оттого становится пиздецки желанным вдвойне. Мне бы стоило уже пресытиться. Нет, правда, такое количество секса кажется способно как минимум прикончить или обезвоживанием, или трудовыми мозолями. Во всех возможных местах. Но понимание, как мало у нас времени, не оставляет ни единого шанса затормозить и дать себе передышку. Изнеженные тела успеют отдохнуть после, синяки и ссадины, трещинки в уголках напрочь зализанных губ и ноющие мышцы отойдут, а шанса в ближайшее время повторить настолько необходимое безумие — не будет. Мне бы стоило сбавить обороты: охрана точно доложить успела отцу про мои выходки и в клубе, и после. И всё хуйня, кроме того, как сильно Леонид Васильевич может быть недоволен моей небрежностью, потому что одно дело — за закрытыми дверями сколько угодно и как угодно творить полный пиздец с тем, с кем пожелаю. А совершенно иное — прилюдно. Ещё и посреди бела дня. На капоте сраной машины. Кажется, у нашего безумия просто не осталось чёртовых рамок. Кажется, по приезде домой меня ждёт разнос. Кажется, стоило бы всё продумать и подготовиться. Кажется… Кажется, мне всё равно, пока рядом Макс. Главное, что он рядом. Остальное — ненужная сейчас лирика. Опрометчиво. Но понимание запретности лишь подстёгивает продолжать, потому что шанса больше может не выпасть. Опрометчиво. Понимаю, когда застёгиваю молнию на джинсах, которая тянется от копчика и до пуговицы спереди. Расстегни - и получишь доступ и к члену, и к дырке, а бельё при этом совершенно не предусмотрено. Опрометчиво, потому что стоит мне пересечь порог номера в отеле, оказаться в блядском полумраке, как я встречаю взгляд Макса, который полосует и буквально угрожает мне, что если я буду носить подобные вещи, точно не смогу ходить. А меня это забавляет. До тех пор, пока не оказываюсь в комнате, где стоит полмиллиона алых свечей, застелены алые же простыни, и вокруг так много роз, что по ним приходится ступать ногами, игнорируя то, как колют стопы острые шипы, раня кожу. До тех пор, пока я не рассматриваю… во что именно одет Макс. И эти сраные кожаные штаны, что так низко опущены, демонстрируя красиво очерченные косые мышцы живота, сводят с ума мгновенно. Кожаные, ебать их душу, штаны… ещё и с травмирующей меня молнией спереди. Облегающие, как вторая кожа, и слегка оттопыренные, потому что ниже пояса у него совсем неспокойно. Я рассматриваю его так пристально, буквально имея глазами, что вижу, как напрягаются на его теле мышцы, словно мой взгляд прикосновением к его коже ощущается. И, блять, я понимаю, всегда понимал, что он блядски порочное, блядски горячее, блядски сексуальное существо, но… его чёртов идеальный оголённый торс, босые, как и у меня, ноги, ебучие штаны, он весь — полный пиздец. Вкупе с сексуально растрёпанными волосами, блестящими штангами в сосках и напряжённым прессом — картинка из порно. — Раздевайся, — читаю по зализанным алым губам, и как под гипнозом, глядя в его горящие тёмные глаза, переливающиеся всеми оттенками ртути, стаскиваю с себя футболку, слишком светлую для текущих декораций. Расстёгиваю пуговицу на ремне, а пальцы дрожат, потому что ни единой детали не ускользает от него. И под его взглядом внимательным я теряюсь, без шансов. Пальцы дрожат, потому что на плече его с сотню роз в плотно стянутом букете лежат, он держит их как сраную базуку, облизывая меня похотливым взглядом, а я пытаюсь быть для него красивым и сексуальным, но проигрываю по всем фронтам. — Медленно. — В тишине номера, где лишь отдалённые звуки из открытого настежь окна к нам долетают, приказ звучит громогласно. Хрипло, словно в горле его скребётся нетерпение, и он остро полосует, подгоняя глазами мои непослушные пальцы, настолько хищно выглядящий, что хочется стечь на колени и к нему подползти, прогибаясь, подчиняясь, отдавая себя без малейшего сопротивления и промедления. — Я твой. Весь, — зачем-то одними губами, когда облизываюсь, оказываясь