Свинец

Стены «Плазы» ещё никогда не были настолько невыносимо тесными, как в новогоднюю ночь две тысячи двадцатого года, когда за полчаса до курантов, что отправили бы нас в будущее, я увидел призрака прошлого и понял, что всё стремительно летит в… пропасть. Потому что что-то хорошее, стоящее и достойное внимания, я давным-давно ждать перестал. Без особых эмоций ношу звание главного вдовца центра и менять собственный статус не планирую. Моё сердце чересчур огрубело, я весь словно покрыт панцирем из цинизма и безразличия, с приросшей к лицу маской десятки лет прекрасно живу. Мой разум нацелен лишь на поиск выгоды и в бизнесе, и в отношениях как таковых. Деловых, дружеских, постельных, что исключительный случай, потому что к подобному меня тянет редко, скорее не тянет вообще. Я не хочу никаких потрясений, мне достаточно уже испытаний, давно усвоено ровно каждое напоминание о том, что моя жизнь имеет лишь самую худшую тенденцию и регулярно бросает мне в лицо, что я не решаю вообще ничего. Никогда. Извечная пешка судьбы. Стоит лишь смириться с собственным выбором, чувствами или мыслями, как всё мгновенно рушится — пуф! — и лопается как мыльный пузырь. «Долго и счастливо» в моём случае несбыточная сказка. Детская наивная мечта. Наивным я быть перестал. Развлекаться с мыльными пузырями — тоже. Стены «Плазы» давят, у меня создается стойкое ощущение, что они медленно, но уверенно сужаются. И ведь клаустрофобии за собой никогда не замечал, но когда смотрю на безумно красивую молодую женщину примерно возраста собственного сына — в груди что-то судорожно сжимается, и я понимаю, что с каждой минутой мне всё сложнее вдохнуть полные лёгкие. И не проходи я плановые обследования, пристально следя за собственным здоровьем, решил бы, что в свои пять десятков с небольшим моё сердце решило забарахлить. Стены «Плазы» как картонная коробка, которую резко начинают сминать ногами… Потому что картинка перед глазами совершенно нереальная. Воспоминания пробуждает покрывшиеся пылью, гарью и промерзшей землёй. Потому что идентичное до пугающего лицо, что мелькает с милой улыбкой в десяти от меня метрах — я лично когда-то похоронил. Но нет… Стоит практически напротив, в приталенном тёмно-зелёном платье, с вьющимися по спине золотистыми крупными локонами. Слишком молодая. Слишком красивая, даже со сдержанным, едва заметным макияжем, абсолютно без украшений, словно её мужчина не удосужился их ей подарить. Неуместная. На фоне роскошно одетых и пафосных дам вокруг, что окидывают её взглядами, полными превосходства, блестя бриллиантами, крупными перстнями и вычурными нарядами, слишком чистотой своей выделяется. То ли притворяясь невинной овечкой, то ли и правда таковой является. А я смотрю на неё завороженно и понимаю — она выглядит настолько потрясающе, что у меня в голове крутится целый хоровод из миллиардов эпитетов, но ни один не способен её достойно описать. И ведь украшает себя лишь лёгкой, абсолютно роскошной улыбкой, слепит прекрасными глубокими глазами и плавностью неповторимых линий. Но к ней влечёт до одури сильно совершенно необъяснимым аномальным магнитом. Я не могу отвести взгляд от её фигуры, от чуть мерцающей кожи, от тонкой талии, высокой сочной груди, пресловутых песочных часов с этими манящими идеальными бёдрами, которые не в силах скрыть даже плотная ткань совершенно не подходящего ей чересчур простого платья. Она достойна самых дорогих, самых изысканных нарядов, а не вот этого второсортного дешёвого тряпья. Она достойна тяжёлых украшений, усыпанных драгоценными камнями. Уникальными и самыми редкими, как и её красота. Она достойна целого мира… Но на ней нет ничего, и это отчего-то невыносимо раздражает. Я смотрю на неё и вижу Аню, перед глазами полупрозрачной фигурой вырастает чуть моложе, более дерзкая, наглая и яркая девушка с хитрой соблазнительной искрой во взгляде, обострённой и бросающейся в глаза как лезвие красотой, что полосует радужки, не позволяя остаться равнодушным. Я вижу Аню, которая надела бы платье сильно короче, с вырезом до неприличия глубже, позволив сжать своё горло очередному колье за баснословную сумму. Нацепила бы серьги, которые оттягивали бы её небольшие мочки, а после жаловалась, что устала их носить. А я бы обсасывал их, массируя губами, прижимая к себе её стройное тело, пока она капризно ныла. Только я бы её всё равно бесконечно любил. Прощая, спуская в сотый раз, закрывая глаза. И если бы мог, вернул бы вспять более двадцати лет и не позволил ей навсегда из моей жизни исчезнуть. Я вижу Аню, что стала моим синонимом слова «любовь». Обречённая, безумная, наисильнейшая. Та, что вышибает изнутри всё до крупицы. Мучительная, отравляющая, заполняющая до краёв и убивающая без шансов, она заставляет поступаться принципами, прощать то, что не стоит, принимать человека из чужих рук, игнорируя чужие же следы, оставленный на коже запах, меняющийся вкус губ. Это чувство — проклятие, я его ненавидел, а себя презирал, только сопротивляться не получалось. Сопротивляться ей не было сил. Аня меня выпотрошила и поработила. Столько лет прошло, а я всё ещё нахожусь в сетях воспоминаний, которые запер так далеко, что никто не мог дотянуться, но эта женщина… с которой я познакомиться умудрился совсем недавно, смогла. Мало того, что всем своим видом вспорола мне грудину, так ещё и призвала видение Анечки, что в миллионный раз фантомно исколола меня как истинная ведьма тонкими чёрными иглами, оставляя их глубоко внутри. И словно в насмешку на ровно каждом игольном ушке — крупная чёрная бусина жемчуга в блестящих каплях алой крови. Как наглядный пример того, что всё это дерьмо с чувствами для одного пытка, а для другой просто забава, развлечение, поиск выгоды и игра. Аня меня уничтожила. Навсегда вычёркивая женский пол из сердца и мыслей. После неё всё оказалось блёклым, постным и непривлекательным. Отравленное нутро чужаков не признавало. Прирученное сердце гнало от себя всех, кто делал попытки поближе подобраться. Но Людмила Белокопытова — Аней не была. Статная блондинка, словно породистая лошадь, с невиданным изяществом протягивала мне свою узкую, выглядящую слишком хрупкой руку. А я, вместо того чтобы под стать джентльмену поцеловать внешнюю сторону прохладной ладони… замер. И плевать, что манеры не просто пустой звук, особенно с моим статусом в обществе и в моём-то уважаемом возрасте, стоит вести себя подобающе. Я наиглупейшим образом залип, совершенно беспомощно на выпирающую косточку её нежного запястья глядя, так и не успев выказать должного уважения, потому что сбоку не вовремя и чертовски мешающе кашлянул её муж. И Людмила в ту же секунду руку свою мягко, но стремительно выдернула из хватки, лишив ощущения мягкой, буквально бархатистой кожи. Людмила. Как лучшая в мире загадка, оказалась скрыта от меня в черте города долгие годы. Спокойно жила, ступая прекрасными стопами по не заслуживающей её следов грязной земле. Пока не оказалась на моём приеме. Ежегодном. Запланированном, что исключает наличие любых неожиданностей и сюрпризов как таковых. И если бы я знал, что так выйдет, что влипну глазами как несчастная муха в каплю смолы, то к чертям бы всё отменил. Потому что стоило увидеть её сине-серые глаза, как два зеркала ровно таких же омутов, как у Ани и Свята, меня пристрелило на месте. Сквозное. Навылет. Грёбаное осколочное ранение. От подобного не спастись, мои жалкие попытки сопротивляться просто улетят в пустоту. От роковых женщин нет варианта сбежать. От них не скрыться. Они вырывают сердца одним взмахом ресниц. Вырывают, заставляя истекать кровью и погибать без их внимания. Блуждающей пулей, что не успев оказаться внутри — нашинковывает внутренности в труху, перемалывая в мелкий фарш, оставляя от и без того шрамированного нутра лишь пульсирующее месиво. Теперь всё, что остаётся — найти выход, то ли из зала, то ли из окна, то ли из жизни в принципе, пока что понять не могу, но запаниковать жутко хочется, а ещё отмотать время обратно и не допустить повторения. Не увидеть её, пройти мимо, не зацепиться взглядом, теперь ощущая чёртово отчаяние. Людочка, Людмила… милая. Ты людоедка, как и призрак почившей или?.. За что мне всё это? По какому принципу судьба выбирает, что со мной делать? Почему она снова решает не пошутить… — нет, наказать. Она всегда так делает. Упорная сука, пока не добьёт, не успокоится, видимо, много ведь раз пробовала. Методы с каждым разом всё изощрённее. — Хороша песня — начинаем с самого начала? — холод прозвучавшей интонации мог бы заморозить кого угодно, кроме меня. За сорок лет бок о бок у меня выработался стойкий иммунитет к его промораживающему яду. Сергей умеет, а главное — любит жалить словами и короткими фразами. Но лишь мне единственному всегда было известно, что скрыто под всем этим — ревность. — Дубль два, Лёня? — Я прекрасно знаю, что стоит лишь мне повернуть в его сторону голову — увижу вздёрнутую бровь и искаженные в ухмылке светлые губы, он будет сверлить меня недовольным взглядом, пытаясь вскрыть череп и ответы там выискать. А потом заведёт стабильно знакомый мне до последнего слова разговор, естественно, обвинит во всём, в чём только способен, чтобы спустя несколько дней меня найти и сделать вид, что ничего не было. Он всегда так делает — вырывает нервную систему ревнивой истерикой, но идёт сам же мириться. А судьба меня им с малолетства наказывает. Или его мной. — Как такое возможно? — вместо желаемого им ответа спрашиваю. Чем ещё сильнее стоящего рядом со мной Морозова раздражаю, и он звучно цокает от недовольства. Нервничает. А я, разумеется, знаю об этом. Насквозь его вижу. — У Ани была дочь? — Речь о двойниках заводить глупо, наверное. Я в подобное не слишком верю, пусть вероятность и допускаю. С натяжкой. Крутясь в кругах довольно тесно связанных с медициной и сотрудничая с многими известными клиниками мира, осведомлён о нереальных, но всё же реальных случаях множества необъяснимых вещей, в том числе генетических. Знаю, что так бывает — рождается два человека в разных уголках планеты с идентичными чертами. Так вышло. Природа, как и судьба, обе суки. И шутки у них ни разу не смешные. А стоящая поодаль от нас Людмила, которая словно чуть повзрослевшая копия Анечки Шац, выворачивает моё сознание наизнанку, потому что находится ровно в том же, что и жила Аня, городе. Ладно бы где-то в Арктике и бог с ней, живи на здоровье, не жалко совершенно. Так она же вон перед глазами, и выглядит как её кровная дочь, младшая сестра или застывший во времени близнец. Она выглядит до невозможности, ровно каждой чертой идентичной давно умершей девушки. Она выглядит как та, что явилась, чтобы прикончить мой покой и поработить мысли и душу. Сердце ведь давно перестало биться в груди. — Исключено, — Сергей с ответом на удивление не медлит. — Пока Аня была моей женой, с ней не спал никто, — фыркает, а я не отказываю себе в чуть надменной улыбке, встречая его раздражённый взгляд. — Кроме тебя, — нехотя исправляется, вспоминая события давно ушедших лет. — Но тот период стопроцентно не подойдёт по срокам. В любом случае информацию про Белокопытову легко найти. — О, ты тоже успел с мадам познакомиться? — хотелось ехидно, выходит бесцветно почти. Шоковое состояние как накрыло, так и не проходит. Увы. А надо бы собраться, терять лицо, позволяя маске хотя бы одним из краёв отойти — опасно. — Должен же я знать, с кем мне снова придётся конкурировать, — выдыхает, цепляя у мимо проходящего официанта два бокала с шампанским. Вручает один мне, следом демонстративно чокаясь. — С новым годом, любимый, утром к твоей резиденции подгонят «Лексус». — Зачем он мне, если у меня есть лимузин? — скептически хмыкаю, отпивая шампанского. Часы из новой коллекции, естественно, в бархатной коробочке его любимого бренда, он уже от меня получил. Утром. Вместе с открыткой и бутылкой виски. — Подаришь Белокопытовой, ловелас херов, — салютует мне бокалом и исчезает в толпе. Уязвлённая сука, что он демонстрирует мне в миллионный раз, и это так привычно и знакомо, что совершенно не трогает. Как будто бы ловелас. Скорее с точностью до наоборот. Я до него всеми имеющимися понятиями просто не дотягиваю, чересчур безразличный к кратковременным романам. Постоянные же было не завести. Жена, мир её праху, не позволяла, хотя скорее её властный отец, с которым у меня договор был. А однодневные связи слишком быстро наскучивали. Потому трахала меня лишь работа. И тело, и мозг. Вместе с неизменным другом… чья фраза потрясающе неуместна. Он об этом знает, знаю и я. До конца приёма приходится принимать бесконечные, вряд ли искренние поздравления, улыбаться так же фальшиво как и звучат их пожелания, разговаривать якобы дружелюбно и словоохотливо, участвовать в происходящем фарсе, при этом цепко отслеживая её перемещения, боясь вопреки зову разума и истошному крику логики, что погибает в муках, из фокуса Людмилу упустить. Поражаясь в который раз плавности её движений, утончённости образа и бьющему изнутри ослепительному свету невероятной чистоты. Сергей же больше ко мне не подходит. Мастерски делает вид, словно его ничто не способно выбить из колеи, ничего прожжённого жизнью и преисполнившегося в сознании не трогает. Безразличны ему и беседы, он с лёгкостью всё внимание соберёт себе при желании, равнодушен он и к флирту, которым пытаются дамочки и занятые, и свободные, и молодые, и постарше наградить. Он с лёгкостью может получить любую, стоит лишь захотеть. Перемещается по залу, разносит шлейфом свой терпкий запах, прямо не смотрит, только вот взгляд его с привычными для меня за столько лет жалящими искрами то и дело ощущается между лопаток зудящей точкой. До конца приёма я прячу за наигранным смехом растерянность, когда чувствую, как внутри нехотя начинает ворочаться слишком давно похороненное закостеневшее чувство. Как оно пока что несмело и слабо пытается скинуть с себя опутавшую его сетями смертельную дрёму, будто огромный дракон, что прожил десятилетия в заточении, вдруг отошёл от летаргического сна и ожил, открывая заплывшие мутной плёнкой глаза. До конца приёма я пью ненавистное мне шампанское, а хочется неразбавленный виски и в кои-то веки хорошенько затянуться, несколько сигарет подряд скурить. Потому что Людмила танцует с мужем, он небрежно кружит её хрупкую фигуру под плачущую скрипку и громкий бас. А когда она что-то говорит с серьёзным лицом, всматриваясь в глаза напротив, тот жёстким захватом сжимает её запястье, дернув, а у меня вздрагивает от вспышки злости что-то глубоко внутри. Он обращается с ней без должного уважения, выражение лица — омерзительная самодовольная гримаса, а мне хочется её забрать, вырвав из рук, что не обходятся с её хрупкостью достаточно бережно. До конца приёма я успеваю прикусить до крови кончик языка, всасывая солоноватый привкус, перекатывая его во рту, чтобы сдержаться и необдуманно не поступить. Но одно я знаю точно, уёбка Белокопытова, а она точно с его фамилией, я хочу пробить, прижать и придушить. Людмила, очевидно, не может, раз находится с ублюдком рядом. Я могу. И не отказываю себе в том, чтобы лично попрощаться, на этот раз не забыв трепетно сжать её ладонь, поцелуем прохладную бархатную кожу наградив. Выходя же под утро в темноту плохо освещенной парковки, в собственном же лимузине замечаю расположившегося с комфортом Морозова. В совершенно разобранном состоянии он собеседник нежеланный и просто отвратительный. Откровенничать с ним — как стаскивать с себя кожу. Неосторожным словом его слишком легко обидеть, и пусть со стороны кажется, что большую часть времени я к нему довольно жесток, но задевать его за живое не хочу. Себе дороже. Это грозит очередным выяснением бог весть чего, которое испортит настроение надолго. А у меня и без того внутри апокалипсис. Пока что локальный. В моей машине Сергей, который не оставляет попыток позвать попробовать очередную коллекционную бутылочку вина или виски. Спустя парочку минут он привычным уже ритуалом упомянет обязательно мартини, шампанское, ликер, ром, джин — всё, что угодно, только бы услышать моё «да», что автоматически означает совершенно иное и абсолютно далёкое от распития спиртных напитков. Его «выпить» приравнивается к проведённой вместе ночи. Которую я буду стабильно отрицать после, делать вид, что не помню каждую. Они стёрлись из моего мозга. Все до единой. Буду откровенно врать, ссылаясь на кратковременную спасительную амнезию, он послушно кивать и, в свою очередь, делать вид, что верит, чтобы спустя небольшой промежуток времени снова меня позвать. Эта игра за более чем тридцать лет стала почти обязательным ритуалом, настолько привычным, что даже не бесит. Совсем. Только откуда в нём так много упорства — я столько лет пытаюсь понять, но, к сожалению, никак не получается. На чувства ссылаться было бы глупо, такие как мы их умеем отлично давить. Он или мазохист, или просто отчаянно хочет окончательно какой-то особой поставленной цели добиться в мою сторону, чтобы после мне отомстить за то, что так много лет не держу, совершив однажды действительно глупую ошибку по молодости — подпустив. Он хочет покорить, приручить, получить целиком, а слыша отказы — мечется. А мне порой и правда любопытно, смогу ли я хоть что-то изменить, внезапно согласившись, или в том случае он ответ проигнорирует, чтобы продолжить лишь ради игры?. Любопытно… но не настолько, чтобы проверить. Ведь ошибись я, будет больно обоим. А больно делать ему я не хочу. Мог бы. Множество раз. Но не стану. А он понимает большую часть времени, когда стоит на пару шагов отойти. Разумеется, я снова говорю «нет». Разумеется, он даже не пытается делать вид, что ответу моему удивился, однако мстительно заставляет скоротать его время, пока ждёт личную машину, ведь с моим водителем отчего-то ехать ему не по вкусу. Зато гипнотизировать точку между моих бровей — вполне. Разумеется, наутро ко мне подъезжает обещанный «Лексус», словно я не способен купить его сам, если бы он был мне нужен. Документы на машину и короткая записка в ламинированном конверте из года в год говорит одно и то же: «Когда-нибудь ты окончательно сломаешься и сможешь хотя бы несколько лет счастливым побыть». С ним. Как же иначе? Он вбил эту дурость в свою голову ещё в далёкие шестнадцать. Несусветную чушь о том, что мы идеально совпадаем гранями пресловутого пазла, только не как лучшие друзья, которыми, как я считаю, мы по сей день и являемся. А как кто-то большие. Морозов довольно забавно начал проявлять особые знаки внимания, незаметные остальным, но мной довольно быстро, а главное — правильно понятые. Мы учились на момент, когда его начало вести не туда, уже четвёртый год вместе. Он перешёл к нам в школу в последней четверти четвёртого класса. С первого же дня прилип к соседнему месту моей первой парты рядом с учительским столом и так там и остался до выпуска. Харизматичный, выше большинства тех, кто учился не только в нашем классе, но и в параллели, он должен был бы сидеть на последней, но прогнать его никто не рискнул, тот резко агрессивно отвечал и затыкал подобранными отличными аргументами, какое-то время расхаживая в совершенно ненужных ему очках с толстыми стеклами, от которых кружилась голова, но его было не сломить в стремлении торчать всегда без исключений поблизости. Мне не нужен был защитник, занимаясь в спортивной секции, я мог при желании ответить каждому из обидчиков. Не отличался худобой. Вполне высокий. Среднего телосложения с прилично развитыми мышцами, я скорее вызывал у многих зависть собственной формой, однако на конфликт не выходил, к моему равнодушию относились ровно так же безразлично. Морозов же решил, что будет щитом между мной и якобы недружелюбной реальностью. Я его разубеждать не спешил. Внимание тешило, одиночество отступало, приходила от общения зависимость. Нам было с ним ненормально комфортно. Понимание с полуслова, связь на ментальном уровне, схожие интересы и вовлечённость. Я подтянул его по всем дисциплинам, добился того, что он в итоге пошёл на золотую медаль, стабильно посещал спортивный комплекс рядом с моим домом, бегал со мной по утрам и не употреблял всякую дрянь в пищу. Я заставил его полюбить животных и быть с ними бережным, а главное — о них заботиться. Подолгу рассказывал о том, что когда вырасту, попробую дельфинов спасти. Тех самых безобидных, с огромными глазами и гладкими плавниками, которых увидел, когда мне было девять, и так впечатлился, что не смог забыть. Я воодушевлённо делился, что стану самым известным спасителем этих красивых существ. А он был единственным, кто никогда не смеялся над этим, а верил, что я и вправду попробую что-то да изменить, стану экологом, окончив магистратуру, поеду по миру с группой исследователей, вызвавшись добровольцем. Он был единственным, кому было интересно то о чём я говорил с горящими глазами, когда рассказывал об очередном научном талмуде, которыми бессонными ночами зачитывался, когда ждал отца с ночных смен, боясь разбудить