абсолютно голым. Облизываясь, не в силах от него оторваться, а под его взглядом тяжёлым хочется задохнуться. Грудь ходуном ходит. Рот сам собой приоткрывается, потому что на нём блядские кожаные штаны, две потрясающие штанги в сосках и блядски кричащее бесстыдство. А на мне лишь кожа и тусклый свет вкупе с россыпью его меток и бегущие мурашки от нетерпения. Я — олицетворение жертв неудержимой страсти. На нём, сука, штаны. А на мне лишь следы от его рук и губ. — Ложись, — кивает в сторону кровати, наблюдая, как я заползаю и располагаюсь ровно по центру, откинувшись на мягкие подушки. Вздрагиваю, когда запрыгивает одним чётким движением, вставая надо мной в полный рост, и когда смотрю вот так, снизу, он кажется просто огромным. Невероятно мощным. Чудовищно сильным. И бесконечно красивым. Смотрит на меня, купает в темноте обволакивающего взгляда, и в приглушенном освещении, в этом море горящих свечей, он как поднявшийся из ада демон, укравший в оранжерее кровавые розы, натянувший кожаные штаны и блядские штанги, чтобы меня навеки поработить. Облизывает свой сучий клык, смотрит соблазнительно, а его руки начинают резко, жестоко, буквально варварски сжимать кулаками бутоны и срывать их. А после он раскрывает ладонь, переворачивает её и, как специей, лепестками цветов осыпает моё тело. Раз за разом, неспешно устраивая дождь из вкусно пахнущих роз, что ласкают щекотно, с кожей моей соприкасаясь. А я смотрю на него во все глаза и ахуеваю. — Ты ведь хотел красное — на красном. Так смотри, — гортанно, рокочуще звучит его густой голос. Он проникает в меня очередной лаской, а я бы зашторил веки, чтобы ощущениям отдаться, но визуальный ряд слишком хорош, и я боюсь хотя бы что-то, даже незначительную мелочь пропустить. Красиво. Что-то есть в этом особенно эротичное, то, как он смотрит на меня: с одной стороны, свысока, демонстрируя своё превосходство и власть, а с другой стороны, буквально мне же поклоняясь. Он осыпает меня, а прохладные лепестки скользят по моей коже, рассыпаясь вокруг, укрывая меня как пеленой, пока он рвёт-рвёт-рвёт, комкает их в кулаке, растирает едва ли не до кашицы, и запах роз становится всё ярче и гуще. Свечи пахнут сандалом, в голове становится пьяно и мутно, а он всё так же сверху, всё также смотрит, всё так же никуда не спешит, а я под ним готов вот так, навеки остаться. — Я не знал, что тебе подарить, — уже знакомые слова, я слышал их недавно, пусть и не от него. — Что может быть самым простым, но самым значительным для тебя, чем я... весь? Что может быть настолько красноречивым и говорящим подарком, настолько огромным и абсолютным гарантом, неоспоримым преимуществом в глазах других, что убедит тебя окончательно? Штамп в паспорте? Настолько мелко, что даже обидно. Я не хочу, чтобы ты был моим мужем, только лишь им, — выдыхает, а меня неприятно колет внутри, ведь я его таким заочно считаю, немного колет… но я продолжаю слушать, я действительно услышать его хочу. — Не хочу тебе это предлагать, загоняя нас в общепринятые рамки, ограничивая наши чувства, становясь как все. Это незначительно и мелко. — Достаёт из заднего кармана конверт, который я не заметил. Крутит его между длинных татуированных пальцев, и что-то меняется в его лице. Потому что сейчас здесь правит не пафос, даже не его попытка выебнуться. Не она. Совсем. Серьёзность тона и цепкость взгляда тому подтверждение, и от былой томности не остаётся и следа, пока я в лепестках, словно в крови купаюсь, глядя, как он облизан тенями. Крутит конверт, что перевязан кроваво-красной лентой. Белоснежный и чистый, так диссонирующий на фоне превалирующих оттенков, словно роса на поле из пепла, и кажется, что если он уронит его на багровые простыни, на море алых лепестков, тот зашипит как брызги на раскалённых углях. Конверт в руках его выглядит претенциозно и пафосно, как-то официально и слишком весомо. И это немного, но всё же пугает, потому что доподлинно настроение его прочитать не получается. — Много думал: что я могу тебе дать? Что можно дать тому, у кого отец — блядский король блядского Центра, и тебе доступно по факту практически всё? Любой подарок из моих рук покажется просто дешёвкой и блажью. Я могу купить тебе сотню колец с бриллиантами и прочими драгоценными камнями, но тогда это потеряет всякий смысл, что я в него вложил. — Указывает на мою руку, где сверкает в отблесках свечей тот самый голубой алмаз. Редкий и уникальный. Сверкает его обещание. — Я могу таскать тебя по дорогим курортам, купить машину или квартиру, обустроить дом, ещё одну собаку притащить или кота, да хоть обезьяну с попугаем, а если ты сильно захочешь, даже ребёнка от суррогатной матери. Нашего. Общего. Смешаем в стаканчик сперму, и будет нам счастье. Но он по-настоящему не нужен ни тебе, ни мне. Я могу дать тебе всё, что ты пожелаешь, всё, что попросишь, потому что нет ничего, что мне было бы жалко, или я посчитал бы чрезмерным. — Но?.. — Лихорадочно вглядываюсь в его лицо, а внутрь просачиваются неподдающиеся контролю капли паники, страх, что сейчас он скажет: «но это лютейший пиздец, ты вымотал меня, куколка, до ахуя, а ещё до невозможности заебал, потому поди-ка ты нахуй». И тогда перспективная, красивая ночь превратится в катастрофу и фатальную трагедию. После пафосного, красивого, царского, унизительного посыла. — Но я нашёл лишь один-единственный достойный вариант, — цокает и чуть морщится, а я замечаю, что пальцы его слегка дрожат, и это ещё больше пугает. Пугает он весь, ставший в этот момент настолько серьёзным, а я — в окружении лепестков, освещённый лишь язычками пламени свечей — тотально голый и уязвимый. И словно он сейчас открывает мне душу, способен её открыть, только когда я ровно также обнажён. Пусть и физически. — Здесь, в этом конверте, нотариально заверенное право на посмертное обладание моим телом. — Что?.. В смысле?.. — Это подписанный мной официальный документ, имеющий безусловную силу и говорящий о том, что именно тебе решать, что будет со мной — и будет ли — в момент бессознательного состояния или остановки сердца. Именно ты примешь решение — отключать ли меня от системы жизнеобеспечения, если вдруг подобное случится, именно перед тобой будет стоять выбор: реанимировать меня или нет. Именно ты примешь решение, где именно окажутся все до единого мои органы: донорство или хоть блядская консервация, как у Франкенштейна в лаборатории. И сожгут ли или просто закопают то, что от меня останется в итоге. Я твой. Я весь твой и при жизни, и после смерти, Свят. Я официально отдаю себя тебе. Полностью. Больше никаких полумер. Зачем тебе моя фамилия, если у тебя есть право в любой момент меня собственными руками прикончить и навеки оставить себе, как блядскую мумию? Если вот это тело, — указывает на себя, серьёзный, просто пиздец, с горящими глазами, в которых я вижу убеждённость в собственных действиях, — вот это сердце, — вжимает себе палец в грудь, — не просто на словах, а документально заверено — твои. Не долетают до меня слова. Спотыкаются об выстраиваемые разумом блоки. Потому что я озвученного им боюсь до ахуя. Мира, в котором не станет его. Я принимать такую реальность не готов. Не доходит окончательно смысл. Сжимается что-то в груди, сжимается и тянет страшно тоскливо, я смотрю на него в немом удивлении, вспоминая о купленном кольце и кулоне на длинной цепочке, и это кажется такой позорной мелочью в сравнении с его бесценным даром… Таким дерьмом недостойным, что заикаться о них кажется лишним. Неуместным. Не хочется. Не долетают слова, пока он не опускается надо мной на колени, давая запах его тела вдохнуть полной грудью, а мне больно дышать, больно от проснувшейся паники. Пока он не оказывается в разы ближе, и скрип кожаных штанов заставляет вздрогнуть, как и прикосновение его в кои-то веки ледяных пальцев, что убирают длинную