мать, что проверяла тетради учеников до полуночи. Нам было слишком правильно вместе. Сергей таскал мне фрукты, что не каждый день и даже не каждую неделю могли позволить мои родители, у которых достаток был сильно ниже среднего. Сергей же, будучи тем самым ребёнком с золотой ложкой во рту, казался совершенно неиспорченным, но лишь со мной. С другими он становился резким и задиристым. Хамил, нарывался на драки, презрительно губы поджимал и лицо кривил. Учителя постоянно ко мне обращались, просили повлиять даже чаще, чем его родителей. И меня, что удивляло ровно каждого, Морозов слушал, не сопротивлялся, обещал, а главное — не в пустоту говорил. Именно мои слова действовали. Именно меня Сергей никогда не высмеивал за нищету, в которой я рос, а искренне хотел помочь. Делая глупый вид, пытаясь рассказать печальную историю о том, как потерял новые кроссовки. Хлопал длинными ресницами, сверкая своими огромными глазами, честно, а главное, искренне, втирая откровенную ложь матери. Отдавал после уроков их мне, потому что увидел, что у моей обуви почти не осталось подошвы, она безбожно быстро стиралась, потому что таскал я их, не снимая, вместо ботинок и туфель, одна пара на все случаи жизни. У Сергея каждой разновидности было минимум три. Та же участь коснулась после спортивных штанов, бесчисленного количества футболок и даже носков. Однако взрослые были ведь не тупыми, в конечном итоге его мать молча клала второй новый комплект ему в рюкзак. Без лишних слов, слишком быстро поняв причину его неумелой лжи. Внимательно присмотревшись… заметив детали, но не став ничего говорить. Нам было вдвоём слишком весело. Мы не нуждались в других, пусть спокойно могли и с ними общаться, даже устраивать сомнительные посиделки. Однако первые несколько лет, пока не начали бурлить гормоны в его крови, мы бегали в старый кинотеатр за переулком в соседнем от школы дворике. Водитель их семьи покупал нам газировку с попкорном, оплачивал чёрно-белые фильмы из скрипящих динамиков, что заставляли что-то внутри замирать или до икоты смеяться. Мы бегали по утрам даже под дождём, читали порой до полуночи, учили тексты песен и бормотали их в два нестройных голоса. А по выходным моя мать разрешала нам ездить в парк аттракционов, выделяя сущие копейки из собственной зарплаты, чтобы я не побирался и мог хоть чем-то другу отплатить. Однако ездили мы предпочтительно к Морозову домой погостить, чтобы деньги я отложил для экспедиций с дельфинами, а их гувернантка готовила нам пирожки или сэндвичи для перекуса, обязательно фруктовую нарезку и много какао с мягкими шоколадными кексами. Такие вечера были самыми любимыми, я ходил по его комнате, которую знал лучше своей до мелочей, трогал плакаты и вырезки из журналов, рассматривал новенькие модели дорогих машин и мотоциклов из коллекционных серий, которыми заставлены были его полки. Рассуждали о том, может ли быть огуречный вкус у молочных коктейлей и как в случае чего после выпитого выжить. Раздумывали о том, как отметим его шестнадцать, поклявшись, что раньше никогда не будем пить. Его отца никогда не было дома, а когда мне удавалось столкнуться с этим властным и пугающим всем своим видом человеком, тот сильно нас обоих хвалил. Меня в большей степени, ведь благодаря моему влиянию его сын стал покладистее, стабильнее в оценках и намного более охотно следующим дисциплине. Дядя Сергей пугал меня до дрожи своим хриплым голосом, шлейфом сигарет и душащим запахом кофе. Он казался насквозь горьким, непримиримым и злым, его тёмные глаза всегда цепко сканировали, останавливаясь на подаренных мне кроссовках. И ведь ничего не говорил, только понимающе хмыкал и уходил. А я чувствовал себя приживалкой, но гордой, ведь сам ничего никогда не просил, а Сергей дарил, сильно обижаясь, если отказываюсь. Обижать я его не хотел. Его мать покорила меня красотой, королевской статью и грацией. Я завороженно засматривался, по дурости именно в неё впервые влюбился, задерживая дыхание, когда она проходила мимо, жадно вдыхал шлейф её сладковато-цветочных духов и отчаянно краснел, на что она заливисто смеялась и ерошила мои волосы. Его мать была словно фея из сказок, которыми я в детстве зачитывался, она казалась мне неземной, необыкновенной и очень ласковой, какой не могла в силу постоянной усталости быть моя мама. В их доме я был своим даже в застиранных обносках, с обкусанными ногтями и неровной стрижкой после очередного приступа у матери по поводу моих вечно слишком быстро отрастающих волос, которые она срезала тупыми ножницами на маленькой кухне, где мои белокурые кудри падали на обшарпанный деревянный пол. В их доме мне были рады, принимая, помогая, чем могли, в рамках разумного. Мне было порой с Сергеем странно. С каждым годом он смотрел всё пристальнее, блуждающим взглядом касался тех мест, что трогать его не могли априори. Ходить вместе в душ после тренировок становилось некомфортно, вместо мальчишеской оценки физической формы была ласка глазами, которой я противился что было сил, и хотел намекнуть, что пора это прекратить. Мне не нравилось это. Только я не успел. Сергей снова всё за нас двоих решил, когда на своё шестнадцатилетние притащил бутылку вина. Нашу первую. Мы тогда выпили всего по бокалу, что ему вероятно, всё же хватило для смелости, а потом он меня на лопатки порывисто уложил. Впервые. Впился слишком голодно терпкими от вина и бесконечно горячими дрожащими губами. Его трясло всем телом, он пытался обхватить необъятное, шаря осмелевшими руками, сжимая и жмурясь. А я лежал и думал о том, что у него уже сексуальный опыт был. Он ведь не мог не похвалиться тем, как лишился девственности с девчонкой старше его на полтора года, которая подвыпила и подарила ему незабываемые ощущения в ночь своего выпуска. У меня же опыта не было. Я его не хотел. Не стремился. Стойкой симпатии из одногодок так никто и не вызвал. Мне было достаточно проводить время с ним. Но как с другом… А он сам всё решил. Морозов украл мой первый поцелуй. Эгоистичной скотиной он не оставил мне шанса, а я ошарашенно смотрел на него, пребывая настолько глубоко в шоке, что даже не пытался отталкивать, пока он сосал и лизал мои губы, тёрся, чтобы я поддался и рот приоткрыл. Он орудовал языком, отчаянно отклик пытаясь найти, я же просто не понимал, зачем он это делает, если у него есть шанс встречаться с девушкой? Потому что считал, что парни быть друг с другом могут лишь крайне отчаявшись, когда совсем с противоположным полом ничего не выходит, а телу ощущений хочется, с другим тёплым человеком ведь всяко лучше собственной руки? Той же ночью, осмелев, он не спешил, просто пробовал всё, до чего был способен дотянуться, тихо стонал в мою кожу, пытался лизать и мять отказывающийся твердеть от его ласк член и кайфовал от вседозволенности. А утром я впервые сделал вид, что не помню ни минуты с определённого момента времени. Так оказалось удобнее всего — просто притвориться, что ничего у него не вышло, ничего он не делал, черту не переходил, мы всего лишь немного выпили и с непривычки уснули, а наутро по домам разошлись. Тогда он повёлся, кивал и не пытался спорить. Вероятно, осознав, что натворил, возможно, втайне жалея или смакуя полученный опыт, решая, как дальше с этим открытием быть. Только вот счастье моё продлилось недолго. И без того находясь в крайней степени смятения, я упорно ломал голову на тему того, что стоит сделать, чтобы не потерять Сергея, ведь он невероятно мне нужен и близок. Ближе чем даже родная мать или отец. Я хотел отказать, хотел сказать, что это неправильно, так не должно быть, это всё портит, ведь искренняя дружба, чувство единства, сугубо братское намного ценнее, чем то, что он пытался в наши отношения притянуть. Однако стоило лишь вину моих губ коснуться, как я чувствовал его дыхание на них. Морозов украл ещё и мою девственность, не позволив ощутить первыми девичьи ласки, он повторил трюк со своим шестнадцатилетием, только теперь уже не просто целовал и трогал, а трахнул меня. Ему исполнялось семнадцать, у него стали более сильными руки и намного более настырным язык. После полутора бутылок украденного из погреба вина, двух кусков торта, что испекла домработница, и пары затяжек внезапно появившейся у него непонятно откуда травки. Было тепло, лёгкий наркотик быстро расслабил, алкоголь плескался в крови. Неумело, судорожно сжимая губами, он старательно пытался сосать, давясь моим членом, который, почувствовав чужой горячий язык, приободрился. Я кончил тогда слишком быстро, он же с аппетитом, словно попробовал лакомство… проглотил, чем сильно шокировал. Однако разморенное тело даже и не думало сопротивляться. Сергей добросовестно растягивал мою задницу, для этого всего действа не предназначенную, по дорогому французскому крему для рук своей матери. Густому и жирному, что пах как мыло с лёгкой цветочной отдушкой. Его пальцы во мне дрожали и без чёткого ритма двигались. Терпеливым он тогда не был, слишком перевозбудившись, и уже спустя полторы минуты моих мучений, ведь член был толще, чем пальцы, он оказался внутри. Чтобы почти мгновенно кончить, как щенок мою шею вылизывая. Беспомощным, разморённым мешком скатиться набок и как придурок уснуть. Прошло много лет, слишком много, но я прекрасно помню то ощущение стыда, в котором меня утопило, как только я посмотрел на себя в зеркало, заметив на шее его следы и засосы на бёдрах. Он спал, и потому я был уверен, что точно не услышит и, естественно, не узнает, как я пытался отмыть своё тело жёсткой мочалкой, натирая кожу до красноты и ссадин, как меня затошнило, стоило лишь начать вытекать сперме из саднящей дырки, что сжималась, пытаясь из себя всё побыстрее вытолкнуть. Как меня рвало до самого утра. Сразу вином и сладостями, фруктами, а после желчью. Он не в курсе, что меня отпаивала ромашковым отваром их домработница, решившая, что я подхватил желудочный грипп. А утром их семейный водитель отвёз домой затемно, пока Сергей спал, ведь именинник в школу не собирался идти. Он приехал вечером. С пирожками и соком. Свежевыжатым. Смотрел настороженно, сверкал чем-то незнакомым во взгляде, а я считывал ненужную мне нежность. Морозов всё помнил, это стало понятно даже по мягкости его интонации. У меня же появилась дополнительная причина прикидываться креветкой, у которой полторы извилины и она ничего не способна запомнить. Снова. Виноват алкоголь. А что, что-то успело произойти? Мои ресницы трепетали в непонимании, брови хмурились, зубы впивались в нижнюю губу, которую он пристально взглядом сверлил. Я разыграл привычную партию, надеясь, что это его угомонит. Терять Сергея по-прежнему не хотелось, как минимум потому что он для меня самым важным и близким был. Другом. Со мной он после того случая больше в прямом смысле этого слова дружить перестал. Для него всё мутировало и углубилось. Однако всё повторилось. Стабильно раз в несколько недель, порой пару-тройку Морозов предлагал расслабиться, что для него означало потрахаться. Я добросовестно играл роль ведомого, вздёргивая непонятливо брови — он хмурился, в глаза мои всматриваясь, пытаясь понять, не вру ли. От алкоголя же я стабильно отказывался, ссылаясь и на физическую нагрузку, и на подготовку к экзаменам, ведь шёл на медаль. Шёл и он. Мне нужно было поступить на бюджет, он бы в любом случае куда угодно с деньгами его семьи и влиянием поступил. У меня появилась проблема размером с галактику — Сергей ни черта не понимал. А врал я, как оказалось, даже слишком старательно. Вечно отказывать было бы подозрительно. Сбегать можно было от самого себя до бесконечности, питаться отговорками, тонуть во лжи. Отрицать, что реагирую, потому что Морозов набирался опыта, не уверен, что лишь со мной, но последующие разы наших посиделок с вином он был внимательнее, ласковее, и старательно, нежно, упорно добивался ответа от моего тела. Заставлял под ним растекаться, беспомощно кончать и стонать, подаваться навстречу, цепляться за влажные плечи дрожащими пальцами. Он был как бульдозер, против него переть не получалось. От него было не спастись. Не сбежать. Не отказаться, потому что никого в моей жизни больше не было. А после я ровно каждое совместное утро, стабильно раз в пару десятков дней смотрел в его цепкие, взрослеющие слишком быстро, внимательные глаза и говорил, что ничего не помню. Прилежно хмурился, когда он спрашивал, не ощущаю ли чего-то необычного в своём теле, а после моих заверений, что я совершенно в порядке, замолкал и становился задумчивым. Какое-то время не касался даже случайно, всё так же выслушивая про дельфинов, сочувственно косился всякий раз, когда у меня наворачивались слёзы, и кивал предельно серьёзный на мою ненависть к насилию в его любых проявлениях. Понятливый, умеющий чувствовать, с развитой не по годам эмпатией, он сжимал мою руку, когда меня в очередной раз накрывало, слишком расстраивая, от правды о профессии отца и его желание уезжать в горячие точки воевать. Сергей переживал из-за того, как сильно меня ранило то, что у отца руки в крови, что он убивал, убивать же стремился, якобы пытаясь мира достичь, чем противоречил себе же. Душа юного пацифиста, ребёнка-идеалиста непрестанно твердила о том, что это неправильно, отвратительно и непозволительно. Меня это возмущало, не позволяя спокойно реагировать. Ровно так же, как и признание в любви, которое мерцало в светлых глазах напротив, только это я мог игнорировать, к запретной теме его чувств к себе… я привык. А потом моего отца убили, и вся жизнь начала стремительно меняться. Пришлось наивность в себе, как насекомое, откровенно мешающее, придушить. Мать упала в депрессию, ухудшившееся здоровье на почве стресса не позволяло ей комфортно не то что жить — существовать. Денег не было, пусть нам и выплатили пособие, а Морозовы с похоронами помогли. Мать тогда ещё пообещала им вернуть потраченное, что это была не благотворительность, а её долг. С невиданной ранее гордыней начала брать репетиторство, сгибаясь от боли своих измученных артритом костей, а после и вовсе от стресса и бесконечного бега в попытках заработать хоть что-то — слегла с корью, что подцепила от ученика. И не сумела выкарабкаться. В девятнадцать я стал сиротой. Мать хоронил, не проронив ни слезинки, было обидно и больно, только некого было винить. Просто судьба так распорядилась, кто-то получал всё, кому-то перепадало в сухом остатке «что-то». Родственников у меня не было. Бабка, которую я очень смутно помнил, и то лишь потому, что она оставила нам за городом ветхий, почти развалившийся дом, умерла, когда мне было около пяти, деда я и вовсе не знал ни с одной, ни с другой стороны. Мать же отца жила очень далеко, иногда присылала письма, а после пропала, я искать её не спешил. Пришло время работать. Устроиться без образования, протекции, связей и прочего можно было лишь на молочный завод поблизости. Морозовых просить было стыдно и неудобно, они меня по факту практически вырастили и одевали, пока я в школу с Сергеем ходил. Сколько всего мной было в их доме сожрано, а ночей прожито, не сосчитать. Поэтому на вялое предложение со стороны Сереги я скупо ответил, что помощи не просил, а если непрошено, не стоит и в пустоту стараться. На рожон он не лез, стал намного понятливее, всё чаще просто рядом молчал, когда у меня оставалась хотя бы кроха сил и времени, чтобы уделить его ему. Было сложно, но к собственной радости, на бюджет я всё же поступил, правда, на экономический факультет, потому что мечту, связанную с экологией, пришлось задавить в угоду желанию выжить в недружелюбном, слишком агрессивном и бесконечно алчном мире. Я утопился в стремлении чего-то достичь, обиженный на судьбу, что ради меня не старалась. Завидовать было противно, на чужое никогда не засматривался. Их достаток меня лишь мотивировал расти. Утешал себя мыслью, что недостижимых целей попросту нет, нужно лишь правильный путь найти. Искать, поняв эту простую истину, начал. Я никогда не понимал, как можно любить кого-то почти идентичной внешности. Мы ведь с Сергеем оба блондины, у обоих глаза светлые, почти одинаковый рост и схожее телосложение. Нас с лёгкостью можно было бы назвать кровными братьями, многие в школе вообще путали со спины, потому что могли замечать в одинаковой одежде, со схожими рюкзаками и обувью. И было лишь одно кричащее отличие — его привычка бегать курить, задиристость и промораживающий яд интонаций. И умение таскать цитрусовые леденцы из вазочки внизу у гардеробщицы, что за пару его широких улыбок готова была ковриком на пол стечь. От него у женского пола не был выработан иммунитет. Он этим гордился. Мне же было всё равно. Я никогда не понимал, почему Морозов упорно шёл за мной с грацией слона, упрямством барана или осла. Ведь нам быть вместе было неудобно. Ко всему прочему добавлялась нехватка времени и слишком разные слои общества, в которых мы крутились. Различия их были очевиднее с каждым прожитым месяцем. Я на его фоне был попросту жалким, а он сверкающим, осознающим собственное влияние и красоту, чем меня порой изводил. Ведь я упорно прикидывался, что ничего между нами нет. Он психовал, демонстрировал свою неотразимость очередной доступной цыпочкой, перед моим носом ей крутил, делал вид, что верит моим легендам о той самой амнезии после капли алкоголя, что попадает в мой рот. Агрессивно рычал, пару раз даже ударить пытался, а после приползал с извинениями и снова звал «выпить». А когда получал желаемое и мы оказывались в постели, сорвано шептал, что не может не любить, пусть это и причиняет ему чересчур много неудобств. Ответа, который удовлетворил бы обоих, я по сей день так и не смог для него найти. Я никогда до конца не понимал, чего он так старательно хотел добиться. Ведь открыто быть вместе мы бы всё равно не смогли, даже не стоило пытаться. Опасно. Толерантностью никто в то время не отличался, за демонстрацию гомосексуальной связи могли и вовсе посадить. Закон гласил, что даже за подозрение в подобном явлении грозит огромный штраф, куча проверок и клеймо до конца жизни. Можно было забыть и про престижный ВУЗ, и про достойное рабочее место. Было бы крайне удивительно, если бы хоть кто-то из работодателей вообще рискнул к себе взять подобного работника. «Гей» звучало хуже, чем «убийца» или «насильник». Тем якобы могло быть оправдание. Пидору — нет. Я не понимал, зачем всё это ему так сильно нужно, всё равно ведь придётся прятаться по углам, слоняться в тени, ограничивать себя, обязывать. Моё «да» ничего критично в нашей жизни не изменило бы. Только принесло бы тоску и грусть, несбыточные мечты и всё те же ограничения. Но он тянулся, а я не мог отказать. Не получалось ему отказывать. Отказывать казалось неправильным. Сергей был для меня всем. Просто, без пафоса и лишних слов — самым близким. Любимым и очень ценным лучшим другом. О чём я ему и говорил. Найдя единственно-правильный выход из ситуации, в которую мы угодили — продолжать врать. Совершенно глупо говорить в глаза, что воспоминания в очередной раз из подкорки стёрлись, что совместные часы как в тумане, а следы на теле — роковая случайность неосторожных тренировок. Продолжать врать по-детски, старательно, но для обоих очевидно. Сергей идиотом никогда не был, разумеется, он видел истину в моих глазах, выцеживал между строк правду, оттого и злился, пусть и не давил. Никогда и ничего не делал силой и не вредил. Сергей заботился даже сквозь боль череды отказов, Сергей рядом был и оберегал того идеалиста, что жил у меня внутри. Идеалиста, который, даже столкнувшись с угрозой смерти, особенно с ней, никогда не расколется и вслух не признается, что из жизни оказались вычеркнуты все до единого, кроме одного человека. Любимого и ценного. Жаль лишь, что одного со мной пола. Идеалиста, которого всё ещё по утрам тошнит от саднящих ощущений внутри и солоноватого привкуса и запаха спермы, который резко бьёт по чувствительному носу и щекочет рецепторы, а к горлу подкатывается ком. Тот идеалист мечтал спасать дельфинов, доучиться до красного диплома в магистратуре, помочь всем, до кого сумеет дотянуться и на кого хватит сил. С годами даже стало неважно, человек там или животное, сердце увеличивалось в размерах, сердце рвалось объять необъятное, сердцу было не всё равно. Мне хотелось не только рвать сети, в которые попадаются красивые гладкие водные млекопитающие инфраотряда китообразных, принадлежащие либо к семейству дельфиновых, либо к нетаксономической группе речных дельфинов — пресноводных. Но и найти действенное лекарство от артрита, кори и редких неизлечимых и прогрессирующих всё больше болезней. А ещё… жениться на красивой и доброй, искренней и с золотистыми кудрями — милой девушке, иметь с ней большую семью с обязательно несколькими детьми, прилично зарабатывать, чтобы обеспечить их, а ещё нарастить влияние в пусть и лживом и лицемерном, но необходимом обществе. Мне хотелось быть тем, кто способен что-то в лучшую сторону изменить. Тот идеалист получал удар за ударом от