прядь от моего лица, огладив вдоль челюсти. — Я не знаю, когда смогу снова прилететь. — Да, не то, да, мелко, да, отвлечённо, да, более насущное. Но… да, я и правда не знаю, сколько пройдёт времени в паузе и расстоянии между нами, сколько ещё обстоятельства будут ебать нас так жёстко и часто. Изнашивать нашу любовь. — Нет даже приблизительных сроков, когда мы сможем снова вот так увидеться. Между нами будет тысяча километров взаимной тоски и десятки тысяч выстроенных стен. Много, много, очень много бесконечного расстояния и блядское одиночество, — начинаю судорожно, сбивчиво шептать, всматриваясь в его лицо. Всё ещё голый, всё ещё пиздец, насколько уязвимый. А лепестки вокруг как неизбежность. Свечи же горят, чтобы всех божеств умолять помочь, взывать с просьбой объединить, с просьбой разрушить преграды. — Условность, — отвечает спокойно, и твёрдость его взгляда придавливает меня, как букашку. — Расстояние — условность, — повторяет тише, облизывает свои алые губы, запуская мне руку в волосы, стягивая те на затылке, массируя твёрдыми пальцами. — Даже если я не смогу приехать к тебе год? Или полтора, два? — Так же отчаянно в него всматриваясь, видя, как протягивает конверт, вкладывая в мою дрожащую руку. — Время — условность, — ровно тем же тоном. И уверенность его, которой пропитано всё, убивает. — Я ведь разочарую тебя, ты же прекрасно знаешь это, — шепчу сорвано, промаргиваюсь, чувствуя резь в уголках глаз, — я никогда не смогу достичь твоего запредельного уровня, я не стану равным тебе, как бы вперёд ни бежал, как бы ни старался. Не дотянусь даже через десяток лет. — Я не просил, — выдыхает и подаётся ближе, нависает надо мной, а мне кажется, что я тону, меня засасывает как в трясину, только не болото подо мной, подо мной скользкие шёлковые простыни, лепестки и нестерпимое желание в моменте залипнуть. — Ни соответствовать мне, а я сейчас — лишь разобранные остатки себя прежнего, с подмоченной репутацией, проебавший базу и разочаровавший тех, кто шёл за мной, я — тень себя прошлого. Ни дотягиваться до моего ублюдочного уровня: я полюбил когда-то тебя с чистыми руками, наивной душой и самыми удивительными кукольными сине-серыми стекляшками. Инфантильным, капризным и избалованным тепличным цветком. Который мне сначала хотелось растоптать, а после — сохранить в первозданном виде. Неужели ты думаешь, что после всего, через что мы прошли, я просто возьму и откажусь от тебя лишь потому, что ты думаешь, не сумел допрыгнуть до определённой планки? Я душу твою хочу и внутренний свет. Силу, которую не осознаёшь. Тебя хочу. Любым. Хочу и приму даже через десяток лет, — тихо каждое слово, тихо, но словно патокой на мою истерзанную душу. Он склеивает осколки, которые резали и кололись. Он собирает меня своими сильными руками, латает оставленные им же раны. А я в глазах его пропадаю. — У тебя всё получится, и если ты в себя не веришь — я верю, у нас обоих получится, — шепчет и гладит мои приоткрывшиеся губы кончиками пальцев. — Однажды… мы вернёмся в этот момент через очень много лет, и ты пожалеешь о том, что говорил. — Макс. — Однажды мы вспомним, как ты думал, что недостоин меня, но пиздец, насколько сильно, фатально ошибся. Однажды. А теперь молчи. — Макс… — Чувствуй, — выдыхает и накрывает мои губы. Скользко целоваться, перекатываясь на лепестках, давя их и растирая по коже, утопая в атмосфере аномальной близости. Скользко от слюны губам, мы так много целуемся, так много просто смотрим друг на друга пиздец, насколько пристально, что хочется разрыдаться, потому что эмоций так много, что они выплёскиваются и всхлипами, и дрожью, и срывающимися просьбами. Скользко. В его руках оказывается масло, приятно пахнет, по ощущениям разогревает, и оттого кажется, что я в вязком вареве на медленном огне закипаю. Он не позволяет мне говорить, сгрызая с губ просьбы, слизывая вопросы, заталкивая обратно в глотку пытающиеся из