суки-судьбы. Бесконечным потоком. Будучи противником однополой связи, оказался в неё по уши втянут. Будучи противником насилия, потерял отца на войне в какой-то из восточных стран. Будучи противником любви, которая уже успела меня ранить своими острыми гранями в лице Сергея, раскроить, показывая, что невзаимность делает с ним, я встретил свою шальную пулю, что вышибла из реальности окончательно и всё изменила — Аню. Мне кажется, по-настоящему роковых встреч у нас бывает считанное количество за всю жизнь. Первая — Сергей. С ним пришло так много перемен и хороших, и плохих, что тот день, когда он подсел ко мне, можно считать поистине судьбоносным. Вторая же роковая вспышка моей жизни — Анна. Волшебная. Сколько бы дерьма Аня после ни сотворила, какой бы продажной сукой не оказалась в итоге, с самого первого моего брошенного взгляда в её сторону… она так и осталась улыбчивым эльфом с яркими глазами, как у самой дорогой и красивой куклы, что стоят за отполированным стеклом витрин. Я, увидев её впервые, понял, что прострелило насквозь и шанса спастись попросту нет. Шок был такой величины, что не получалось ни вдохнуть, ни выдохнуть ставший отравленным воздух. Она была такой красивой… Розовые, словно зефирные, губы идеальной формы и оттенка. Золотистые локоны вились крупными кольцами, блестящие и будто масляные, они сверкали на солнце, гладкие, невесомые — пальцы мгновенно начали зудеть от желания хотя бы самыми кончиками их коснуться. А её нежная бархатистая кожа, в сравнении с шестнадцатилетними девочками, без единого изъяна, была с виду мраморной и от природы припудренной. Этот лёгкий, отдающий персиковым оттенком румянец, и жизнь, которой она была наполнена до краёв, чем вокруг всё озаряла, ослепляли. Я не мог отвести от неё взгляд. Она словно сошла с глянцевой страницы огромной мечты, которая теплилась годами внутри. Я шёл за ней как на привязи. Прибегал, будто приворожённый, после пар в экономическом. Прилипал к стенам её художественной школы, где она занималась после обеда трижды в неделю, а я обивал пороги заведения, что было по пути в сторону моего дома. Дожидался её часами с уроков, наблюдая за ней через высокие окна классов, ловил её улыбку и глупо от каждого мало-мальски значимого взгляда с её стороны — таял. Хотелось лопнуть от счастья, напевать под нос, повторяя за скрипящим радио, что раздавалось из стоящих неподалеку машин, тщетно пытаясь материал для учебы зубрить, чтобы не упала успеваемость. А после провожать идеального эльфа до дома, завороженно её рассматривая, боясь даже просто коснуться. Я влюбился в неё с первого взгляда как клинически одержимый идиот. В голове всё мгновенно окрасилось в тошнотворно-розовый, а остальной мир затянуло полупрозрачной вуалью, на глазах стёкла сменились и красками совершенно иными заиграло окружающее пространство. Идеалиста прикончил романтик. С особой жестокостью его убил, утопил в сладком сиропе оглушающе сильных чувств. Почти незнакомых, других, правильных, желанных. Анечка была потрясающей. Каждый её неповторимый миллиметр. Неземной, абсолютно от нашего мира оторванной и невероятно восхитительной. Я понимал, что подобный восторг испытал когда-то лишь к прекрасным и далёким дельфинам, желая им помочь, дать хоть что-то, хотя бы просто спасти от чудовищной участи погибнуть. Только их нужно было от бренного жестокого мира спасать с его безразличными до чужих страданий людьми. А от Ани меня было уже не спасти. Аня заполнила собой всё. Сердце. Душу. Мысли. Аня оказалась злой госпожой, её прельщало раболепное поклонение. Аня отнесла себя к пантеону божеств. Я ей это позволил, сам на трон усадил, сам же целовал её стопы и оставленные ими следы. А Сергей, несмотря на его цепкий прицельный фокус, понял это, что удивительно, не сразу. Не уловил перемену во мне, думал или хотел думать, что я слишком потерян из-за тяжёлой учебы, что устаю на изматывающих подработках, и лишь по этой причине мы видимся всё реже. Сергей выдавал авансы, не купал в обиде, понимающе и отчасти наивно списывал всё на мой плотно забитый график. Сочувственно выносил вердикт: даже будучи молодым, ты не имеешь неиссякаемый ресурс и выматываешь. Он оправдывал меня сам, мне даже не приходилось подыскивать слов по поводу того, почему я регулярно в прострации и от реальности оторван. Его первое время даже не смутило, что к нему на «вино» я идти наотрез отказывался, хотя обычно нет-нет да мог уступить. Наша странная игра внезапно закончилась, резко всё прервалось без каких-либо предшественников, закапсулировалось и отправлено было в утиль за ненадобностью, а я превратился в совершенно неприступную для него крепость. Сергей дураком никогда не был, разве что в чувствах ко мне. Он мог бесконечно сочувствовать, пытаться поддержать, находиться рядом и оставаться на мои отказы искренним. Он откровенен был большую часть времени, распахивая свою душу, выворачиваясь наизнанку. Он меня хотел во всех имеющихся смыслах. Любил, я это знал и видел. Любил и потому решил не выяснять, задавая пугающие его вопросы в лоб. Решил не давить, не идти напролом, поступив осторожнее, но без присущей ему филигранности. До непривычного просто и довольно обыденно, без изобретательности и ювелирной хитрости… Сергей за мной проследил. Мне тогда было всего лишь двадцать, а из богатства — однокомнатная квартира в дерьмовом районе, отцовский полуразобранный после аварии москвич, стипендия и амбиции. Я никогда звёзд с неба не хватал, просто упрямо шёл вперёд, мечтая чего-то достигнуть, подрабатывая по вечерам, когда получалось. На внешности не зацикливался, пусть и взгляды чужие замечал. Меня почему-то хотели. А я плёлся к дверям художественной школы, чтобы встретить её. Анне было шестнадцать, пусть она и выглядела старше, казалась бесконечно мягкой, романтичной и мечтательной. Вдохновлённая, любопытная, на блёклом фоне моих будней, она выделялась своей невероятной яркостью. Громкостью смеха, глубиной необыкновенных глаз и смелостью, потому что впервые поцеловала сама, просто придавив к стволу дерева, оплетая изящными руками. Её губы были сладкие от мармелада, во рту я ловил языком мелкую сахарную крошку, обнимая хрупкую девичью талию. И почему-то именно в этот момент зачем-то открыл глаза и увидел… Морозова. В десяти метрах от нас. С перекошенным то ли от боли, то ли от злости лицом, только не заиграло внутри вины. Всё ощущалось правильно. Она в моих руках, и он на своём месте — лучшим другом, кем был обязан оставаться все эти годы, не сводя установившуюся ещё детьми связь к чему-то слишком низменному, не насыпая в наши отношения ненужной нам обоим и лишь мучающей любви. Разумеется, я их познакомил. Не мог по-другому поступить. Сергея я обозначил своим важным и очень близким другом, с которым дружу уже очень много лет со школьной парты, разделённой на двоих. Признался ей, что он мне как кровный брат, на что Морозов лишь хмыкнул, а Аню, конечно же, широко улыбнулся, по-сучьи сверкнув глазами и сразу же, без особых расшаркиваний, обворожил. Я влюбился в неё так сильно, меня так нахрен накрыло… Влип по уши. Я был в ней весь. Целиком и полностью. Измазался чувствами как сиропом, купался в них, топился, отказываясь дышать и по сторонам смотреть. Урезая собственные расходы, покупал ей бесконечные небольшие букеты, водил поесть мороженого и выпить газировки, ходил с ней в кино, что раньше было нашей особой с Сергеем традицией, делился с ней своим сердцем, воодушевленно рассказывая о мечтах и желаниях, добивался её взаимности и полученным улыбкам по-мальчишески искренне радовался. А по ночам слушал стабильные истерики, которыми меня с избытком кормил Морозов, приезжая или сам прыгая за руль новенького дорогого авто, или с личным водителем, что лишь подчёркивало всю плачевность, ведь увеличивался шанс, что он был при этом нетрезвым. Сергей орал, слюна из его рта пространство вокруг окропляла. Упрекал, обижался, сверкал острым взглядом и становился болезненно-уязвимым. Ему было больно, я видел и делать ничего с этим не хотел. Мне нужна была Аня, всё нутро тянулось к ней, нутро в ней нуждалось, как в капле росы, я без неё больше жизни не мыслил, я без неё жить не хотел. Романтик прикончил не только идеалиста, романтик уничтожил весь здравый смысл внутри, наградил слепотой, глухотой и глупой беззаботностью, наивной верой в то, что всё получится так, как я мечтать когда-то позволил себе. Сергей же был к реалиям жизни несоизмеримо ближе, смотрел на меня как на идиота, всё пытался что-то донести, умолять, угрожать, выпросить. Он бросал в меня громко и больно своими чувствами, вспоминая проведённые вместе часы, он сдирал с глаз моих новые стёкла, раня обоих, но поняв, что упрямых нас было двое… начал грозиться Аню то ли увести и присвоить, вот так демонстративно привязать к себе девушку, к которой целиком безразличен, то ли просто её собственными руками придушить, свернув голову как куренку, чтобы под ногами не путалась и жить ему не мешала. Он обещал её прибить — у меня внутри всё содрогалось, потому что глаза его убеждали ещё лучше слов — Сергей не шутил. Сергей стоял в полуметре, смотрел на меня, словно резал, обвиняя в том, что я ему вру долгие годы, а он позволяет, делая вид, что откровенный дебил, с извилиной, как у всратых дельфинов, которой не пользуется вообще. Рычал, искажая лицо, делая то пугающей гримасой, вбивая мне длинным пальцем в висок каждое слово о том, что ни черта я не забывал. А даже если бы хотел отрицать всё, что между нами было, то даже в том случае никогда бы не забыл его руки и губы, потому что лишь под ним я так искренне наслаждался. Не мог я быть таким ещё и с ней. Это просто не могло оказаться правдой. Он ведь чувствовал. Он каждую секунду в моих ощущениях был. Он меня насквозь пропитанного противоречиями знал. Сергей орал как обезумевший, доводил нас обоих до мигрени и острого желания забить на всё и всё-таки послать его подальше, ограничить контакт, прекратить общение. Хотя бы на время. Долго без него в своей жизни я бы и сам не выдержал. Только вот стоило мне рот открыть и предложить по разным углам разойтись на несколько месяцев, как он жадно и отчаянно на меня нападал, а я отвечал ему, пусть и был противником насилия. Мы шипели друг другу в лицо и катались как два сцепившихся кота по полу, только пока я вкалывал, игнорируя занятия в зале, он мышцы наращивал. У меня на борьбу с ним не оставалось банально сил. Не было и желания. Меня стало намного проще и до обидного легче физически продавить. Он и продавливал. А замечая на моих губах кровь, замечая на скуле ссадину, оголодавшим животным метил, целовал агрессивно, в рот мой вгрызаясь, просил об Ане забыть, буквально приказывал. А после шептал, обещая, что всё изменится. Сергей клялся стать мягче и внимательнее, гладил по волосам, и любил, он глазами этими невозможными мне давал больше любых из звучащих признаний. Обещал помочь, всё, что имеет отдать, разделить, как раньше. Клялся выпросить у родителей хорошую достойную квартиру, где мы сможем вместе жить, спать в одной огромной постели, чувствовать друг друга. Чувствовать… Он бормотал в мою кожу, что не может без меня ни дышать, ни жить, что это проклятие — он пытался бороться, но от меня не спастись: в моих руках столько власти, что даже если я просто попытаюсь его прогнать — лучше сразу убить. Его сердце без меня перестанет биться. А я слышал его одержимость, я отмечал вязкое безумие взгляда, я задыхался от жара его раскалённого тела и уступал. В очередной раз позволял влипнуть в меня кожа к коже, впуская, прогибаясь, принимая, отключая вопящий о неправильности мозг. Потому что это Сергей?.. Без него солнце померкнет, без него оно прекратит светить, обижать его — уничтожить безгрешную душу ребёнка. А после меня выворачивало. Снова. А после я под упругими струями душа тело своё оттирал, закусывая воспалённые губы и злясь, что правильно не получается. Снова. Отчаянно желая как-то полярность этих отношений изменить, чтобы не потерять его, но и не кормить тщетно надеждой. Снова. А после ранним утром, порой затемно, вставал, одевался, глядя, как он сонно смотрит, запутанный в простыню на узкой полуторке скрипящей постели. Снова-снова-снова. А после я смотрел в его глаза, где всегда висел немой вопрос о том, что будет дальше, и в который раз говорил, что не понимаю, о чём он. Снова! Ведь ничего такого этой ночью не было. А если и было, я, к сожалению, ничего не помню. Эмоциональный передоз, отходняк от истерики ещё хуже, чем алкоголь, провоцируют у меня амнезию. И даже когда он вот так срывался, без вина, травки, виски, мартини, чего угодно, не суть важно… мой ответ не был иным. А он обратно откидывался на подушку, смотрел в потолок и чуть морщился, облизывая воспалённые, как и у меня, зацелованные губы, и принимал старые правила игры. Снова — опостылевшее, измочалившее нас обоих «снова» висело невысказанным проклятием, утомившим до невозможности, но сделать иначе — что-то сломать. Ломать не были готовы оба. Дни протекали в адской учебе, моих упорных стараниях, бесконечных упрямых попытках хотя бы чего-то в жизни, не щадящей даже минимально, добиться. Вечера с милой девочкой с забавной фамилией Шац пролетали цветными фотокарточками. Она целовала меня своими сладкими зефирными губами, тёрлась гибким телом, раскачиваясь маятником на коленях, топила в потрясающе пьянящем запахе девичьего тела. Нежно смеялась, прослеживая тонкими пальчиками не исчезающие с меня засосы и укусы, которые я просил его не оставлять, хотя бы не метить так агрессивно и яро территорию. Сергей же в ревности своей был слеп и небрежен. Анечка хихикала, говоря, что Морозов оставляет двусмысленные синяки и некоторые на отпечатки зубов или пальцев похожи. Я же с серьёзным лицом рассказывал о том, как мы снова поспорили и как итог сцепились/подрались. Она верила мне. Я с ней максимально, насколько в моей ситуации это было возможно, был честным. И с ней было… трепетно. С ней было без стыда, что сжирал изнутри. С ней было как в далёкой мечте, чтобы вместе взять и вырасти, потом пожениться, родить детей. Как минимум трое. С ней было красиво, романтично, нежно и ласково. С ней было живо и безумно влюблённо. Я наслаждался каждой отведённой минутой, после возвращаясь к тем мгновениям в течение дня, думал о ней, думал, не прекращая ни на секунду с глупой улыбкой, уплывая вглубь себя. Сергей злился. Сергей поблизости как хищник ходил и меня, словно жертву, выслеживал. Сергей выглядел истощённым, обострившимся, с тенью, что налегла на лицо, с бровями его опустившимися, волчьими, отказывался бриться и выглядел лишь жестче и взрослее. Сергей себя не щадил, как и меня, пытая своими касаниями и близостью. Ему было больно, больно становилось за него и мне. Сергей бродил вокруг кругами, как поверженный хищник, что сдаваться отказывается, только из виду всё же упустил. Один короткий миг решил слишком многое. Сергей успокаивал себя тем, что в моей постели лишь он единственный был. Однако в ночь, когда Ане стукнуло семнадцать, всё лихо переменилось. Мы пили игристое шампанское и ели клубнику в шоколаде, за которую я какую-то совершенно безумную сумму денег заплатил, но Анечку хотелось порадовать. Анечке хотелось к ногам бросить весь мир, только я его всё ещё завоевать ради неё не успел. На столе лежали начавшие вянуть пышные хризантемы, только мою девочку не интересовали цветы, перетянутые блестящей ленточкой. Не сказать, что сильно обрадовали и рядом покоящиеся новенькие акварельные краски и кисти. Зато её сильно воодушевило то, что я выпросил у её отца разрешения нам побыть вместе, обещая, что всё будет в рамках приличия. Обещая грань не переступать, таки джентльмен и романтик давно решили, что до восемнадцати не будет ничего сверх. Я хотел, чтобы с ней было правильно. Достаточно было того, что в моём отношении Сергей сотворил и не планировал останавливаться. Михаил же мне верил или же делал вид, собственную дочь он явно знал в разы лучше меня, и чуть сочувственный взгляд, что я порой ловил в его мудрых глазах, удивлял. Он словно уставал оттого, каким искренним и предельно серьезным я выглядел. Кивал, соглашаясь с моими аргументами и не слишком сопротивляясь знанию, что дочь проведёт эту ночь со мной. В её отношениях с собственным родителем я никогда не пробовал разбираться, не особо и вникал. Михаил растил её один, мать умерла спустя несколько часов после родов из-за серьёзных травм и открывшегося внутреннего кровотечения. Мать Анечка не знала, память хранить о ней желанием не горела, говорить о себе и своих чувствах тоже. Аня с удовольствием пила шампанское, и стоило часам пробить полночь, как я стал у неё первым мужчиной. Мог бы воспротивиться, но сопротивляться ей, когда она сама ко мне обнажённой легла, не сумел. Она не раз позволяла подолгу ласкать её, смело касаясь гладкой кожи лобка, потирая влажными от слюны пальцами клитор, и целовать небольшую девичью грудь. Она прогибалась, получая удовольствие неприкрыто и искренне, пусть я и не был слишком опытным, но ради неё старался всегда. А опыта набраться было до обидного негде, ибо Сергей сжирал любое в мою сторону внимание, поглощал как чёрная дыра, воронкой всасывал, и тот факт, что Аню просмотрел, его сильно ранил, если бы он мог предотвратить эту встречу, он бы мгновенно это в жизнь воплотил. Я в ту ночь так упивался её тихими стонами и тонул в мерцающем желанием взгляде, что по сей день не могу горящие неподдельной страстью глаза забыть. Храня как одно из ярчайших воспоминаний жизни где-то далеко на задворках, спрятанное от других. То чувство, когда я впервые внутри неё оказался, этот обволакивающий шелковистый жар, упруго сжавшие девственные мышцы, прорвавшаяся преграда несколькими каплями крови. Она стала моей, и это был только лишь мой персональный, личный, потрясающе-неописуемый рай. Она отдала именно мне себя, позволила, доверилась, впустила, и в этот миг я понял Сергея, пусть и не до конца. Понял, что он чувствовал, ведь обладать тем, кого любишь — наивысшее наслаждение, которое стирает вокруг разума грани, позволяя впрыснуть в вены вечность непрекращающегося экстаза, и порождает внутри острое желание убить с особой жестокостью ровно каждого, кто попробует после из рук целую вселенную ощущений и чувств отобрать. Всё происходящее было открытием, территорией, мной неизведанной. Сергей трахал меня, я к этому даже умудрился привыкнуть, научиться удовольствие получать от наполненности, расслабляться и отдавать себя под ласку его рук и губ, но никогда внутри его задницы не стремился оказаться, никогда не намекал, не думал об этом и не просил. Пусть и видел, что стоит озвучить — не откажет, ляжет под меня, ляжет, потому что это будет первая из проявленных мной инициатив. Сергей был во мне множество раз, и лицо его на пике удовольствия изнутри светилось, а глаза становились почти беспроглядно чёрными, мерцая далёким космосом. Его кайф отпечатывался в каждой черте, преображал до неузнаваемости, заставляя считывать микроэмоции, позволяя ему снова быть со мной лишь по одной простой причине — его уносило без шансов, и лишь я был способен это ему подарить. Меня же с Анькой крыло намного сильнее, чем всё, что я испытывал прежде. У меня дрожала сама душа, пока я неспешно двигался в её теле. Касаясь нежно, аккуратно и очень медленно целуя зефирные губы, искренне шептал ей о расцветших искренних глубоких чувствах, сгорая от счастья и удовольствия, слыша про взаимность. А утром Сергей меня возле универа встретил, и я впервые пропустил за всё время моей там учебы пары, потому что он не дал мне и слова сказать, утащив с собой, на, как оказалось, всё же купленную родителями квартиру, где устроил очередную истерику с разбором полетов. Его так рвало от ревности и ненависти к Ане, что он готов был её придушить. Буквально выблёвывал откровенные вопросы, слишком личные, но он так хорошо меня давным-давно изучил за эти почти десять лет, что ответы ему были не нужны на самом деле — он понимал меня без слов. Считывал. Видел насквозь. Ответы очевидными были, а мои глаза никогда не умели ему лгать. Его так рвало от понимания, что я с ней в постели был, с ней, с той, к кому искренне что-то чувствовал. И это «что-то» было сильнее, чем к нему. Он спрашивал о чём-то, всё сливалось в непрекращающуюся пытку, а я просто кивал или отмахивался. А Морозов, заведённый до невменяемости, смотрел мне в глаза, сжимая под челюстью твёрдой рукой, и рычал, сверкая безумием во взгляде: с ней ты не забыл. Я забывать пережитые моменты с ней и не хотел, хотелось как раз смаковать ровно каждое мгновение, в голове бесконечно прокручивать и мечтать повторить. Его же это разбило. Разрушило. А мне было как никогда легко… Потому что любовь к девушке я понимал и хотел всем своим существом, любовь к ней была абсолютно сказочной, и пусть во мне говорила отчасти влюблённость, отчасти наивность определённая, но чувства свои в её сторону я боготворил. Как и Аню, Аннушку, Анечку. Мою