меня вырваться слова. Скользко. Не сразу понимаю, как умудряюсь оказаться на четвереньках с выпяченной задницей, сильным прогибом в пояснице и широко разведёнными бёдрами. Скользко, я весь измазан: спина, бёдра, живот, член и припухшая дырка. В масле попросту всё. Его руки, что обильно меня им покрывают, его штаны и торс, которым он трётся об меня сзади, совершая поступательные движения. Играясь, раскаляя и дразня, утаскивая из реальности. И это так грязно и липко, так жарко и пьяно, я словно в дурмане плавлюсь под его чуткими пальцами, когда скользит ими между ягодиц, гладит от копчика до яиц, медленно поглаживает мой член, мнёт в руках задницу и массирует. Грязно и ахуенно, когда сразу два в меня по самые костяшки вводит. Пиздецки медленно, безошибочно правильно чувствительные места задевая и заставляя стонать несдержанно. Грязно и неповторимо, когда к двум прибавляется ещё один. В чётком ритме, идеально внутрь и наружу, снова внутрь, снова до моего умоляющего поскуливания, раскачиваясь словно маятник навстречу ласкающей руке. Грязно… Вслед за третьим — четвёртый. Масла становится ещё больше. Мне становится мало. Мало. Мало. Мало. Его всего мало, и если бы я мог, то хотел бы заполучить всего целиком внутрь. Чтобы он там поселился. Мало… И когда в максимальном натяжении в меня очень медленно (оттого я чувствую каждый ёбаный миллиметр проникновения) входит его кисть, глаза распахиваются так широко, что больно, а зубы впиваются в истерзанные губы, пуская кровь. От болезненно прекрасного кайфа. Он уже занимался со мной фистингом. Он трахал меня в два члена. Он проворачивал такое, о чём я никогда не задумывался и не допускал даже в самых смелых мыслях. И я никогда не просил об этом, Макс интуитивно желания мои считывал. И вот снова. Он снова делает неповторимое, невероятное, ахуительное… Господи. Медленно, так медленно, так скользко внутрь и обратно. Раз за разом. Раз за разом, пока меня не начинает трясти от ощущений, пока не начинает течь с члена вязко, словно сгущённое молоко, а он ныряет под моё тело и слизывает, обсасывает, позволяя подаваться навстречу и трахать его рот. Медленно. Чудовищно. Глубоко. У меня организм не выдерживает, я столько, как в эти блядские сутки, не кончал, наверное, ни разу, даже в мой прошлый приезд мы настолько не сходили с ума, будто предчувствуя, что встреча слишком нескоро повторится. Медленно. И мне ахуеть, насколько уже тоскливо и больно, ведь остался всего лишь день и придётся разойтись по разные стороны. Придётся вынужденно уехать. Мне придётся от него упорхнуть, и я загнусь нахуй от боли. Без него загнусь. Медленно. Я кончаю так мощно, что отключаюсь на пару десятков секунд, из глаз стекают слёзы, мир рябит и идёт волнами, размывается реальность перед глазами, в чувствах к нему тонет, а он искусанные губы мои ласково лижет, глядя, как я в себя прихожу. Ничего не требуя взамен, он дарит мне потрясающие ощущения, он играет на теле моём невероятные вещи, и я уверен, что в целом мире не найдётся ещё одного настолько прекрасно подходящего мне виртуоза. Нам просто повезло, нам так сильно повезло, что мы совпали, как потерянные части одного целого, как разодранная душа, две части расколотого сознания, разделённая надвое вселенная. Нам повезло, что среди миллионов, миллиардов человек мы всё же столкнулись. Нам так, мать его, повезло. Мне повезло, потому что без Макса я абсолютно посредственное ничто. Меня без него больше нет. — У меня тоже есть для тебя кое-что, — язык заплетается, я способен касаться его, способен стонать и хрипеть, способен даже двигаться, но не говорить. Слова даются с трудом, мы выпили всего ничего, вино совсем некрепкое, но я просто в ноль. Обилие качественного, невъебенного секса, помноженное на физическую усталость, эмоциональное насыщение и просто абсолютное удовлетворение не оставляют шанса на малейшую трезвость. — Ложись, завтра покажешь, а сейчас