нежную страстную девочку. Ласковую молодую кошечку с лоснящейся идеальной шёрсткой. Мы пропадали в постели. Она познавала прелести секса, тянулась пробовать новое, постоянно заводила и провоцировала. А мне было кайфово её касаться, возбуждение обрушивалось мгновенно, без малейших угрызений совести. Я отчаянно нежил в ласке её мягкое, пахнущее чуть сладковатой ванилью тело, и смотрел-смотрел-смотрел и на распахнутый в стоне рот, и на широкую улыбку зацелованных губ, и на её тонкие длинные пальцы, которыми она меня взаимной лаской одаривала, прижимая к себе лишь сильнее. Любовь к ней я ценил и берёг, как умел. Первую, яркую, горячую, заполнившую до краёв. Только этого было мало. Я в жизни всего лишь несколько вещей ненавидел, осуждал и презирал. Любовь между мужчинами и всяческие сексуально-романтические отношения. Физическое насилие и предательство. Но именно их в итоге и получил. Я застал их неслучайно, Сергей, конечно же, всё подстроил, логично ведь было, что его оскорблённое отказом сердце из-за ревности сошло с ума, и он что-то да натворит. Гордость просто отпустить меня и дать своего рода свободу — не позволяла. Радоваться за моё счастье он не мог, погибая вдали. Ему было больно, значит, обязано быть больно ещё и другим. У меня была лишь однушка, сомнительная подработка, стипендия и амбиции, помимо огромной любви. У него: автомобиль, шикарная трёхкомнатная квартира, модные дорогие шмотки, красивая соблазнительная улыбка и голос змея-искусителя, который не раз и меня соблазнил. А ещё огромное разбитое сердце с кровоточащей раной, которую, словно гной, заполняла жажда мести и омерзительная ревность. У неё не было шанса против его упорства, безумной требовательности и желания расплаты, харизмы, которой он ослеплял и сбивал с толку, безупречного рельефа красивых мышц и умения располагать к себе, когда он этого действительно хотел и не жалел средств для достижения цели. И всё, на что я мог надеяться — что она в меня и правда слишком влюблена, что этого окажется достаточно, и Аня не поведётся на сокрушительное комбо его неповторимых черт. Сергей мне в запале обещал, что или прибьёт её рано или поздно, или приложит все усилия, чтобы увести. Ему не пришлось даже особенно сильно стараться, при минимуме затрат он легко уложил её на лопатки, но смотрел намеренно в мои глаза, вбиваясь размеренно в податливое тело. А моя Аня, Аннушка, Анечка ни разу не менее искренне прогибалась молодой кошечкой, тянулась к нему хрупкими руками, целуя ласково, и прижималась сильнее с тихими стонами. Реальность разбилась на крупные осколки, и заплывшие любовным маревом глаза изрезала. Цветные стёкла слетели быстро. Боль была неописуемой силы, казалось, сердце остановится, а я рухну замертво. Меня так разъебало в тот вечер, так уничтожило, особенно когда Сергей пришёл ко мне и с порога сказал, что она не такая и вкусная, скорее посредственная, восторга особенно сильного он не ощутил. Что я — его доза, его одержимость, его боль и любовь, и несмотря ни на что, всё ещё может быть между нами как прежде. Аня мне не нужна, когда есть он и его огромные чувства, которых хватит на двоих, раз моим недостаёт силы и глубины в его сторону. Он в это верил. Ему полегчало, когда он вывел из игры соперницу, снова изгнал любое присутствие поблизости от моего тела и разума. Месть его приободрила, позволила опущенную голову поднять, потешить уязвлённое нутро, он так кайфанул, поставив меня на место, считая, что поступил заслуженно, что не сразу понял, что этим сломал отношения не только между мной и Аней, но ещё и между нами что-то особенное надломил. Потому смотрел с откровенным непритворным шоком, получив моё твёрдое «нет». Ведь я предпочёл остаться совсем один с разбитым к чертям сердцем, с разрастающейся дырой в груди и клубящейся ненавистью вперемешку с болью, только бы без Сергея поблизости. Я согласился утонуть в одиночестве, никого больше к себе не подпустить, вместо того чтобы на постоянной основе как влюблённая пара с ним быть. Я отказался оставаться для него даже другом, кем слишком давно перестал в его же глазах быть. Здесь не было классического треугольника. Просто я Аню полюбил искренне и от всего сердца. Точно так же как на мне Морозов помешан был всем своим существом, мечтая получить абсолютную взаимность. А моей кажущейся сказочной девочке хотелось внимания, денег и секса, хотелось красивой жизни, хотелось лишь для себя любимой жить. Не со мной, так с кем-то другим. Я был без особого опыта, Морозов от меня реалии отгонял, я в определённом вакууме просуществовав долгие годы, ограждённый от многого и не сталкиваясь, ведь где бы мог лицом к лицу это увидеть? Вот и оказался в итоге просто не готов к тому, что так больно может выпотрошить первое сокрушительное чувство. Что искренность приравнивается к наивности, а жизнь сожмёт в кулаке и преподаст урок, жизнь за наивность накажет. Я был не готов столкнуться с неприглядной истиной — вокруг нет чистоты, она огромная редкость, чаще всего, совершенно нами всеми недооценённая, а потому практически исчезнувший вид. Вокруг царит подростковое безрассудство, шумит и подвывает ветер в голове, и слишком дерьмовое отношение и к людям, и к жизни для некоторых абсолютная норма. На самом деле для большинства. И опыт болезненный был у каждого, просто в разный промежуток времени. Идеалисты не выживают, романтики тонут в водоворотах животной похоти, люди предпочитают идти по простому и главное — прямому пути, порокам поддаваясь, не пытаясь с ними бороться. Мне стоило легче отнестись ко всему, мне стоило отпустить ситуацию, мне стоило махнуть рукой и отправить в копилку нажитого опыта. Первого. Будет ещё впереди, смысл расстраиваться из-за встреченной на пути неудачи? Образуется, не может не. Мне стоило это изнутри выцедить выкинуть, выпотрошить. Только я никогда не выбирал лёгкие пути, лёгкие пути мне не открывались, мышление было извилистым и мудрёным, там, где другой обошёл бы или бросил, я готов был бороться, пытаясь хотя бы что-то получить. Надеясь. Она меня предала, а я не мог перестать её любить всем своим израненным сердцем, наспех склеенным из крупных осколков. Что не скрылось от Сергея, который заметил решимость в моих глазах. Он не оставлял попыток вернуться в мою жизнь, настырно бился в закрытую дверь, крушил выстроенную мной стену, он нуждался во мне, а увидев, что мы с Анной вновь общение налаживаем, правда, без близких пока отношений, в панике помчался натворить очередной хуйни. Решив, что несмотря ни на что, раз я не достался ему, значит — Аня не достанется мне. А с учётом того, как прекрасно он умел убеждать, быть обходительным, соблазнительным, бесконечно красивым и сверкающим, потрясающим и далее по длинному списку регалий, он её, естественно, умело ослепил, нарисовав красивое совместное будущее. Он её на пышное облако усадил, одурманил, окутав как дымкой, окружил, одержимо пытаясь вырвать минимальную вероятность на наше с ней взаимодействие, и вскоре она оказалась беременна. А Сергей с огромной ответственностью, один лишь я знал, что в качестве страховки, чтобы девочка не соскочила раньше времени и не помчалась ребёнка убивать и планы его рушить, он сразу же донёс радостную новость родителям. И её. И своим. Свадьба у них была шикарная. А главное, громкая и полная кричащей роскоши. Мне бы такое празднество не удалось оплатить, у меня не было денег, влияния и возможностей. У меня не было вообще ничего, кроме любви, что продолжала внутри жить и бродить, отравляя. Аня была бесконечно красивой воздушной принцессой, с пышной юбкой, узким корсетом, что подчеркнул сочную, успевшую налиться грудь. Со сложной причёской — она была волшебной, улыбчивой, тем самым эльфом, что я рядом с художественной школой встретил. С одним лишь теперь слишком явным и бросающимся мне в глаза контрастным от нарисованного образа отличием… пока я идеализировал её и восхищался, девочка была насквозь алчной, эгоистичной и лживой. Но это не меняло вообще ничего. А я как любовался её чертами, как не мог не смотреть на её линии, получая созерцательное удовольствие от плавности изящных жестов, так и продолжал, пусть и понимал, что откровенный дебил с зачатками пробудившегося внутри мазохиста. Но не получалось игнорировать. Не получалось отойти целиком в сторону. Не получалось их из жизни обоих вычеркнуть. Как и от приглашения отказаться. Хотелось себя попросту вскрыть, утопиться в боли предательства окончательно, чтобы выросла внутри обида, мутировавшая в ненависть и я смог дальше без них обоих в моей жизни… жить. Хотелось добить себя, хотелось довести до грани, когда не останется более выбора, кроме как уйти, исчезнуть, сбежать на другой конец страны, а лучше ещё дальше — мира. Хотелось излишков в собственных реакциях, устроить красочную истерику, всё сорвать, испортить, хотелось мести. Но мне улыбались приветственно родители с обеих сторон, искренне радовались тому, какая крепкая и бескорыстная, огромная, братская, долговечная и близкая у нас дружба. Их восхищали наши отношения, они не пытались глубже смотреть, они червоточину не замечали, не могли знать о том, что гноится внутри идеальности выстроенных отношений. Где один измучен безответным чувством, а второй страдает от невозможности его из жизни вычеркнуть. Мы заебались, но не могли это никак решить, мы не могли быть друг без друга, казалось, попросту наказаны и судьбой, и жизнью, совершенно и безвозвратно обречены. Анна на свадьбе выглядела как победительница, вырвавшая руль у суки-судьбы и достигшая в столь раннем возрасте разом всего, чего мечтала достичь. Превосходство, с которым она смотрела на большинство, вздёрнутый подбородок и хитрый блеск глаз, встретившихся с моими — ранили, но маска уже тогда начала на лице вырисовываться. Сдержать эмоции у меня получилось, не получилось Сергея проигнорировать, не вышло избежать взгляда, который на мне был неотрывно, он всё пытался высмотреть что-то в моих спокойных глазах, хмурился и выглядел в шаге от того, чтобы всё находящееся вокруг начать крушить. В нём сверкал ядовитый огонь разочарования, концентрированный, его же сжигающий изнутри. В нём плескалось до самых краёв что-то безразмерное, очень болезненное, стонущее и просящее разом, что-то, что не смог бы никто больше, кроме меня, выцедить. Он не хотел в этом в одиночестве тонуть, он умолял меня не бросать его с этим, он тянулся всем своим нутром и меня отравить, снова окунуть в это болото, накрыть вязко с головой. Только внутри поменялись оттенки, меня было уже не отравить. Я и без того целиком отравлен был. Слишком давно. И им, и испытаниями, что по пятам преследовали, и отказывающейся слабеть любовью к прекрасной девочке, которой чувства мои стали не нужны. Да и нужны ли были когда-либо? Я был отравлен им. Травить мог и в ответ. Мне всегда казалось, что он с невиданным садизмом надо мной издевается, что я просто мазохист, боящийся его потерять, что те отношения, которым он позволил развиться — плод моей податливости и безотказности, странной, но всё же любви в его сторону, пусть и ему недостаточной. Оказалось, мазохистов было двое. И садизмом каждый так же владел. Простая истина, что при взгляде в его глаза на пышной свадьбе мне открылась. Мы тогда были молоды. Обречены и разрушены. Оба. Только некоторых решений стало не отменить. Жизнь продолжилась. Вслед за свадьбой были не менее пышные и шумные родины, на свет появился белокурый Филипп, а меня пригласили в надежде сделать крёстным отцом ребенку. Крестить его я отказался, как и становиться кем-то важным в его жизни — только всё равно не мог не прийти. Молодой чете Морозовых подарили огромный и безумно красивый дом в резиденции семьи. Всё внимание поглотил собой ребёнок. Появились новые хлопоты, и Сергей на время от меня отлип, погружаясь с головой в отцовство, кажется, и правда, сыном, пусть тот и был нежеланным и предметом шантажа в каком-то роде и вообще плодом ревности, проникнувшись. И я уже было поверил в то, что его приглашения «выпить» себя навсегда исчерпали. Что он наконец как факт принял, что кроме дружбы я ничего давать ему не хочу и не стану более. Смирился, и потому общения стало критически мало, оно сходило на ноль. Лишь значимые даты типа нового года или дня рождения. Обрывистые разговоры, случайные встречи, несколько ужинов почти в тотальном молчании. Нас разделило толстой пунктирной линией и разметало на разные стороны. Был я — в попытках доучиться до красного диплома, зубрящий ночами и вечно невыспавшийся, с мозолистыми руками из-за подработок, сидящий в основном на крупах и иногда сосисках, донашивающий сотни раз починенные вещи или купленные на ярмарках или в магазинах подержанных товаров. И был он — наслаждающийся семейной жизнью и роскошью, не имея никаких видимых проблем. А жизнь в который раз доказала, насколько несправедливая сука. *** Судьба никогда меня не щадила. И чтобы хоть что-то получить, я настолько упорно трудился, что это заметил декан, у которого старший брат был влиятельным банкиром, и потому я неиронично прыгал до потолка от радости, когда на практику они взяли именно меня. Удивительно, но я им понравился. Очень сильно, судя по тому, какими кандидатами в мою пользу они пренебрегли. И аналитическим складом ума подошёл, и ответственным отношением к работе, и трудолюбием как таковым. А я пахал за четверых, спал урывками и с присущим мне идеализмом делал все безукоризненно. Мне предсказывали прекрасную карьеру, обещали поддержку, а время вдруг мимо начало лететь совершенно незаметно. Сердечная рана затягивалась медленно, но тем не менее, утопая в учёбе и работе, на практике у меня просто не оставалось ни на что времени, пока в один из вечеров Сергей снова ко мне не прикатил, выглядя побитой псиной у порога забывшего о нём хозяина. Он был сильно пьян, от него несло женскими незнакомыми духами, а на шее были смазанные от помады следы. Он исповедаться хотел разом в куче грехов, словно именно я был в его глазах святым и был способен их отпустить. Он выговаривал мне слишком незнакомое, слишком далёкое, слишком моих ушей не касающееся, признаваясь в том, что у отца дерьмовый кровавый грязный бизнес, что его туда втащили и я многого попросту не знаю, не смогу понять, принять тем более… Он бормотал о том, как всё сложно, как он устал, тотально измотан и без меня невыносимо, он справляться со всем, что его окружает и во что он втянут, попросту перестал. Я ему нужен, его мальчик с дельфинами, чтобы его руки, что в крови уже не один год, не истончали человечность, которой без меня простынет и след. Он звал меня своим сердцем и совестью, говорил, что понимает то, что я обязан его возненавидеть, проклясть, откреститься и отречься окончательно, потому что я всю жизнь ненавидел всех, кто связан с насилием. Я презирал тех, кто предпочитает физически что-то доказывать, не пользуясь при этом мощнейшим из оружий — мозгом. Он тянулся меня целовать, называя чем-то единственно настоящим, чистым, необходимым, жизненно-важным. Его отдушиной, искренней и потрясающей. Он касался горчащими хмельными губами, игнорируя моё сопротивление, снова просил, умолял подарить хотя бы несколько ночей, дней или месяцев вместе. Потому что иначе не вывезет, подохнет как шавка, просто вскроется, сил без меня быть не осталось совсем, он истратил до крупицы и без того скудные ресурсы. А я был его солнечной батареей, я его наполнял, заряжал, я был его двигателем и вдохновением, вспышкой магической, сказкой нереальной, чудом личным. Он хрипло, сорвано клялся, что не может без меня жить, не получается, без меня всё потеряло цену, всё посерело, выгорело окончательно. Сергей, что было редким моментом, единичным случаем среди множества вместе проведённых лет плакал как разбитый скорбью ребёнок, исповедуясь о том, что слишком ослеплённый местью и ревностью… из-за нестерпимой боли испугался и в панике поспешил — брак был ошибкой. Он Аню не любил, даже не пытался, испытывал разве что симпатию как к красивой вещи, не более. Сергей серьёзно смотрел покрасневшими от слёз глазами, обещал развестись завтра же, если я соглашусь, отобрать у неё Филиппа и ко мне прийти навсегда. Со мной же остаться. И будет нас лишь двое. Навечно вместе. И не разлучит никто, а если потребуется, он пойдёт против всего мира. Морозов надрывно просил-просил-просил, умолял, неметафорично в ногах моих ползая, цепляясь за руки, целуя мои онемевшие в его хватке пальцы, а я ничего кроме жалости не испытывал. Огрубевшая сердцевина внутри в кои-то веки глухо молчала. Мои слова о том, что он дебил, причём в клинической степени — Сергей принял согласным кивком, взирая с раздувшейся до размеров Юпитера надеждой, а после — откровенно шокированно, когда оказался за дверью моей маленькой квартиры. На грязной лестничной площадке. Один. Он долбился в неё, пока соседи не вызвали милицию, обиженно молчал несколько долгих недель, но упорство, упрямство и странная сила была в его крови — приход свой повторил. К сожалению для него, внутри меня ничего не изменилось. Ему снова пришлось в сторону отойти. Наблюдать из тени, пока я упрямо сгорал в одиночестве. Из меня успела вытечь с горечью от их с Аней предательства вся наивность. До последней чёртовой капли. Сергей хотел, чтобы мне было больно? Забрать её, чтобы я не достался тогда никому? Получилось. Отношения меня интересовать вообще перестали. Затраханное работой, учёбой и бегом вперёд тело в ощущениях не нуждалось, мне было тупо не до этого. И если бы я и хотел, то быть лишь в ней внутри, остальные вызывали чувство брезгливости. Мстительным же никогда не был, искренне презирая таких, лишь с Морозовым система стабильно давала сбои. Однако мои идеалистичные взгляды не позволяли скатиться до подобного уровня. А время шло, тоска нарастала, Анна начала появляться рядом, бросая взгляды чересчур загадочные, слишком внимательные, явно замечая, что я лучше одет. Поблёскивают на запястье дорогие часы. Я сажусь в респектабельную машину, не хожу больше пешком, не ловлю у дороги карету такси. Разумеется, до Морозовых моему достатку было очень и очень далеко, но я упорно рвался вперёд и заработал все до последней копейки собственными руками и отлично умеющим, как оказалось, просчитывать разное мозгом. Меня оценили. Высоко, согласно заслугам. Проценты с крупных сделок казались первое время заоблачными, пусть и в рамках реально крутившихся сумм это были мелочи. Мне повезло. Хотя «трудолюбие» и «упорство» — не называют «везением» — так говорил генеральный директор, а потом очередную премию на мой счёт перечислял. Я же смирился с тем, насколько измазаны эти деньги, хотелось просто вырвать шанс у не щадящей меня никогда судьбы и вперёд двигаться. Гибли принципы. Установки. Усыхал внутри мальчик-идеалист, который мечтал помогать дельфинам. Я больше не горел бессмысленным альтруизмом, а жалеть, ценить, любить хотел лишь себя. Жизнь урок преподала щедрый, судьба суке вторила. Суками были обе. Мне повезло, в относительно раннем возрасте я стал первым в истории управляющим, которому не было ещё тридцати. Прошлый глава подразделения получил престижный пост в тридцать три. Мне же едва исполнилось двадцать пять. Я открыл свой счёт и начал более серьёзно копить, не собираясь разбрасываться настолько тяжело полученными деньгами, помня, каких усилий стоит заработать хотя бы что-то, решив сразу сколотить состояние, а после уже расслабиться и насладиться. А ещё памятники родителям достойные поставить. Лишь окончательно повзрослев, я понял, как тяжело им было меня тащить. Я оценить это сумел. Груз тяжёлых решений отца принять. Меня заметили. И я не знал, огорчаться или же радоваться, но отбоя от молодых красивых девушек не было, меня регулярно топили в ощущении, что я самый сочный стейк на сотни километров этих жадных и бесконечно голодающих ртов. И это было воистину омерзительно, то, как растущий доход становился магнитом, и ровно каждый корпоратив заканчивался попытками до меня домогаться. Они шептали, как я красив, что глаза сводят с ума, как и линия челюсти, чувственные губы и сексуальное тело. Я себя здраво даже не пытался оценивать, видя в зеркале что-то довольно симпатичное, но всё же посредственное. Дамочки так не считали, внимание как из рога изобилия сыпалось. Легче было уступать время от времени. И кому-то из них везло несколько десятков минут или ночей. Мы совершенно бесчувственно трахались на первой же подвернувшейся горизонтальной поверхности. После нескольких бокалов вина. Лишь под воздействием алкоголя что-то подобное становилось достаточно интересным. В остальное же время мне совершенно не хотелось ни за кем из них идти. Меня заметили. Аня, Анечка, Аннушка в том числе. Совсем уже не милая девочка, не молодая кошечка, а строптивая хищница, знающая себе цену. Созревшая. Набравшаяся стати и женственности, опыта. Расцвётшая с материнством, ставшая более насыщенной и терпкой. Её прекрасное лицо вдруг оказалось предельно близко, громкие слова о совершённой ошибке, о неумирающих чувствах, о том, что готова за мной идти, что устала смотреть, ведь внутри всё просит меня забрать и присвоить. Она шептала о том, каким красивым я стал, каким ослепительным настолько, что она не способна трезво мыслить. Она звала Сергея совершенно бесчувственным, холодным и отстранённым, цепко отслеживая мою на её слова реакцию. Сказала, что у него на уме лишь сын и работа. А я в глазах её видел, что она упорно о чём-то молчит. Но как же красиво стерва умела петь о любви, о том, как хорошо было в моих руках. Как она смертельно соскучилась. Аня умела соблазнительно говорить, умела быть нежной и убедительной, умела сводить с ума пристальным взглядом, плавностью линий своего потрясающего тела, она одурманила и запахом, и голосом, и прикосновениями, она оказалась на моих коленях, плавно раскачивающейся, вбирая глубоко в себя мой член и снова поднимая к вершинам знакомого рая. С ней секс был настолько вкусен, что я мгновенно почувствовал себя сытым и насыщенным. А её близость краски в мою бесцветную жизнь вернула. Я всегда ненавидел любовь мужчин, насилие и предательство. Но из-за неё поступился как минимум одним из трёх чёртовых принципов. Опрокидывая на гостиничные простыни, вбиваясь в желанное тело, как никогда сильно чувствовал себя сволочью, первоклассной сукой, но счастливой до одури. Мне было плевать, что она всё ещё замужем. Всё равно, что об этом Сергей подумает. Ему ничто не мешало определённым образом со мной поступить, я лишь отплатил разменной монетой. Да, низко. Да, подло. Да, я бы так никогда раньше не поступил. Но это ведь моя девочка, волшебный эльф с глубоким, распахнутым в стоне ртом, что научился за эти годы в себя член до самых яиц с невиданным наслаждением заглатывать. Мы трахались как безумные. Дни, ночи, в постели, в машине, она провожала меня до работы, встречая после и снова в страсти утопая. Она снова поглотила мою внимательность, изрешетила мозги, те сверкали зияющими дырами, она отравила и поработила. Я собой перестал быть. Но как же сильно я её любил. Как же, чёрт возьми, сильно зависел. Дышал ей. Бредил. И пусть перемены не заметил никто вокруг. Лишь Михаил просил её прогнать, заставить к сыну вернуться, отпустить, выставить, не питать надежд напрасных. Только нюанс был в том, что я её не удерживал, не звал, быть рядом не просил, она сама в мои руки шла. Он это понял, жалея внука, прискорбно отметил, что, видимо, некоторые вещи не изменить. А ему бы хотелось, в детали, однако, не посвятил, а хотелось бы знать всё заранее, быть может, я бы роковых ошибок не допустил… Меня заметили. Сергей. Естественно он, могло ли быть в принципе иначе? Появившись, он почти воодушевлённо, ведь нашёлся предлог, потребовал у Ани развод. С одним единственным условием — сын остаётся с ним. Анечке, моей душевной девочке, моему красивому сказочному эльфу, моей душе трепещущей плевать, что чистокровно сучьей… было всё равно. Она не моргнув и глазом в сомнении — размашисто поставила красивую подпись на заготовленном заранее документе. Хладнокровно отказалась и от мужа, и от ребёнка. С драматичным видом печальной жертвы судьбы — сбежала ко мне под бок обиженной кошкой греться, а я было поверил в её искренность, раскаяние и боль, но после её поступка в обратном слишком скоропостижно убедился. Душевная девочка бесследно погибла под личиной расчётливой суки. В объятиях Морозова, что не любил её даже близко, не возводил в абсолют, не поклонялся и не обожал всем сердцем, ей было плохо. Душа хотела феерии, страсти, а главное — быть чьим-то личным, неповторимым, самым прекрасным божеством. В Анечке росло ненасытное вечно голодное нечто. Алчное, жадное, эгоистичное, беспокойное, словно подчиняющий её демон. Или она сама этим самым демоном под личиной ангела была, сказать сложно. Но Аня проявила внезапно те черты своей личности, оголила незнакомые мне острые грани, те, что я раньше не рассмотрел, а теперь, поглощённый чувствами к ней, вопреки здравому смыслу и логике — отказаться не получалось. Отказаться от неё даже — вот такой насквозь грешной, безрассудной и безжалостной не мог — себя жалел. Не мазохист ведь добровольно лишаться доступного рая. Она нужна была мне, чтобы полной грудью дышать, думать о правильности не хотелось. Просто нужна была и точка. Вот так без логики. С сердцем отравленным, что в руках её оживало, заполнялась и чёрная дыра в раскуроченной груди. Анечка же, будучи лживой сукой, тут как правду не приукрашивай, краше она, как говорится, не станет — девочка где-то очень крупно накосячила. Зря я поверил ей. Судьба снова наказывала, жизнь ей помогала, уроки на голову градом сыпались, удары от шишек на лбу не заживали. Моя жадная, совсем теперь уж не девочка, успела на стороне пошалить, обрабатывая помимо меня ещё одну очень зубастую зверушку. Зверушка была более опытная, вмиг её раскусившая, слабые угрозы Ани боком начали вылезать всем. Нос свой любопытный дура всунула в то, во что в своём уме влезать тупо не стоило. А я узнал об этом случайно, и рассказал это мне Михаил, которого родная дочь в переделку впутала, крупно подставила и себя же погубила. Вариантов как действовать — попросту не было. Так бывает, когда ты с разгону влетаешь в трясину и сразу же по уши. Любое из телодвижений — погружает лишь всё больше и тянет ко дну, не позволяя спастись. Вот и ей не позволили. Михаил же откровенно сказал мне тогда, что выход у меня один, чтобы выкарабкаться и не пойти с ней на дно. Михаил шансы оценил трезво, сквозь боль и осознание, что дочери не в силах помочь, как бы не сражался за неё неразумную, он попытался вытолкнуть хотя бы меня. Не в последнюю очередь благодаря Шац на меня положил глаз генеральный, сука, директор целого концерна. Ему нужен был аналитик. Его дочери, что не любила совершенно мужчин, а с точностью до наоборот — женщин, муж. Меня обещали придушить как таракана, если откажусь, отирающаяся рядом проказа в лице Анечки загнала меня не метафорично в угол, из которого, в силу её проёба, мне было уже не выйти — ловушка захлопнулась. Закрыты оказались все самостоятельные пути, заруинено каждое достижение, и я сброшен с лестницы, что вела к долгожданному олимпу центра. Всё нивелировалось её поступком и моей связью с ней. Люди, с которыми она сыграла херовую шутку, попытавшись нажиться и к ним под бок подлезть, подобного не прощали. Опасность была и в том, что идиотка умудрилась ещё и пригрозить от моего имени. Которое, по факту, не имело особого веса. Да, я работал с важными людьми, с людьми, имеющими много власти в центре и за его границами, но проблема была в том, что тогда, ещё совершенно зелёный, я был практически никем — безымянным управляющим одного из сети банков. В разы проще было бы угрожать Морозовыми, только от неё они без раздумий отреклись. Поставив широким жестом крест и позволив судьбе наказать самонадеянную дуру. Анечка оказалась той ещё продажной тварью. Сильно просчиталась и, видимо, думала, что раз ко мне под бок прибежит, не закончив начатое, спрячется, от всего в якобы «прошлой жизни» откажется, что включало в себя и отказ от мужа с ребёнком, то её пронесёт. Не прокатило. Не пронесло. Сергей мог бы её со связями собственной семьи спасти, если бы постарался, забрать обратно неразумную, только тут встали в стойку его родители, потому что сук-перебежчиц ненавидят не менее крыс. За подобное нужно платить. Анечка оказалась ещё и беременна, что получилось совершенно случайно, отцовство предстояло ещё установить, ибо после всего что она натворила, сама мысль растить от неё ребёнка и не факт, что моего, чувств, по крайней мере, положительных, не вызывало совсем. По совету Михаила, а с ним я неожиданно сильно сблизился на фоне происходящего, я согласился на предложенную отцом Инессы сделку. Шац говорил, что это хороший вариант, жена будет по факту практически формальностью, это даст мне толчок и спонсорство, я смогу шагнуть вперёд, особенно если учесть что остаюсь с развороченной сукой-любовью грудью. С родным моим… но нелюбимым ребёнком, у которого глаза как у матери и белокурые локоны. С лесбиянкой-женой, которая старше меня на семь с половиной лет, и в прочной клетке из чужих решений. Меня в угол загнали как животное. Там же оставили. Сытым. В тепле. Но униженным. Я остался со своими достижениями. Довольный тесть подарил мне мой первый завод, поощрив желание развиваться в фармакологии, по-прежнему помогая ему с аналитикой. Медленно, по кирпичикам я начал выстраивать хоть что-то, что от меня внутри осталось, раз уж не удалось с дельфинами, я всё ещё мог хотя бы кому-то помочь. Не животным — людям. Не точечно — глобально. Идеалист поднял свою опущенную голову, начав сквозь скорбь копошиться в груди. Мне дали билет, своего рода трамплин в будущее, тесть подталкивал в спину, спонсировал разработки, прекрасно зная, что у меня есть несколько счетов и деньги я продолжаю открыто копить. Тесть не останавливал, признаваясь, что уважает больше родной дочери. Только чувств он во мне не вызывал никаких. Ноль целых дружеских, ноль целых сыновьих, на его все девяносто отеческих. Со мной так часто многие были суками, что в конечном итоге сукой пришлось и мне стать. Аня ушла молодой и красивой, в якобы аварии, правду знали лишь свои. Михаил ушёл в подполье, снедаемый скорбью, но меня ни в чём не винил. Сергей же в очередной раз вернулся. Просил прощения, даже искренне. Признался серьёзно, хмурясь, как будто сами слова его оплавляют как кислотой, что безумно скучает и без меня пусто. А потом всё испортил фальшью, потому что ненатурально каялся, что не ценил, не поступил бы так теперь, обещал подойти ко всему с холодной головой и исправиться. Посочувствовал моей потере, словно Аня не была несколько лет его женой, он пытался быть откровенным и искренним, только вот сука на дне его глаз истошно орала: это ложь. Его жалость по поводу смерти соперницы, что своровала моё сердце. Его покаяние в совершённом предательстве. Его якобы работа над ошибками. Он поступил бы так снова — отобрал её у меня, потому что не смог бы смириться и просто смотреть. Это истина была очевиднее некуда. Как бы он не пытался её от меня скрыть. Сергей всегда был проницательным, удивительно, но с годами я стал таким же. Он видел мою реакцию без слов, я читал его как раскрытую книгу большую часть времени. Время ускорилось. Морозов начал угарным газом в мою жизнь просачиваться. Снова. Совместные проекты и разработки, своевременная поддержка. Взаимная. Исцеляющее, забытое мной внимание, долгие звонки, его скорбь по отцу, принятие в руки бизнеса, сложности… И вот утерянная близость аномально крепла, нелюбимая жена рядом толкала меня к нему, золотая клетка в которую я угодил, её толстые негнущиеся прутья и крепкий ошейник с длинным, но поводком напрягали и хотелось протеста. Протестовало совершенно всё внутри. С ним. Святослав рос. Инесса заводила по любовнице каждые пару недель, не особо скрываясь, презрительно звала меня пиявкой, что сосёт деньги её отца, насмехалась над тем, что я купленный мальчик, что сын мой растёт убогим, а это все моя кровь и той продажной шлюхи. Инесса подсаживаться умудрялась то на седативные, то на антидепрессанты, то на запрещённые препараты. Разбираться с этим я оставил её отцу с его же ответственностью. Меня волновало лишь то, как растёт сын. Особенно понимая, что будет он у нас единственным, ведь жена даже для деторождения была неприспособленной. Не разумом даже или нежеланием — телом. А избавиться от неё или плодить от суррогатных матерей, я не видел смысла. И молодым ещё был, и тесть противился, и не горело, сын же рос. Рос сытым, хорошо одетым и с душевной нянькой, что мать заменила, внешне в порядке, в голову к ребёнку влезать я не хотел, с трудом терпя поблизости, пусть и понимая, что вины его здесь нет ни грамма. Только уязвлённому нутру кто объяснит? Если оно перемолото в фарш было не единожды? Его матерью, в том числе. Ещё и похожим ведь рос, удивительно напоминающим её в мелочах, а меня вело как дебила и от боли скулило внутри. Я наблюдать приказал себе издалека, чтобы не начать его ненавидеть, такого похожего внешне на Аню, только чувств подобных в свою сторону не заслуживающий. Я терпеть себя заставлял, свыкаться, адаптироваться, прорабатывать эту тему внутри, поддавшись на уговоры, с Сергеем даже начал ходить к психологу. Я молчал на претензии Инессы, закрывал глаза на её выходки, игнорировал мелкие уколы, понимая что в ней неудовлетворённость горит и ровно такая же, как у меня, обида, разве что люди, к которым мы это испытываем, разные, а друг другу всё ещё чужими остаёмся. Моя фамилия рядом с её именем не значила вообще ничего. Что до, что после свадьбы ближе мы не стали. Становиться и не стремились, отыгрывать прописанную нам роль было слишком легко и ненапряжно. Меня интересовала лишь работа. Её — относительная свобода и ослабленный контроль. Мне было достаточно того, как сильно счета мои всего за несколько лет распухли, лаборатории строились независимыми и принадлежащими целиком мне юридически. Пока жена просирала свою жизнь и игралась, я влияние наращивал. Пока она лизала как кошка чужие дырки, я со вздёрнутым подбородком, выпрямив спину, чувствуя рядом поддержку Сергея, шёл вперёд. Святослав рос. Святослав становился так сильно похож на Аню, что у меня кололо в груди. Просто запредельно зашкаливало ощущение беспомощной скорби. Невыносимо. Неописуемо. Очень для меня болезненно и разрушительно, но любовь, наплевав на предательство, продажность, сволочизм и бесчувствие объекта, к которому вспыхнула, продолжала жить, даже когда Аннушка стала кормом червей. Работа спасала. Спасал Морозов, что снова звал «выпить». Стабильно. Не жалея на призыв сил. И когда-то, много лет подряд, глядя в его куда более открытые, более насыщенные чувствами и эмоциями глаза, более юные и горящие, не такие отчаянные и холодные, я отказывал. Однако ближе к тридцати отказывать перестал совсем. И период в несколько лет до моих полных тридцати пяти мы так много всего успели попробовать, находясь в возведённых мной чётких рамках, что я не смогу всего и припомнить. Мне не приходилось больше говорить о том, что я ничего наутро не помню. Я помнил. Никогда первым не приходил, не звал, не касался, не тянулся за поцелуем. Но я позволял ему всё, чтобы он ни творил. Брать, клеймить, касаться, захватывать территорию моих будней, вклиниваясь вообще во всё, во что только способен был. И Сергея было много. Слишком много. Мне начинало казаться, что на мне несмываемо висит шлейф его запаха. Кожа впитала. Рецепторы в себя вобрали его вкус. Тело перестало мне принадлежать, я стремительно терялся в этой пучине, куда Сергей меня заманил, обволакивая, окружая, напитывая собой. И дело было далеко не в сексе, пусть того и было даже чрезмерно много. Дело было в его зацикленности на мелочах, он заботой практически душил, восполняя пробелы, так старался показать, что нам может быть нереально хорошо, что в гонке за идеалом, нарисованным в его голове, сильно перебарщивал. В те годы мы успели выяснить многое, прекратить давать происходящему название, не рисовать чётких рамок, просто расслабиться. Только всё же один-единственный разговор между нами прозрачной мембраной повис. Я так и не понял, почему Аня вдруг начала метаться и легла под меня после нескольких лет брака с Сергеем, имея по факту практически всё? Почему после выглядящей спокойной семейной жизни, пусть муж её и не боготворил, пусть и не поклонялся её красоте и стати, вдруг бросилась с головой в сложные игры, что не сумела вывезти? Что так задело её, что за хитрые планы она начала строить, была ли у поступка мотивация, что оказалось толчком к тому, что она побежала ребёнка родить и выглядела почти раскаявшейся к концу беременности? Сожалела о том, что нельзя ничего исправить, вела долгие разговоры о том, какой могла бы быть её жизнь, не выскочи она по залету замуж за Морозова. Интересно, что бы с нами было, где бы мы были и были бы вообще вместе или нет? Она рассуждала о том, как изменился я с годами, как окреп, сталью налилась осанка, холодом взгляд. Я был тёплым, улыбчивым и добрым подростком, но стал безумно красивым мужчиной, которого хотелось в своих руках или просто рядом иметь. Она с улыбкой говорила, что красивое должно быть рядом с красивым, а мы в отражении зеркала были прекрасной мечтой. Идеальной. Аня перед смертью была откровеннее, чем когда-либо при жизни. Я не знал, можно ли верить её словам о любви, но девочка, оглаживая живот, говорила, что нашего ребёнка она бы и правда хотела. Что прожить со мной жизнь стало бы подарком, что чувства были правдивыми когда-то рядом с художественной школой. И все имеют право на ошибку, лишь ей никто ошибку простить не захотел. Я Анне тогда сказал, что она заигралась, а у поступков последствия есть. Ведь игры тем и опасны, они способны убить, её и убили. Её уход тогда дал мне понимание, что любовь, красота, многое не значат вообще ничего против грубой силы и власти. А глупые девочки ломаются, словно куклы, под весом амбиций, несбыточных мечтаний или в руках откровенных монстров. Я спросил тогда у Сергея, что случилось, почему Аня ко мне побежала? Почему от него откреститься хотела? Почему в глазах её горела обида помимо неудовлетворённости и разочарования? Что он ей сказал, показал или сотворил? То, что не поднимал руку, я был стопроцентно уверен. Ответ оказался пиздец прозаичен. Помимо её алчности, помимо завышенных запросов, ненужного авантюризма и эгоистичности, она ещё и… — Аня узнала о моей к тебе любви, — выдохнул вместе с дымом Морозов, когда в его бокале почти закончилось вино. Раскинувшись на широком диване рядом со мной и вот так прилипнув голым плечом к моему плечу, его потянуло на очередную откровенность. — В ней было столько гордости, что она не смогла простить мне того, что я утащил её под венец и якобы угробил её жизнь с какими-то там особыми амбициями и ожиданиями, только чтобы отомстить тебе за то, что она в твоё сердце сумела пробраться. Женщины, как показала практика, особенно обидчивы, когда любят не их и даже этого не скрывают. Она обещала отобрать тебя в ответ, перекрыть мне дорогу обратно, никогда больше к тебе не подпустить. Звала бессердечным извращённым монстром, морщила своё красивое лицо, брезгливо называя пидарасом и грозясь рассказать тем, кому подобное знать не следует. Собственно, этим она, когда ей хвост прищемили, и апеллировала. Правда, дуре не поверил никто. Это звучало настолько жалко и глупо, отчаянно, что в лживости её утверждения были уверены все без исключения. Ну, какой же из меня пидор, Лёнь? — Кривоватая усмешка разрезает его губы неровным росчерком, глаза блестят неуместным весельем, он не хочет об этом говорить. Говорить из-за моей просьбы приходится. Что в очередной раз доказывало, какую ошеломительную над ним власть я имел. Власть, которой почему-то никогда не стремился пользоваться. — Я же примерный семьянин долгие годы и ровно так же примерно перетрахал кучу элитных шлюх в наших дорогих борделях, там меня разве что ленивый не видел. Откуда им знать, что потому спокойно, как перчатки, и менял их, что всегда без исключений любил лишь тебя. Чёртовы годы. Мелькали лица, одни сменялись другими, но внутри только ты. Один лишь ты, как пробрался в грудину, так там с комфортом разместившись и остался. — Ты дебил, Серёга, — всё, что получилось выдохнуть. Понимая, что Аня пришла ко мне, чтобы теперь отомстить уже ему. Ведь меня он любил, а она забрать попыталась, причинить боль, показать свою важность и, не накосячь на стороне, всё получилось бы. Только дура просчиталась. А я почувствовал себя вконец ведомым и как грёбаный гандон использованным ими обоими. Только если Анне уже было нечего прощать, тут как говорится — бог простит. То Сергею я всё списал авансом на будущее, понимая, что годы идут, а ближе него я никого так и не подпустил. Даже не попытался. Мимолётно мелькали лица, переговоры, беседы ни о чём, светские улыбки, признательность, секс. Только вот никакой близости. Он выкурил из моей жизни излишек общения с лёгкостью. Он всех выдворил. Он собой произвёл полный захват территории. Он заставил с этим смириться, потому что жизнь показывала мне раз за разом — я выбора в этом вопросе не имею. Решают они, они же рассчитывают многообразие и добавляют оттенки обе. Судьба и жизнь — грёбаные суки. Сергей у них явно был главным приспешником, сговорившись когда-то очень давно, вероятно, душой заплатив, будто дьяволу. А после разговора Сергей снова вспоминал о дельфинах, зная прекрасно, что он единственный, кому я о них подолгу и крайне искренне говорил. А после он меня к ним в очередной раз отвёз, снова слишком неожиданно, поздним вечером жаркого июля очень убедительно и ласково попросил сесть в вертолет, а когда мы оказались рядом с берегом в Турции, показал на мелькающие блестящие спины, а я завороженно смотрел на них, не в силах сдержать улыбки. Пока Сергей смотрел