нужно тебя от масла отмыть и отдохнуть, ты измотан, — шепчет мне в шею, целует снова так трогательно, нежно, потираясь скорее на автомате, чем пытаясь выебать, пусть я и чувствую его скованный штанами стояк. — Нет, — ныряю ему под руку, и масло тут оказывается ахуенным союзником — мне удаётся из хватки его выскользнуть. Поднимаю джинсы с пола, чувствуя очередной укол острых шипов, вижу, что уже успел поранить стопы, и шипы блестят от капелек крови, но эта мимолётная боль — ничто. Достаю цепочку с кольцом, сглатываю нервно, но понимаю, что не настолько сейчас волнуюсь, как мог бы до всего произошедшего безумия. И пусть это мелко, дёшево… и, вероятно, не понравится ему, но мне бы хотелось, чтобы на нём были эти вещи. Вещи от меня. Со вложенным смыслом… моим. — Это — не самый дорогой голубой алмаз, — устало улыбаюсь, а он закатывает глаза и усаживается на постели рядом со мной. Чётко напротив. — Не платина или белое золото, здесь нет вычурности, я не потратил больше пары сотен, и в сравнении с твоими подарками это такая… мелочь, прям позорная. — Прекрати преуменьшать важность собственных шагов мне навстречу, — выдыхает мне в волосы возле уха, бодает лбом, а я чуть уклоняюсь и снова сглатываю, пусть и отвечаю на мимолётный поцелуй. Одними лишь припухшими губами. Утопая в бликующих серебром глазах. — Мне просто хотелось… не знаю, чтобы это у тебя было?.. Кольцо — потому что мне важно, чтобы все видели, что ты мне принадлежишь, как и я тебе, пусть и без штампов в паспорте. Кольцо, которое закончит наш кровавый ритуал и скрепит обещание всегда друг к другу возвращаться, несмотря ни на что. И кулон, который будет лежать на твоём сердце и о нашей любви, совершенно взаимной, напоминать в моменты одолевающей тоски. Кулон, который я хочу сжимать между губ, пока ты будешь, нависая сверху, во мне двигаться, — заканчиваю тише, смотрю, как молча протягивает мне свою правую руку, чуть оттопырив безымянный палец, руку в кои-то веки без обилия его излюбленных печаток с черепами. И я чувствую себя очень странно, но когда скользкими пальцами надеваю кольцо, в груди стучит оглушающе громко, пиздецки быстро и сильно. — Там внутри гравировка, — шепчу, громко сглатывая, волнение полосует остро, эмоции такие яркие, что мне кажется — я момент этот запомню на всю чёртову жизнь. Кровь на стопах, лепестки роз, как море багрянца, отблески догорающих свечей, полумрак и наши огромные, необъятные чувства. — Люблю тебя, — озвучивает, но смотрит ровно в мои глаза. — Я заметил, — добавляет тише, и тянется меня поцеловать, пока я застёгиваю цепочку непослушными пальцами на его мощной шее, а ведь можно было просто накинуть её сверху. Но захотелось зачем-то сделать всё пафосно и претенциозно и повыёбываться. Целует глубоко и вкусно, отвлекая собой, заставляя замирать на несколько секунд, отдаваясь ощущениям с головой. Я целовал его сотни раз, но ровно каждый поцелуй всё так же важен. Макс целует и ждёт очень терпеливо, не подгоняет, не смеётся, не пытается подъебать. Целует, проникая до самой глотки, вплетая в мои волосы свою подрагивающую сильную руку, когда поглаживаю цепочку по всей длине ровно такими же, как и у него, дрожащими пальцами. Цепочку, что подходит ему идеально. Плоский прямоугольный жетон оказывается прямо у сердца, прилегая к поблескивающей от пота и масла коже. Прилипая, сроднясь с ним. — Пиздец, как сильно, — продолжение фразы звучит моими губами, продолжение фразы с кольца, что выгравировано не на привычной стороне продолговатого кулона, что так похож по стилю на армейский. На нём надпись расположена не так, как делают чаще всего, чтобы любой мог увидеть предназначенные одному человеку слова. Наше «пиздец, как сильно» выгравировано с внутренней стороны, скрытой от чужих глаз. Наше «пиздец как сильно» прижимается к его сердцу, и когда он опускает на надпись глаза, я вижу, как мерцают ярчайшие звёзды в глубине ртутного взгляда. И