на меня, прямо, пристально, купая в нескрываемых чувствах. Он всегда так делал. Он всегда был рядом. Он заполнил всё. Пусть я ничего кроме тела и не давал ему взамен. Он знал самое сокровенное. Он не мог от меня уйти. Я же прогонять не пытался. И вот мы снова откатываемся к началу этой безумно долгой, болезненной, мучительной, истязавшей нас истории. Я отказываюсь от его приглашения «выпить». Мы прекрасно сделали это пару недель назад в день его рождения, когда он не оставил мне шанса улизнуть — с работы выкрав. А после укладываясь между моих ног на диване, расстёгивая губами на рубашке скользкие жемчужные пуговицы. И глядя в глаза, предлагал мне впервые не только бутылку коллекционного виски или совместный отдых, которых было десятки в разных странах на выбор. Не какой-нибудь пафосный приём или очередную идею, что мы могли бы воплотить, выгодно вложившись и сплетаясь друг с другом не только телами, но и бизнесом, всё плотнее зашнуровывая этот корсет странных отношений. Он предлагал себя целиком. Крутя огромное кольцо в бархатной коробке. Он умолял взглядом наконец-то позволить это нам, наконец-то открыть себя миру, наконец-то вдвоём в одну ногу ступить на тропу подбирающейся не «старости», а «зрелости», потому что секса Сергею стало критически мало, он устал за мной бесконечно гнаться с хуем наперевес, как любил выражаться. Ему стукнуло пятьдесят три, в нём заиграло желание меня окольцевать и навсегда застолбить, называть по утрам мужем, таскать мне свежесваренный кофе и купить двух породистых собак или вообще усыновить ребёнка или родить от суррогатной матери своего, взять и смешать собственную сперму. А я смотрел на него, не пытаясь перебивать или спорить — слушая. Поняв, что он носит в себе это слишком давно и до мелочей всё продумал, вероятнее всего, даже подготовил, стоит лишь ответить согласием — и не пройдёт и пары-тройки дней, как я буду со штампом в паспорте, где его имя с фамилией украсит графу «других отметок». Соседствуя с двойным с именем Инессы. Он устал ждать подходящего случая. Ему не терпится вместе состариться, и без того ведь всю чёртову жизнь провели бок о бок, с небольшими в рамках прожитых лет перерывами. Сергей понимал, что его слова о том, что пора позволить себе побыть вместе счастливыми, на меня не подействуют. Я знаю его сорок лет, меня ничем уже не удивить, нет смысла даже пытаться. Я все его игры давно изучил, все его ходы, каждую тактику, я наперёд предугадаю ровно каждое слово. И я благодарен, сильно благодарен ему за многое. Он когда-то меня выходил, вытаскивал и от смерти отбивался, спиной закрывая, побледневший, посеревший, измотанный сам анализы мои отвозил, когда придушила онкология. Он ходил в церковь молиться. Сергей. В церковь. Сказал бы кто, я бы в лицо рассмеялся. Но этот эгоистичный человек всю чёртову жизнь идёт бок о бок, с тех самых первых подаренных кроссовок. И я его безумно сильно ценю, он стал мне родным, стал частью меня, но не любимым в том самом смысле, он сердце моё окончательно так и не покорил. Как бы я не пытался принять это внутри себя — интерес к мужчине, так окончательно и не смог. Он целует меня, я сплетаюсь с ним языком, я чувствую, как просыпается желание, как накатывает возбуждение, мне приятно, мне очень приятно, а когда всё заканчивается — хочется отмыться. Я кончаю с его членом внутри, двигаясь его толчкам навстречу, прогибаясь и принимая, наслаждаясь взаимной дрожью, напитываюсь его эмоциями и удовольствием, но испытываю омерзительную пустоту в душе, которой замещаю неправильность и отторжение. Мне хорошо, а после становится почти невыносимо. Я себя к этому приучил, я к нему привык, я бы никогда и ни при каких условиях не подпустил бы к себе другого мужчину, одна лишь мысль вызывает тошноту. Я много обсуждал с психологом вопросы бисексуальности, отцовства, однополого секса, многого. Но так и не понял этой аномалии. Я таким могу быть лишь с ним. Лишь за закрытыми дверями, храня нашим общим секретом. Мы прошли безумно сложные периоды вместе. Наркозависимость Филиппа, его открывшуюся нетрадиционную ориентацию, а после — инвалидность. Мы прошли и через принятие ориентации Свята мной. То, как меня носило, а Сергей просто сидел рядом и смеялся с невиданной горечью, называя судьбу самой откровенной сукой, потому что смогла нам обоим отомстить. Он сказал, что это так меня наказали, буквально ткнув лицом в то, что я в себе всю жизнь гнобил и так и не принял. Он смеялся до слёз едва ли не в истерике, а после долго молчал, потому что лишь у нас подобное могло произойти, чтобы его любимый первенец от Анны и мой единственный сын от неё же… оказались геями. Оба. Мы прошли через столько всего. Мы срослись почти как сиамские, у кого в центре не спроси, ровно каждый ответ будет о том, что Морозов и Басов — некровные братья и со школьной парты. Всегда шли по жизни вместе, но никто не знает оттенков той связи, что установилась в далёкие шестнадцать, и её так никто и не сумел окончательно разрубить. Я пытался, Анна пыталась, жизнь растаскивала и снова бросала друг к другу. Я никогда не признаюсь, что спать с ним приятнее, чем с каждой из шлюх. Никогда не скажу о том, что наутро я помню каждое его касание и втайне люблю эти чуткие, знающие моё тело пальцы. Но не его всего целиком. Не так, как ему бы хотелось. Не настолько сильно, как он. А обманывать не хочу. Именно ему врать о том, что наконец сдался, будет почти омерзительно. И записка вместе с «Лексусом» вызывает лишь постную улыбку и покачивание головой. Неисправим. Не то чтобы я сильно пытался. Что-то есть в его несломленной тяге и сучести. В этом весь Сергей. Однако сегодня мои мысли занимает отнюдь не Морозов и его очередной ненужный подарок или слова, что набили оскомину и не отличаются из года в год оригинальностью. Пусть и исчезло ощущение, что когда он получит меня себе целиком, наконец успокоится. Не сможет он, сожрёт, обглодает, будет внутри носить обезумевшим животным, неизлечимым. Всегда рядом, гони — не гони. Неисправим. Отзванивается ближе к обеду. Сам. Так и лучится привычной язвительностью. — Ну что, всё пробил? — Ядом насквозь пропитан, даром стрельцом родился, выпускает свои отравленные стрелы слишком прицельно. Обиделся, каждая нотка его интонации об этом говорит. — Ещё не успел, хочешь помочь? — тон в тон отбиваю. Разумеется, про Белокопытову я уже всё запросил, обещали подробный отчёт к вечеру. Он это знает, у нас источник всегда один. Зачем лично спрашивает? Чтобы показать, как сильно его это задевает. Вызвать у меня угрызения совести. И они могли бы быть. Если бы та не сдохла в судорогах слишком давно. Он сам её помогал прибить. — А то я смотрю, что практически на пенсии тебе становится слишком скучно, может… тогда старому другу подсобишь? Вдвоём будет куда проще разобраться в хитросплетениях судьбы. Как думаешь? За бутылочкой вина в моём ресторане, чтобы у тебя не появилось мысли снова ко мне в штаны залезть. К яду его у меня иммунитет, только внутри столько скопилось, что с лёгкостью могу отбиваться его же стрелами в ответ. Иначе давно бы друг друга прикончили. Жизнь наказывала вместе с судьбой-сукой, пришлось адаптироваться в срочном порядке. Иначе никак. Но на слова, что стопроцентно зацепили за живое, он ничего отвечать не спешит. Щёлкает зажигалкой, шумит в динамике его громкий выдох, пока наслаждается первой затяжкой, явно продумывает, что ответить, помочь или в сторону отойти. Только от помощи его периодически становится лишь хуже, но я прекрасно понимаю, что игнорировать его — подтолкнуть к действиям, которые в сотне случаев из ста мне не понравятся. Белокопытова Людмила Арсеньевна в девичестве была Людмила Тревога. И я бы удивился её фамилии, наверное, даже меньше, если бы та, словно поиздевавшись, была Дельфин. Но нет, вполне себе под стать той рефлексии, которой меня кроет, Людочка у нас вызывает тревогу в моей стылой и недвижимой, как стоячая вода, душе. Я смотрю на чёртовы буквы, смакую каждый звук, и неожиданно тишину комнаты разрезает моё неоправданное веселье, что вырывается почти истеричным смехом. Жизнь снова наказывает. Или делает слабую попытку пошутить. Сталкивает с девочкой, которая кромсает одним лишь фактом своего существования. Шац была «сокровищем». А Людмила у нас «тревога». Сигнальный огонь, предупреждение, мерцающий алым индикатор, что предостерегает о последствиях. Только они уже наступили, пусть ещё не произошло вообще ничего. Но я ведь прекрасно знаю, чем это для меня закончится. Она одним взглядом разбудила десятки лет спавшее внутри чувство, она перевернула там всё, срывая паутину, сметая пыль, ломая замки, за которыми чувства и эмоции были заперты. Ей за считанные минуты удалось то, что не смог сделать за сорок лет мытарств Сергей. Несправедливо? Абсолютно. Только в чём здесь меня можно обвинить? Я не пытался ему лгать, и ровно так же делать этого не собираюсь. Жалость ему не нужна, мне не нужна семья однополая. Всё проще простого. Жизнь снова ставит в неудобную позу. Сгибает, не спрашивая моего на то согласия. Как будто бы раньше было иначе… Семья у неё самая типичная. Живые родители, здоровые и работающие по сей день. Мать всю жизнь провела за швейной машинкой на фабрике. Отец там же инженер. Единственный ребёнок, у любящих её всем своим существом родителей. Красивые фото с вполне искренними и тёплыми улыбками об этом прекрасно говорят. Держат двух спаниелей и кошку. Живут в совершенно оторванном от страстей, в которых я кручусь ежедневно, мире. Та самая прослойка общества, с теми самыми людьми, которых принято звать «простыми». Не избалованные, не пресыщенные благами, они выбрали своё место однажды, они там же и продолжают жить. Без амбиций, особых стремлений и грандиозных планов. И судя по всему, Люда была и остаётся ребенком желанным, долгожданным и выращенным в любви. Только это не говорит мне ничего ровным счётом. Как будто родительская любовь способна хоть какие-то ценности в человека вложить. Сергея вон тоже любили, а выросла сука на редкость ядовитая. Анечку отец на руках носил, мачеха пылинки сдувала, что не помешало ей стать исключительной… ну тут уж о покойных или хорошо, или никак. Поэтому влияние воспитания, среды обитания и прочего я считаю переоценённым. Если не заложено чего-то определённого у человека внутри, оно так просто там не появится. С некоторыми чертами нужно именно родиться. Ведь прежде чем с тобой начнёт играться сука-жизнь, с первого вдоха за тебя всё решает сука-судьба. И чаще всего, заложенную изначально программу невозможно даже минимально изменить. Но ты можешь пытаться, постоянного выказывать сопротивление и смотреть на то, как всё скатывается в пропасть. С родителями в случае с Белокопытовой, которая Тревога, всё совершенно понятно и не вызывает даже минимального интереса. Училась она хорошо, пусть и не отлично. Школа без золотой медали, дальше не красный диплом. Помогала матери, подрабатывала волонтером в приюте с животными. Какое-то время числилась сиделкой у бабки по отцовской линии. Старуха оставила ей маленькую квартиру в наследство за это. Влюбилась студенткой, вышла замуж после выпуска, в браке с ублюдком живёт уже почти четыре года. На момент их встречи он был никем, ничем и звали его никак. Кому подлизал — здесь вообще очевиднее некуда, то, что пробился, бегая у крупной рыбки на побегушках, чести ему не делает. Но не мне его судить. Карабкаемся мы все как получается, главное ведь — достигнутая цель, а не использованные средства. Примечательного в жизни Людмилы ничего нет. Ни детей, ни братьев или сестёр, ни каких-либо косяков у кого-то из родни. Чистая, обычная, среднестатистическая семья. Как так вышло, что такой бриллиант у них родился, вопрос интересный. Внешне она не похожа ни на отца, ни на мать, разве что самую малость чертами, и то… если пытаться притянуть сходства за уши. Но девочка им родная, анализы ДНК лежат перед моими глазами, зачем они были сделаны… меня интересует мало, устроить при желании повторный тест я с лёгкостью смогу. Понять бы, надо ли вообще в жизнь её влезать. Стоит ли? Стоит. Спустя несколько дней мой лимузин подъезжает к небольшому магазину в не самом удачном районе. Текстиль, трикотаж, синтетика. Постельное бельё, пижамы, шторы, огромное разнообразие вещей ручной работы. Вероятнее всего, она работает в сцепке с матерью, то ли решив им помочь, то ли уйдя в то, с чем с детства сталкивается, разбирается и привыкла. Я замечаю её за прилавком сразу же, пусть она здесь и не одна находится. Волосы собраны в пучок, водолазка самая простая и джинсы с короткой меховой жилеткой. Удобные ботинки, минимум косметики и приветственная улыбка, отработанная до автоматизма. Которая сползает, стоит лишь ей увидеть меня. Испугался бы я, увидев более чем известную фигуру на арене города в местечке, где той совершенно нет причин появляться? Нет. Но это я. А вот будучи на её месте, мне стало бы не по себе, ибо такие акулы, как я, в мелкую тихую заводь не заплывают. Делать мне здесь нечего. Разве что найду что-то из неотложных дел, которые, чаще всего, принесут кому-то огромные проблемы. Вероятнее всего, неразрешимые. — Добрый день, — галантность моё второе имя, за десятки лет в сложном бизнесе, где требуется уметь лицедействовать и играть, создать себе определённый образ проще простого. Не пришлось даже слишком сильно стараться. Умения мне сейчас и помогают, паника не накрывает с головой, контакт глаз установить получается, маску удерживать тоже. Но во взгляде её я тону, причём абсолютно осознанно, ни разу не беспомощно. Впитываю непонимание на дне сине-серых озёр, наслаждаюсь трепетом длинных тёмных ресниц, мягким изломом бровей и розовыми, надеюсь, по вкусу клубничными зефирными губами. Потрясающая. Ещё более красивая, чем в том простом платье. Стоит напротив, сжав собственные пальцы в ладони, смотрит настороженно, оглядывается с лёгкой тревогой и выходит из-за прилавка. Нервная почему-то. Растерянная отчего-то. И ведь не изображает из себя ничего, другая прогнулась бы в пояснице и попыталась выглядеть аппетитнее, понимая, чем знакомство со мной в долгоиграющей перспективе может грозить. Но не она. И подкупает со старта. Приковывает. Я неотрывно за ней слежу, чувствуя себя и вправду акулой, что запах крови почувствовала. Голова вслед за её фигурой поворачивается, глаза на ней лежат как приклеенные. Кажется, я даже ни разу не моргнул. Не хочется. — Добрый день, Леонид Васильевич, стесняюсь спросить, что вам могло потребоваться в месте, подобном этому? — аккуратно, очень мягко, но нейтрально звучит её голос. А по коже моей проходится лаской. Музыка… Те самые завораживающие вкрадчивые нотки без наигранной томности. Бархат. Тёплый. Чувственный, как и линия её челюсти. Оттенок молочной кожи. И красивые ровные ногти с чуть поблёскивающим прозрачным лаком. Божественна. К её ногам мгновенно хочется бросить тысячи самых дорогих, самых невероятных и редких цветов. Вокруг неё хочется возводить дворцы, под её стопами стелить самые мягкие ковры. На руках носить, чтобы земли не касалась. Такие, как она — оружие не массового, а точечного поражения. Со сверхточной системой наведения. У меня встреча через сорок минут, мне нужно быть в главном офисе, и без пробок, а ведь обеденное время и они неизбежны, я успеваю впритык. Но стою как на привязи, мне ответить ей попросту нечего. Что мне сказать? Хотел вас увидеть, Людмила? Какое я имею право в жизнь её вклиниваться? — Мне показалось, на праздничном вечере вы были непозволительно грустны, Людмила, — лишнее. А глаза её чуть шире становятся. — Вы запомнили моё имя. — Конечно же, я запомнил, не смог бы забыть, даже если бы упорно старался. Забыть не получается ни на минуту уже несколько дней. Все мысли, совершенно все до единой кружат хороводом и насмехаются. Её девичья фамилия себя оправдывает целиком. Она вызывает перманентную тревогу. И прекращаться это состояние взбудораженности всей нервной системы — разом не планирует. Чувства тоже в разнос идут и сбивают с толку. — Вас сложно забыть. — Я так отвык дарить кому-то искреннюю улыбку, что мне кажется, моё лицо сейчас выглядит карикатурно. Возможно, даже пугающе. Иначе как объяснить её реакцию? Чем больше я пытаюсь Людмилу расположить на диалог, тем сильнее она хмурится и отстраняется. — Мне сказали, что у вас есть отличные кухонные полотенца, — решаю сбоку зайти, давить на неё кажется лишним, и без того, когда она тянется выбившуюся прядь за ухо заложить, я отмечаю тени на запястье, и внутри всё тёмной дымкой становится подёрнутым. Ублюдка, что зовется её мужем? хочется попросту прибить. Медленно. Очень мучительно. Изощрённо. Чтобы ровно каждую секунду своих мучений он прекрасно запомнил. Я слишком давно не тот мальчик-пацифист, что ненавидит насилие. Жизнь доходчиво объяснила, что чаще всего стоит бить. На опережение. Порой не просто бить — убивать. Я не смог когда-то дельфинов спасти. Возможно, спасти Люду от гнёта долбоёба поблизости… выйдет. — Полотенца? — Растерянная, оттого ещё более ослепительная, а улыбка моя становится шире. — Вы и правда приехали, чтобы их купить в разгар рабочего дня? — Я и правда приехал. Покажете? — Прикусывает губу мимолётно и разворачивается, вероятно, приглашая за ней следовать, а я даю отмашку охране, что на входе стоит, чтобы не путались под ногами. — Расцветка? Размер? Количество? У нас есть красивые наборы, там ещё и скатерти. Вам нужны декоративные, в качестве украшения или хорошо впитывающие влагу? — Осекается под моим взглядом, а я хотел бы смотреть менее пристально, но не могу. Не получается. Маниакально впитываю гибкость фигуры, пластику движений, изящество жестов. И чувствую этот одурманивающий запах роз, сливок и самую малость сладость ванили. Она пахнет как потрясающе вкусный гель для душа, йогурт и нежность. Ей хочется обмазаться, её хочется выпить. Господи… За что меня снова наказывает? Зачем к закату жизни накрыть решило словно куполом? Я же решил, что давно отмучился и потрясений ждать неоткуда. И вот теперь. Дурость редкостная, а не отказаться. Не сбежать. Бежать нет сил. — Почему вы так смотрите? — тише звучит. — Мне нужны все. — Все? — Насколько же глупо я в её глазах сейчас выгляжу, раз она смотрит, словно увидела пришествие Мессии на грешную Землю. То ли дар речи потеряв, то ли совершенно не понимая происходящего. — И что вы с ними собираетесь сделать? —интересуется, но без скепсиса и прочего. Искренне, недоверчиво. — Я собираюсь их купить, Людмила. — Все полотенца, что есть на витрине? — Я могу купить целиком магазин вместе с улицей, если сильно захочется. Весь этот квартал. О чём не стоит вслух говорить, она это и без того понимает. — И те, что на складе, — киваю всё с той же тенью улыбки, внимательно за выражением её лица следя, — сколько это займёт времени? Боюсь, что я могу опоздать на важную встречу, можно ли вечером за всем заехать? До какого времени ваш магазин открыт? — До девяти, — отвечает растерянно, оглядывается на витрины, вероятно, прикидывая, сколько потребуется проделать работы, чтобы упаковать товар. — Оплата после получения товара, — протестующе вытягивает руку, а я впиваюсь взглядом в её раскрытую ладонь. Светлую, стопроцентно прохладную и мягкую. Розоватую как лапка котёнка. И столько нежности готово выплеснуться, что я себя едва сдерживаю. Она же младше меня вдвое. Одногодка Святослава. Милая, славная, необыкновенная, какого чёрта меня сюда принесло в жизнь её вмешиваться? Кто бы ответил. — Как скажете. — Ловлю её руку, чувствую, как вздрагивает. И вправду бархатная, мягкая и ледяная, чуть подрагивающая. Касаюсь губами внешней стороны ладони, замечаю ненавистные тени на запястье. Готовый взглядом их стереть, стереть бы ещё и поцелуем, но не стоит перебарщивать и пугать её. — До вечера, Людмила, надеюсь, что ваш день будет приятным и насыщенным, — плавно отпускаю пальцы. Она же застыла, окаменев, и вырываться не пытается. — До вечера, Леонид Васильевич, — вежливо отвечает, а я стремительно отворачиваюсь, жестом охрану подзывая и показывая, что мы уходим. Каблуки моих туфель чечёткой отстукивают ритм, в висках пульс стучит ещё громче. Полы пальто развеваются. Отросшая чёлка выбивается из строгой укладки и в такт движению колышется, щекочет, только перед глазами всё рябит от эмоций, мне на чёртовы волосы совершенно всё равно. Невероятной силы влияние имеет эта девочка, ничего мне не дав и толком не сделав. Я себя вибрирующим, наэлектризованным и слишком нервным чувствую. Мысли разбегаются, стоило бы пересмотреть по дороге бумаги, в конце концов впереди крупнейшая сделка по приобретению нескольких участков земли. Прилетели из Калифорнии представители. Если всё получится, я сорву огромный куш и смогу сделать вклад в будущее. Земля нужна всегда. Чем её больше, тем выше шанс, что очередное расширение будет удачным и выстрелит. Расширение влияния — вещь полезная, на месте опасно останавливаться. Ровно каждый, кто крутится в бизнесе, знает, пока ты