я понимаю, что за этот его взгляд способен убить. Убить стольких, скольких потребуется, даже если нужно истребить нахуй целые континенты, только бы он всегда вот так смотрел, глубоко и насыщенно, слепя оттенками эмоций и чувств. Убить. Себя же прикончить, если когда-нибудь в глазах его они, из-за меня же начав неумолимо меркнуть, погаснут. И я понимаю, что слова попросту излишни, я понимаю всё, что внутри него плещется, я принимаю и разделяю, удерживая установившийся контакт: руки его в моих волосах, подушечки пальцев по губам скользят и лицу. Он не говорит ничего, он всё доносит касаниями чуть подрагивающих пальцев. И пусть цена подарков невелика, они многое начинают значить для нас обоих. Его документ в пафосном конверте, нотариально заверенный, на прикроватной тумбочке и выплавленное серебро на его теле. Этой ночью что-то меняется, когда я сползаю перед ним на колени, всё такой же скользкий и вытраханный, всё так же, не прерывая контакта глаз, словно стоит лишний раз моргнуть, и магия рассеется. Я расстёгиваю молнию на кожаных штанах, и горячий, раскалённый член с размаху ударяет меня по лицу, выскочив напряжённым и требующим внимания. Влажный от сочащейся смазки, которой скопилось так много, пока он меня бесконечно ласкал. Влажный и провоцирующий повышенное слюноотделение у меня во рту, потому что его хочется без промедлений заглотить, но он ведь дарил мне минуты, десятки минут, часы непрерывного кайфа, и я тоже способен их ему подарить. Я вылизываю его бёдра, такие же влажные от смазки, вылизываю внутреннюю сторону штанов, что соприкасалась с его кожей, не желая оставлять им ни капли, что обронил его член, требующий своей порции удовольствия. Я вылизываю его поджавшиеся яйца, купаюсь в его концентрированном терпком запахе и насаживаюсь, натягиваю себя перчаткой на его твёрдый член. Я давлюсь им до слёз, когда удерживает за затылок, всё так же в глаза мои глядя. И слюна стекает по воспалённым уголкам зализанных, саднящих губ. Слюна стекает по подбородку, капая мне на грудь, пока он имеет глубоко мою глотку с громкими смачными звуками. Слюну эту он слизывает, когда поднимает меня за плечи к себе, после того как кончает в мой рот, громко выстонав своё ахуительное: «блядская же ты куколка». Этой ночью что-то меняется, когда он снова помогает мне вымыть уставшее тело, а я за цепочку, за тот самый жетон его к себе ближе притягиваю, не встречая сопротивления. Глажу его палец с кольцом, глажу поблескивающий пирсинг в сосках, и внутри так хорошо. Внутри так, сука, правильно, а глаза его бескрайне глубокие, что хочется в них утонуть. Этой ночью умирают последние из сомнений и страхов. Они, истончившись, растворяются дымкой. И его слова про условность и времени, и расстояния — воспринимаются истиной, потому что неважно, сколько сотен километров или дней между нами, когда пиздец, как сильно. И навсегда. Неважно, как много запретов, выстроенных высоких заборов и очерченных рамок. Всё неважно, когда есть настолько незыблемое «мы». Неважно, что в здании аэропорта всё внутри меня тоскливо, больно сжимается. Потому что да… я буду скучать — это неизбежность, а ещё я всегда буду к нему возвращаться, всегда буду его хотеть. Неважно, что он целует меня так долго, так жадно, так глубоко, словно это в последний раз. Неважно, что прижимает к себе настолько крепко, что кости хрустят, и на рейс я едва успеваю, насильно отрываясь от его алых губ. Неважно всё, это спокойно можно преодолеть. Неважно как — это условности. Важен лишь он. Важны мы. И в иллюминаторе, глядя на облака, я впервые не захлёбываюсь болью, я в неё отказываюсь погружаться, а с немного грустной, но улыбкой лечу домой, продолжая внутри себя греть так много всего, им наполненного. Перебирать каждый момент, словно драгоценные бусины, смаковать и ощущать почти осязаемое счастье настолько невыносимо любить. Настолько нестерпимо хотеть. Пиздец, как сильно.