двигаешься, пока бежишь в своём колесе, всё работает. Стоит лишь осесть и остановиться, настанет момент, когда показная стабильность обернётся потерями. Тех, кто расслабленно почивает на лаврах, слишком легко загнать в угол, потому что они угрозы не видят, считая, что если сидят на самом верху, с низов никто не попытается скинуть. Наивно. День пролетает стремительно. Сделка отложена, рассмотрение предложений со всех имеющихся сторон продолжается. Мне нужно найти рычаг давления, дёрнуть за ниточки и выбить желаемое. При этом не теряя деньги, а значит — цену не повышая. Бездумно перебивать чужую ставку я никогда не спешу. Порой подобное вложение себя попросту не окупит. И проще отступить. День пролетает, я у дверей её магазинчика снова оказываюсь. В аккуратных коробках, обмотанных скотчем, лежит мой заказ. Полотенца, которые мне ни к чёрту, но отказаться теперь не могу. Воспользовавшись заминкой, пока мои ребята их в багажник укладывают, расплачиваюсь, снова глазами к ней прилипая. — Это происходит на регулярной основе? — На запястье её киваю, а она рукав одёргивает и хмурится. — Он ограничивается только подобными жестами или это меньшее из зол? — Не понимаю, о чём вы. — Всё ты понимаешь, девочка. Боишься? Меня? Его? Мужчин в целом? — О синяках, Людмила, которые расцвели на вашем запястье. Позволите посмотреть? — Зачем это вам? — Явно не для того, чтобы мужа вашего похвалить. — Руку всё же настороженно протягивает, вздрагивает, когда рукав приподнимаю и чёткие очертания пальцев рассматриваю. Поглаживаю зеленоватые тени, смотрю на то, как просвечиваются под бледной кожей ниточки вен. Пульс частящий под подушечкой ощущаю. Волнуется. И правильно, будь она хладнокровна к чужим касаниям, было бы хуже. А ещё разочаровывающе. Я ведь никто. Чужой человек, что ворвался в её жизнь. Давать позволение на излишнюю близость с ледяным спокойствием могут лишь расчётливые и не слишком обременённые рамками приличий. Я бы не хотел видеть её такой. Я бы хотел, чтобы она и вправду была особенная в череде доступных тел. Пусть и красивых. Но красивых много, настоящих и цепляющих — для меня нет. Глаза пресыщены. Были. До неё. — Можно задать личный вопрос? — Запрети мне, Людмила. За-пре-ти. — Не думаю, что это уместно. — Умница. Великолепная. А теперь забери свою руку из слабой хватки моих пальцев, ну же. И она словно мысли отлично мои улавливает, на дне зрачков считывает, освобождает руку, опускает ткань рукава на запястье, эмоционально закрывается. Идеально. — Но я всё же имею наглость спросить вас, почему вы с мужчиной, который так к вам относится? Любовь или обстоятельства, что уйти не позволяют? — Добрый вечер, Леонид Васильевич. —Дёргается как от раската грома, когда слышит голос подошедшего к ней со спины мужа. Я же вижу его ладонь, что тот протягивает, смотрит горящим взглядом, чересчур заинтересованным, а у меня мелькает мысль, что предложи я ему мне отсосать в подсобке, тот побежал бы впереди меня, упал на колени и, раскрыв свою чёртову пасть, ждал бы, когда я в неё член вложу, чтобы охотно вылизать как наилучшее в мире лакомство. Отвратительный, совершенно омерзительный человек. Противен с первого же взгляда. Отталкивает. Потому пожимать его руку не спешу, а он, помявшись на месте, её убирает. — Чем могут быть вам полезен? — Ничем, я приехал полотенца забрать, — отвечаю как ни в чём не бывало, руки в карманах брюк спрятаны, взгляд Людмилы по мне почти в панике мечется. — О, конечно, считайте это подарком, не стоит оплачивать, сущие мелочи. —Куртизанка ты, а не мужик. Шлюха продажная. Твоя жена тут стоит целыми днями, возможно, доходом помогает родителям, у которых ниже среднего достаток, а ты её деньгами, ублюдок, распоряжаешься. И решения за неё же принимаешь. Злит. Очень сильно, мгновенно загораюсь, хоть и привык по жизни себя на «отлично» сдерживать. Но козла напротив хочется удавить и за то, как глаза её меркнут в его присутствии, и за синяки на запястьях. — Труд каждого должен надлежащим образом оплачиваться, — отвечаю спокойно, хоть и понимаю, что в голосе лёд сквозит. Смотрю ему в глаза, заискивающие, какие-то тошнотворные, поросячьи как две бусины. Вероятно, по меркам общепринятым он даже приятен собой. Для женщин. Но для меня он как лужа блевотины, хочется обойти, переступить, никогда не видеть и тем более — не касаться. Куда приятнее на Людмилу смотреть. Которая разве что в росте не уменьшилась, выглядит просто мучительно, а мне хочется её от него забрать. Потому что взгляд о помощи кричит, она, словно в ловушке, мечется, вырваться не способна сама. Только вслух ведь не попросит, а я обещаю себе всё про её мужа выяснить. Сдержанно попрощавшись без лишних жестов, дважды за один несчастный день от неё уходя. И не успеваю отвернуться, как понимаю, что уже скучаю и снова взглянуть хочется. Глазами фигуру её обвести, услышать нейтральность голоса, в глубине сине-серых глаз утопиться. Аномалия. Только сопротивляться кажется чем-то предательски неправильным. *** Январь выходит сумбурным. Навалившиеся дела, начало года, проблемы со сделкой в Калифорнии, не в самом стабильном состоянии Свят, ещё и неуместные чувства к девочке младше вдвое — расшатывают меня за несколько недель. Критически сильно. Я не привык, когда что-то выходит из-под контроля, когда я не могу что-либо урегулировать в кратчайшие сроки, когда оно висит над головой грозовой тучей и мешает. Мешает невероятно. Январь насыщенный. Меня разрывает от желания выкорчевать изнутри пробудившиеся эмоции к той, кому они не нужны, тут всё слишком со старта очевидно. Как бы она не хлопала длинными ресницами, если бы хотела от мужа уйти — ушла бы. Суд, родители, просьба о помощи кого-то извне. Если остро стоит желание от человека избавиться — ты избавляешься. Выход есть всегда. Его не существует разве что из гроба. Там уже ситуация слишком исключительная. Со смертью не наборешься, тело не воскресишь. Январь выматывающий. Сергей уходит в разнос, его ревнивое нутро начинает бунтовать, нестабильность моральная приводит к нестабильности физической. Он то приезжает посреди ночи сильно выпившим, мажет горькими губами и просит не отталкивать с каким-то слишком надломленным отчаянием, и тут нет варианта не уступить, потому что доламывать близкого человека не хочется совершенно. То агрессивно выясняет, как далеко между мной и Людмилой всё уже успело зайти, бросаясь в меня кольцом, которое предлагал в день своего рождения чуть больше месяца назад. Даёт своё типа «благословение», предлагает размерчик под палец её тощий подогнать, и на свадьбу собирается готовить костюм шафера. Он топит меня в концентрации боли на дне светлых промораживающих глаз, режет словами, борется с собой, но сдерживаться больше не может, успокаиваясь лишь от ощущения моих рук, засыпая слишком тревожно. Январь нас с ним добивает. Он и без того был в раздрае невероятной силы, как вдруг обрушивается по силе не слабее лавины новость о болезни Филиппа. Аденокарцинома лёгкого, знакомая мне не понаслышке дрянь, что способна прикончить в кратчайшие сроки, ничего не оставив внутри, пуская чёртовы корни и обгладывая и кости, и органы. Аденокарцинома, которую сын его сразу вообще не собирался лечить, а после получал протокол опасно неправильный. И почему он по сей день жив и рак не прогрессирует в полную силу — вопрос очень интересный. Крайне удивительно то, что приходит нам об этом рассказать один из наёмников, что приглядывал за Святославом когда-то на базе тогда ещё при делах находящегося там Чистякова. Потом территория пошла по рукам, что не столь важно в данном контексте. Гонсалес — фигура противоречивая, сикарио одного из самых крупных картелей, что имеет свою славу, а та идёт намного впереди него, оказывается, лично заинтересован в сохранности жизни сына Сергея, что странно… Потому что на данный момент, насколько мы были с Морозовым в курсе, тот снова спелся с Максимом. И я бы попытался в этом многоугольнике разобраться, только у меня сейчас на это нет ни внутреннего ресурса, ни желания. Для меня первостепенная важность у этих острых граней необъяснимых фигур — сын, который один, а всех этих придурков много. Его сохранность — моя обязанность. Сохранность же их?.. Увы, но нет. Однако пройти мимо беды Сергея я не могу, не хочу и не стану. Переживший уже мой диагноз, сходя с ума и радуясь едва ли не больше моего ремиссии и очень длительной, он попросту не готов в одиночестве со всем бороться. Снова. Поэтому когда звонит, огорошивая новостью, я отменяю вообще всё вплоть до жизненно важной встречи, касающейся сделки с Лос-Анджелесом, потому что их я ещё смогу за хвост поймать, пусть и будут вероятные убытки. А вот выбить место для сына Морозова нужно как можно быстрее, и не где-то, а в «Шаритэ», которые выёбываться любят много и часто, настолько привыкли становиться в позу и условия диктовать, что продавить их будет делом непростым даже с учётом нашего сотрудничества. Я ради него делаю немыслимое. Изъебнувшись в прыжке, влезаю бескостным акробатом в руководящий состав клиники с мировым именем. Вонзаюсь в их решения, как раскалённый нож в промёрзший кусок масла. Обвешиваясь презентами как рождественскими подарками, делаю существенную скидку, взнос в их фонд не только от своего имени, но и получив не менее весомую сумму ещё и от Сергея, выкручиваюсь, настолько откровенно фальшиво играя и умасливая одного из учредителей, который имеет самый крупный пакет акций, что к концу этого сложного разговора выжат как лимон, не меньше. Выжимать можно и мою нательную майку, что под идеальной накрахмаленной белоснежной рубашкой попросту насквозь. У меня получается сделать почти невозможное — выбить нам мало того что консультирование и ведение протокола Филиппа с завтрашнего же дня с подробным расписыванием тактики, отправку им свежих анализов для их лаборатории, ещё и его подготовку к госпитализации. Но главное и такое необходимое — место сильно раньше любых проплаченных и возможных сроков из чёртового резерва — через несколько рукопожатий и спустя парочку ритуальных танцев и потраченных приличных сумм. И как бонус — лучшего, вернее, лучшую, ведь врач — женщина из команды онкологов. Одну из самых оборудованных и дорогих палат и заранее подобранный штат медсестёр, что будут за ним при необходимости ухаживать. Сергей не благодарит. Он не говорит вслух вообще ничего. Он произнести, кажется, не может ни слова. Он просто смотрит на меня, смотрит слишком пронзительно, смотрит, распахнутый настежь, и я впервые за очень много лет, за огромное количество пережитых совместных истерик, криков, скандалов, якобы расставаний очередных, его угроз уйти и не вернуться, а после его возвращений стабильных — вижу такие забытые хрустальные капли слёз, что скапливаются в уголках его совершенно потерянных глаз, когда он складывает чашей ладони, роняя туда своё лицо и начинает как ребёнок рыдать от бессилия, шепча едва слышно, что потерю сына он не сможет пережить. Это слишком больно. Это пытка. Мучительной силы страдания заполняют его изнутри, до нестерпимой дрожи его сильных рук, которые не знают пощады, но способны быть такими нежными и внимательными, чуткими. Его трясёт, потому что без Филиппа ему придёт конец. Это всё. Точка. Из такого не выскребаются, такая потеря невосполнима, ему страшно даже просто допускать мысль об этом. Несмотря на то, что отношения их далеки от идеала слишком давно. Несмотря на то, что наворотили оба дел, было много ошибок с обеих сторон. Но Филипп — первенец, наиважнейший человек, чистая отдушина. Он так сильно любил его на руках в младенчестве носить, он так чертовски неразумно и глупо его баловал. И вот я вижу, как отца накрывает пониманием, откровенным ужасом, что сына собственного, самого любимого он может потерять. — Я не могу его пережить, это неправильно, когда родители хоронят своих детей, Лёня, это абсолютная хуйня. — Трёт своё лицо, похлопывая по щекам, скидывает пиджак, стягивает и галстук. Хватается как за спасательный круг за сигарету, сжимает побледневшими губами, и дрожащая рука едва в состоянии дозу горечи и дыма ко рту подносить. Я видел его таким, не сказать что часто, но случалось. Разбитым, сорвавшимся, отчаянным, болезненным. И почти всегда причиной именно я был. Разве что тот случай, когда Лавров изрезал Филиппа и он едва выжил, когда мальчика Сергея собирали в реанимации лучшие хирурги Израиля, я лично помогал ему их привезти на частном самолёте, оплачивая расходы, как если бы те были мои. — Почему он? Почему, блять, всегда по нему бьёт, как по моей самой болезненной точке? Почему не шарахнет по мне? Заслужил же. Сука, я заслужил всё, что на его долю сыплется. Почему он за мои проёбы отвечает? Тогда со сраной формулой едва выжил, и все эти годы я в страхе ходил, что всплывет ещё, такие вещи не имеют срока давности. А теперь в абсолютном ужасе от диагноза. Я же страховал его, когда мог, когда он позволял, спасая и вытаскивая из выгребных ям. Я судьбу ему всю испортил нахуй, я искорёжил его. Лишил матери когда-то, и потерю её так и не компенсировал. — Он не нужен был ей, ты прекрасно помнишь, насколько легко она от сына отказалась. — К сожалению, а это так, Аня была как мать отвратительной. Какой бы ни была искусной любовницей в постели или красивой внешне, она была не слишком красивой внутри. Это так. Просто как факт. — И прекрати себя во всём на свете винить, случаются осечки. Ты не мог знать, как всё сложится. — Я мог его туда не отправлять. — Это жестокий мир. И периодически мы слишком рискуем, чтобы чего-то добиться. Если регулярно в страхе трястись, слишком быстро сбросят с вершины. Ты же всё знаешь, Сергей, не мне тебя учить, многому ты научил меня сам. Я, по-твоему, был готов к той жизни, в которую угодил? Я собирался спасать сраных дельфинов, заниматься альтруизмом и вершить добро в этом прогнившем мире. А не купать руки в ненавистной мне крови, ходить по головам, костям и трупам. Я всё это не выбирал, за меня судьба выбрала. Не выбирал многое и ты. Если бы не та формула, было бы что-то другое. Филипп не был пушистым, кротким и послушным мальчиком, он всегда с норовом был. Падкий на удовольствия, на похвалу, на собственную значимость. — Своего ты исключительно тепличным вырастил. — Я не мог на него даже смотреть, кто, как не ты, знаешь, каким отвратительным отцом я был и остаюсь? — Но у тебя есть время всё исправить. — И это правда как есть. Тут ни прибавить, ни убавить. Я всю жизнь бежал от своего ребёнка, отказываясь смотреть в его глаза, отказываясь принимать его выбор, отказываясь вообще с ним толком контактировать, пытался ненавидеть, только не выходило. Пытался абстрагироваться, просто хранить его целостность, просто быть у него, никак не касаясь. Потому что одного лишь взгляда хватало, чтобы подёргивало нервом внутри. Его глаза — инструмент пыточный. Годы идут, я не могу потерю Анны забыть, а он — её живое воплощение и напоминание. С этим можно бороться, это можно внутри задавить, но оно прорывается сквозь толщу наращенной брони. Свята не в чем винить, он вырос прекрасным ребёнком, пусть пока и слабым, но это легко исправить. Свят вырос в чём-то смелее меня, намного более открытый, осторожный, эмоциональный, избирательный. Я ненавидел насилие, он научился с ним внутри жить, срастаясь с желанием причинять людям боль. Он во многом прямо противоположен мне, то, что я так и не сумел принять, он с лёгкостью принял и получает откровенное удовольствие, не стесняясь своей сути, не стыдясь её. Он во многом потрясающе идеален, и я бы хотел научиться у него этому. Он вдохновляет своей смелостью, своим авантюризмом, своей живостью, напротив меня омертвевшего почти целиком. Я его хотел ненавидеть, но, наверное, только сейчас осознаю, что сумел полюбить, пусть никогда делать это и не старался. Я научился его ценить как один единственно-ценный подарок судьбы. И да, времени много потеряно, но с сыном сближаться оказалось в разы более приятно, чем от него бежать как от чумы. Конец января многое меняет, перетасовывает. Я делаю ряд не слишком удачных вложений, принимать важные решения, когда катаклизмы внутри — плохая идея. Сделку я всё же выбиваю, продавив совершенно не там, где стоило бы. При всём этом пытаясь на плаву удерживать друга, который в бесконечном беспокойстве носится неуспокоенным духом. Внезапно куда более активно перекидывает всё на пешку О’Коннора. Кваттрокки не то чтобы плох, скорее фигура, как по мне, не совсем подходящая для той структуры, которой Сергей руководил. Но он попугаем повторяет о том, как устал, как всё заебало и хочется балласт скинуть. Его глаза становятся всё глубже и темнее, здоровый цвет лица подёрнут отвратительно серым. Мы перезимовали большую часть зимы и хочется верить, что весна прогонит из груди эту стужу. А я даже в своём непрерывном беге не могу о ней забыть. Пока на мне висит сходящий с ума Морозов, шестерёнки в механизме огромного бизнеса прокручиваются без остановок, пока сын надрывается и мечется от тоски по любимому человеку, Михаил молча поддерживает, а я думаю о Людмиле. Сбегая к ней в магазин, просто чтобы увидев, смазать свои стянутые болезненной коркой раны. То ли ещё больше их разбередить, кто его знает, что превалирует. Наблюдать за ней интересно. Хочется поговорить, услышать мягкость голоса, встретить настороженный взгляд, возможно, добиться улыбки. Но пока всё выглядит слишком криво и убого. Особенно мои попытки её в ресторан пригласить, и ведь без особого умысла, не пытаясь её дорогим фуа-гра подкупить. Просто в её присутствии чуточку проще дышать, самую каплю больше хочется жить, она разгоняет ту тьму, что вокруг меня сгустилась из неразрешимых проблем. В её присутствии хочется думать о том, что хотя бы что-то да способно всё-таки наладиться. Быть может, не сразу, быстро я ни разу не смог желаемого достичь. Наблюдать за ней кайфово, она тот самый вид запретного удовольствия, от которого не отказаться. И сегодня начало февраля, чуть подморозило, её ублюдочный муж должен быть занят, я прекрасно не первую неделю за ним слежу и мне регулярно докладывают, где эта мразь пропадает порой не только днями, но и вечерами и ночами. Его придушить, как убогого, было бы даже слишком легко, Людмиле достаточно просто дать мне отмашку. Он как надоедливый жужжащий кровосос. Комар, которого чтобы вывести из игры, хватит всего лишь одного слабого удара. Он — моська, что прёт против меня — слона. Но я не хочу ей навредить своей инициативой. И помимо прочего совершенно не понимаю, что такую девочку, как она, рядом с этим куском дерьма в принципе держит. Колокольчик оповещает об открытии двери. Я знаю прекрасно, что в это время у неё посетителей практически никогда нет, разве что единичные, залётные птички. В это время милая прозябает за кассой, сидит в не самом удобном кресле и чаще всего читает. Умиротворённая, закутанная в свою простую жилетку, порой с укрытыми пледом ногами. На улице всего пару градусов ниже нуля, не должно в помещении быть настолько холодно, её ублюдок мог бы о комфорте хотя бы минимально озаботиться. А позаботиться хочется мне. — Добрый вечер, Людмила. — Моя улыбка её пугает, я выяснить это сумел в нашу вторую с ней встречу. Больше я этой ошибки не совершаю, стараясь быть нейтральным и как можно более простым в присутствии девочки. С ней хочется подружиться. Её хочется беречь как невиданную драгоценность, вообще ничего не требуя взамен. От неё просто тепло. Тепло же хочется подарить в ответ. — Здравствуйте, Леонид Васильевич, — выдыхает немного устало. И я точно не ставил перед собой цели, чтобы моё появление её расстраивало или огорчало. Вызывать в женщине усталость или снисхождение в свою сторону — отвратительнее всего. Я и без того немного навязчив, за что хочется попросить меня простить, только тогда нам навсегда придётся расстаться. А терять эти бесценные минуты контакта я бы не хотел. Очень сильно. Внутри от одной лишь мысли, что я больше не увижу её никогда, всё сжимается в протесте. — Вы что-то хотели? — Не вызов. Не претензия. Непонимание — вот что мелькает на её лице. — Зачем вы это делаете? Кто бы мне объяснил, чего ради я трачу своё время на случай совершенно проигрышный со старта, всегда ведь просчитывал и риски и перспективы едва ли не играючи, трезво оценивал свои возможности, прикидывал, сколько будет потрачено усилий или ресурсов. А здесь? Она моложе, она занята, она не заинтересована, кто мне даст ответ: какого детородного органа я настырно преследую эту девочку, видя, что это ей даже минимально не льстит и положительных эмоций не вызывает? Сколько бы ни думал — не нахожу ответ. Единственно верный и честный на все сто. Меня просто чертовски к ней тянет, а я настолько эгоистичен, что отказать себе в этой блажи не могу. Не хочу отказывать. — Не смог отказать себе в остром желании поужинать с вами, позволите себя пригласить? — Кажется, в десятый раз кряду, все прошлые приглашения она отклонила. Вежливая, стойкая, твёрдая в своём решении. Но меня ведь не остановить, если бы это было настолько просто, я бы дальше управляющего в банке не продвинулся, не стал бы даже им. — Это всего-навсего около часа приятного общения, вкусная еда и прекрасная компания. Ужин, который ни к чему не обязывает, ни на что не намекает, и ничего под собой не несёт. Никакого двойного дна, ничего лишнего, — я так не оправдывался даже перед своим первым нанимателем и это на самом деле почти жалко. Но развернуться и уйти — проиграть. А я проигрывать не привык, раз уж взялся, хотя бы минимального результата достигнуть стоит. — Я замужем, Леонид Васильевич, это может моего мужа смутить. — А я мог бы его — как крайне мешающий элемент — просто убрать. Несчастный случай. Так бывает. Человек выходит из дома, и больше не возвращается, а его бездыханное тело находят в морге. Я мог бы его убрать, мог бы сотней различных способов, мог бы даже лично, своими же руками сжать его ублюдскую шею и переломать грубые руки, я мог бы, но я не делаю ничего. Только лишь слушаю от красивой девочки, от прекрасной, неповторимой, удивительной и привлекающей так сильно, что мотыльком себя чувствую… что она замужем за ним и мнение его, как и чувства, её же волнуют. Отвратительно болезненная для меня истина. Что связывает руки, сковывает их, запрещает действовать. — Людмила, я не прошу вас покидать территорию этого уютного заведения, разводиться ради того, чтобы попробовать высокую кухню или идти с немедленным докладом своему супругу. Здесь не о чем рассказывать, и знать ему необязательно, вы разве ровно про каждого своего собеседника говорите? — От её отказа, который снова мерцает на глубине потрясающих глаз, почти больно. Пусть я и понимаю, как это всё выглядит со стороны. Отчего мерзко становится ещё больше. В моём лице перед ней стоит: похотливый мужик вдвое старше, пытается молодую и невероятно красивую, ещё и занятую девочку заполучить в постельные игрушки. Такой себе папик, что не гнушается потрахивать одногодок собственного сына. Деньги ведь есть, а они всё решают, вопрос лишь в сумме. Я представляю полёт её мысли, озадаченность тем, почему именно к ней моё внимание прилипло, доступных ведь и готовых в любое время на меня залезть, огромное количество. А тут прицепился, хотя мог бы найти и сговорчивее, и красивее, и моложе при желании. Я знаю, что здесь говори, не говори, убеждай, приводи доводы, хоть наизнанку вывернись, а поверить в чистоту моих помыслов могла бы лишь откровенно глупая, жизни не видевшая и наивная особа. Она, что очевидно, такой не является. А ещё, что приятно, её, оказывается, не подкупить перспективой быть с кем-то вроде меня. Чем Людмила, вместо того чтобы оттолкнуть окончательно, обезоруживает, притягивая лишь ближе. Совершенно потрясающе. Я в таком восхищении и смешанных чувствах разом, что не совсем понимаю, как себя с ней вести. Как правильно. — Я не понимаю… — хмурится, когда руку к ней протягиваю, чтобы помочь встать и получить свою дозу тактильного удовольствия. Бархат кожи её хочется ощутить хотя бы на короткое мгновение. Это ведь кроха, незначительная крупица, которую она могла бы мне дать… — После вашего сотого отказа, — намеренно утрирую, — я решил, что раз уж пойти со мной поужинать в ресторан вас убедить невозможно, тогда я просто перемещу ресторан в то место, из которого вы не сможете сбежать, — не плотоядная улыбка, хотя после моих слов она была бы даже уместна. Но губы мои вздрагивают, особенно когда вижу, как её затапливают сомнения то ли в реальности, то ли в моей адекватности. А я сам в этом не слишком уверен. В том, что не схожу с ума. — Посидеть на заднем дворике своего магазина кажется вам недопустимым? Вы ведь сидите сейчас передо мной внутри него, что случится, если вы будете сидеть точно так же, только снаружи ещё и за вкусным ужином? — Леонид Васильевич, это — лишнее… — Людмила, пожалуйста, всего лишь полчаса, будет крайне обидно, если окажется, что помогающие мне в организации люди потратили своё время и усилия впустую.— Манипуляция как крайняя мера, которая уничтожает даже минимально удовольствие от её сомнительного, скорее даже вынужденного согласия. Стоило бы просто уйти, но во мне плещется усталость вперемешку с отчаянием. Я бы хотел просто избавиться от разрушающей меня тяги, просто вычеркнуть её из собственных будней, переключиться и забыть. Я бы хотел. Но у меня не получается. Потому вот такие унизительные жесты — всё, что остается. Раздражает. Не она. Ситуация и очередные игры то ли суки-жизни, то ли суки-судьбы. Им ведь обеим на регулярной основе скучно. — Я обещаю долго вас не задерживать. Руку она не подаёт. И пусть. Мне уже почти всё равно, чем закончится эта авантюра. Внутри глухо, стыло и подёрнуто печалью. Чувство несправедливости происходящего в моей жизни накрывает куполом. Непрошеная влюблённость издевается над израненным нутром. Глаза намертво прилипают к ней, к тому, как аккуратно встаёт, как неверие застилает её взгляд, но всё же молча пальто с шарфом накидывает. Направляется к главному входу, чтобы закрыть магазин от случайных посетителей, а после к заднему дворику, куда я за ней следую, придержав дверь, когда выглядывает на улицу и замирает со слегка приоткрывшимся ртом. Не верила, теперь шокирована, а мне бы хотелось тут сотворить сказку, удивить ещё больше, но… что имеем. И посмотреть тут толком не на что, если быть откровенным. Импровизация за столь короткий промежуток времени могла выйти лишь на четвёрочку с сильной натяжкой. Музыканты чуть-чуть отошли к забору, стол с белоснежной скатертью, на которой стоит красивая резная ваза с охапкой тюльпанов, что мне по спецзаказу доставили. Белые нежнейшие цветы с хрупкими лепестками и яркой алой сердцевиной. Очень редкий сорт, очень уникальный, как и она. Серебряные приборы лежат, обёрнутые салфетками, ужин, терпеливо дожидается нас в термосумке, бутылка вина в небольшом контейнере, что поддерживает идеальные шестнадцать градусов. Широкие деревянные стулья с фигурными ножками, застеленный ковёр тёмно-бордового цвета, огромный натянутый тент, чтобы спасти нас от снега, который напрашивается, судя по хмурому февральскому небу. Горящие широкие свечи, атмосфера лёгкой романтики. Любой пришлась бы по вкусу, сделано ведь не для того, чтобы впечатлить, а чтобы было приятно и уютно. Каждая девушка достойна внимания. А она выглядит так, словно я перевернул планету голыми руками. — Это какой-то сюрреализм, — бормочет, нахмурившись, крутит головой, а ветер её прическу беспощадно портит. Мнется на месте, а после выдыхает и ближе подходит. — Я только не понимаю, зачем всё это? — Оборачивается резко и всматривается в моё лицо. А я понимаю, что нечто подобное больше не повторится. У всего есть предел, даже у моих красивых жестов. Если они не вызывают приятных эмоций, то в них теряется смысл. — Только лишь моё желание не ужинать в одиночестве. А ещё маленькая капля внимания, которая должна была сделать вам приятно. — Но не сделала, очевидно. И это отдаёт полынным послевкусием. — Вы не выглядите как та, кто слишком часто подобным награждена, прошу меня за откровенность простить. — Что-то болезненное мелькает в её взгляде напротив, а я понимаю, что задел её, только потому… что она задеть умудрилась меня в разы сильнее. — Это не благотворительность или попытка произвести впечатление, в каком-то роде всё происходящее — просто мой эгоизм. Вы нравитесь мне, Людмила. И здесь не стоит вопрос внешней привлекательности, который вы, безусловно, обладаете. Но вы интересны мне как личность, как собеседник, как человек, в первую очередь. Хотелось бы немного вас узнать, если позволите. — Жестом приглашаю присесть за стол. Смотрю. как на мягкую подушку, что лежит на стуле, приземляется. — Вы любите рыбу? — В еде я не слишком привередлива. —Внимательно наблюдает за тем, как нанятый официант раскладывает по тарелкам горячий ужин, от которого поднимаются облачка пара. Сервировав стол, уходит на почтительное расстояние. — Форель на подушке из овощей, приготовленных на гриле, со сливочно-грибным соусом, — коротко рассказываю о наполнении тарелок. — Любимое блюдо моего сына, — зачем-то добавляю. — Вы немногим его старше. — Вероятно, лишнее. Даже не вероятно, а абсолютно точно, я ненамерено в очередной раз напоминаю ей о своём возрасте. Зря. Тыкать различиями — последнее, что стоило бы делать, она и без того не слишком лояльно настроена, а я, вместо того чтобы расположить — отталкиваю. В мыслях царит сумбур. Решив себя чем-то занять и, вместо того чтобы рефлексировать, поухаживать за ней — сам открываю вино, доставая спрессованную пробку, разливаю багряную жидкость по бокалам и привычным жестом подношу к своему лицу, чтобы втянуть в лёгкие запах дорогого алкоголя, насладившись букетом. Ритуальное действо, с годами выполняемое на автомате. — Вы сказали, что не привередливы в еде, тонко намекая, что привередливость в вас присутствует в иных сферах жизни, расскажете? — Не люблю много говорить, не с малознакомыми людьми, в которых ненормально заинтересован. Ибо слишком огромный шанс ошибиться со старта и случайно задеть, даже будучи максимально осторожным и нейтральным, довольно легко в нашем случае на неровную тропу ступив, уничтожить всё в зачатке. Уничтожить с ней… не хочется. — Хм, я… ладно, это немного странно. Вы так быстро меняете темы, выдавая довольно личную информацию, что я немного растеряна? — Прикусывает нижнюю губу, берёт в руки приборы, приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать, но не решается. — Как зовут вашего сына? Не удивляйтесь тому, что я не в курсе подобных вещей, ведь не слежу за сливками общества в нашем городе, предпочитая сосредотачиваться лишь на собственной жизни. — Урыла. Закопала. На место мгновенно поставила. Ещё и намекнула, что мне бы стоило сосредоточиться на себе, не на ней. И права ведь. На все сто процентов. Потрясающая… Абсолютно травмирующий меня восторг и от её чуть вздернутого носа, и от блеска в глазах, и от интонаций в мягком голосе. Кошечка, милая, с розовыми ладонями, аккуратным пучком и румяными от мороза щеками. С характером, острым умом, который не скрыть, не спрятать его, мерцает в точке зрачка. А я влюбляюсь стремительнее некуда и с каждой секундой всё больше и больше. Вообще без шансов пропадая. Просачивается в меня микродозами с каждым словом и жестом, а я беспомощен совершенно, сопротивляться не получается, сопротивляться не хочу, тянется к ней каждая изнывающая частичка души. Проблемы, что придушили, нестабильность Сергея и прочее, так расшатали, что сил бороться ещё и с появляющейся от неё зависимостью… попросту нет. — Святослав, — отвечаю коротко, накалывая отрезанный кусочек стейка, обмакивая тот в соус и укладывая на язык. Пафосно ли выглядит моя манера приёма пищи? Абсолютно, но стоит ведь соответствовать статусу. За столько лет я настолько к этому всему привык, что отработано до автоматизма. — Что вас держит рядом с мужем? — неуместно. Я прекрасно это знаю, но вряд ли она резко и очень демонстративно прервёт этот ужин, как минимум потому… как реагирует на начавшую литься живую музыку, глядя на музыкантов горящими глазами. Как бы не кичилась, всё ещё девочка, полная восторга, это в их сути не изменить, будь хоть трижды гордая, но тяга к прекрасному в таких заложена природой. — Чувства? — Или я хочу это слышать — сомнения, или они и правда в голосе есть. — Настолько сильные, что даже несмотря на пренебрежение, применение силы и неуважение, они расцветают в вашей груди? — Больная для неё тема, по глазам это прекрасно вижу. Больная, и она не хочет об этом говорить. — Сейчас вы скажете, что это не моё дело, — прогнозирую, но молчать нет сил. — И будете правы. Ваша личная жизнь — лишь ваша личная жизнь, очевидно. — Ремарка, без которой можно было с лёгкостью обойтись. — Существует вероятность, что это неуместно, но я бы хотел, чтобы вы знали, что если у вас есть проблема, в самом деле неразрешимая или же просто такой кажется, но собственными силами её не решить; если вы чего-то вдруг боитесь, чем-то сильно напуганы, вас пытаются удерживать силой — и неважно, там шантаж, игра на чувствах или манипулирование близкими, то я могу вам помочь. Безвозмездно. — Я не нуждаюсь в помощи, Леонид Васильевич. Благодарю за предложение, —врёт, так откровенно врёт мне в глаза, что вероятно, даже сама понимает, что это очевиднее некуда. А мне бы понять почему, но насильно к человеку в душу или голову не влезешь. Особенно когда не пускает. — В любое время, Людмила. Я просто хотел эту информацию до вас донести. Всё разрешимо, просто нужно этого захотеть и, имея ресурсы — решить. Не нужно отказывать себе в том, что облегчит вашу жизнь. Ужин заканчивается нейтрально. Я бы сказал, максимально удачно, если учесть поднятые темы. Разговор я решаю завести о книгах и музыке, бушующей погоде, нелюбви к шампанскому и потрясающей кухне, которой нам удалось насладиться. Она вытягивает из меня признание о том, что это мой ресторан организовал доставку. Покачивает осуждающе головой с тенью лёгкой улыбки, вероятно, сделав вывод, что я — пафосный великовозрастный дебил, который бросает ей в лицо собственные возможности и статусность, власть и далее по списку. Я же её разубеждать не спешу, ведь толика правды в этом есть. Я так долго шёл к тому, что имею, что не пользоваться благами было бы глупо, особенно если учесть заплаченную цену. Мне стыдиться достатка ни к чему. Стыдиться себя, своих повадок, привычек и всего остального — тоже. Мы разные. Я вижу это. И просто наслаждаясь тем, что она позволила рядом побыть какое-то время и светом своим драгоценным и бьющим изнутри напитаться. Ужин заканчивается, а жаль. Дольше задерживаться не имеет смысла и будет выглядеть наглостью с моей стороны. Но урвать мгновение — святое, пока мои люди убирают привезённое с заднего дворика. Загружаются машины, а я смотрю, как она стаскивает верхнюю одежду в магазине, растирая замёрзшие руки, а мне давить в себе желание приходится, просто взять их и в ладонях согреть, обдав горячим дыханием, прижаться к ним губами, прикрыв глаза, и провести несколько минут в тишине. Без вопящих сиреной в голове мыслей. Чтобы спустя два дня узнать, что она временами посещает крытый каток, предпочтительно вечером. В одиночестве, словно это её попытка из дома сбежать и побыть наедине с собой. Возможно, мечта, в детстве зарытая. У меня были когда-то дельфины. У неё — коньки. Кто знает, как много каждый из нас в себе превратил в руины, захоронив под завалами выструганной личности, и с желаемым попрощался? На коньках кататься я никогда не умел, не было ни времени, ни тяги. С Сергеем мы скорее пошли бы смотреть фильмы или в спортзале погонять мяч, отжимались бы, поспорив, кто больше, или тренировались в беге на короткие дистанции. Конечно же, на время. Все мои увлечения так или иначе перекликались, да и продолжают перекликаться с ним. Один выбирал — второй подстраивался. Разумеется, к прекрасному никто особенно сильно не тянулся. Тянулся он… ко мне. А я тащил нас читать, на выставки, чтобы знать, как выглядят именитые картины и не опозориться на одном из приёмов. Ведь чем выше статус, тем больше он тебя обязывает совершать подобные вещи. Деньги к деньгам. Роскошь к роскоши. Всесторонняя развитость к ровно таким же хитрым и умным партнёрам, что в итоге способно вылиться во что-то многообещающее. Сотрудничать с такими оленями, как Белокопытов, почти унизительно, у него нет ни должной филигранности, ни, что очевидно, цепкого ума, иначе с женой бы так не обращался, лишь скудоумие толкает в насилие по отношению к слабым. А женщина — существо очень хрупкое, их нужно оберегать, как диковинный цветок окружать благами, а никак не применять силу, сжимая тонкие запястья. Какой бы та ни была. Женщина — остаётся женщиной, даже с язвительной интонацией, грешной душой и зачатками бляди. Она может быть сколько угодно токсична, омерзительна в поступках, что не оправдает никогда применённую в её сторону силу. Низость абсолютная, уважения такие мужики не вызывают даже минимально, чего бы он в итоге по жизни не достиг. Этим он перечёркивает попросту всё в моих глазах. Позориться перед золотой или же обычной молодежью, как и поколением постарше на катке — удар по моей самооценке слишком сильный. Поэтому сеанс, узнав, что она там будет присутствовать — выкупаю полностью. Приезжаю заранее, наблюдая за толстым стеклом на одном из кресел то, как она выходит на лёд и осматривается удивлённо, вероятно, привыкнув, что вокруг всегда кто-то есть. Я же измотанный очередным тяжёлым днем, который, к сожалению, всё ещё не подошёл к концу, смотрю на неё, и в груди медленно разжимается ком. И ведь не планировал коньки надевать, пусть и лежит совершенно новая пара на соседнем сиденье. Охрана стоит в нескольких метрах, давным давно всю территорию проверив. Часть вообще находится в комнате, где ведётся видеозапись сеанса. Контроль раскинут по периметру. Кваттрокки на мелочи не разменивается, как и Сергей. И ведь не планировал светить лицом и навязывать свою компанию, ужин был показателен донельзя. Не планировал, хотелось просто на неё посмотреть, чтобы чутка полегчало, и обратно в своё вязкое беспросветное болото реальности. Не планировал. Господи… Но к ограждению зачем-то подхожу, давая себя заметить, жду, когда подъезжает ближе, смотрит на меня спокойная, чуть растрёпанная, совсем без макияжа, пряди из пучка выбились, шарф этот её малиновый вокруг шеи, привычная жилетка и тёмные джинсы. Уютная. Сексуальная, как бы не пряталась за обычной повседневной одеждой. А мне бы податься вперёд и поцеловать эти её розовые, чуточку воспалённые в уголках губы, но в зачатке желание давлю как тварь дрожащую, слабо улыбаюсь, глядя на её растерянное выражение лица. — Научите меня кататься, Людмила? — спрашиваю, немного склонив голову набок, пристально реакцию отслеживаю, то, как снова по сторонам крутит растрёпанной макушкой. — Стоило, наверное, догадаться, когда я увидела тех грозных, очень серьёзных мужчин, что даже на элементарный вопрос не ответили, что это всё ваших рук дело. Преследуете? — Ну что вы, приехал провести досуг в общественном месте, — хмыкаю, забавляясь её попытке меня немного, но задеть. — Посещение сеанса доступно каждому, кто же виноват в том, что я по чистой случайности все билеты скупил? Кроме вашего. — Это совсем непохоже на правду, — фыркает очень мило. — Вы могли бы стараться лучше, — отмечает, закладывая прядь за ухо, и натягивает варежки. Самые простые: вязанные в розовые ромбы. — Возможно, у меня мечта детства: научиться кататься, и периодически я прихожу сюда в гордом одиночестве, чтобы никто не запечатлел мой позор? — Если у меня после репортёры попробуют взять интервью о том, как великий и ужасный Басов Леонид Васильевич катается на коньках — я расскажу правду. — Звучит как угроза, — сам не ожидал, но эхо разносит мой вполне искренний смех. — Становитесь на коньки, Леонид Васильевич, посмотрим, на что вы способны. — Упирается сжатыми в кулаки руками в бока, а я не могу от улыбки избавиться, очарованный. И пока зашнуровываю под её рекомендации как правильно коньки, понимаю, что в строгом костюме будет не слишком удобно. И вообще дурость редкостная всё, что сейчас происходит. А когда Сергей об этом узнает, а он узнает, потому что люди Рокки — его, будет очередной виток пиздеца. Он снова скажет, что у меня тут пир на костях, что пока он весь полыхает в огне и страхе, пока ему тотально херово — я отдыхаю. Отказываясь слушать, что мне просто нужно чем-то отвлечься, иначе мы оба сгорим от навалившихся проблем. Морозов не понимает моего увлечения, сбрасывая всё лишь в одну степь, доказывая, что у меня на старости лет засвербело и захотелось в любовь окунуться, а тут ещё и копия «давно почившей» поблизости. Его не успокоить, он мечется из-за сына, мечется от ревности, мечется от усталости, бродит по грани пугающе разобранный. Порой забывает элементарные вещи, потерянный, уязвимый, а я сдерживать его изо всех сил пытаюсь, но не бог ведь. Не вычистить мне его изнутри. Не получится. Кататься сложно. И это явное преуменьшение. Пусть я так ни разу и не падаю с позором на задницу, но позы мои далеки от идеальных, и это сильно мягко сказано. Большую часть времени двигаясь вдоль бортика, я наблюдаю за той лёгкостью, с которой она порхает, будто невесомая совсем. Всё же не ошибаюсь в предположениях, что это не просто её отдушина, а мечта, задавленная внутри. Люда рассказывает мне о том, как хотела заниматься спортом на должном уровне, но это оказалось слишком дорого, а потому и недоступно. Подробности о детстве, о том, как бабушка купила чьи-то заношенные коньки, сама же их починила, и Людмила могла кататься зимой на речке, что была за её домом. Все зимние каникулы у неё проводила, разумеется, умудряясь заболеть, потому что даже в большие морозы её не утащить было обратно домой. Ноги замерзали немыслимо быстро, температура потом зашкаливала. Несколько дней радости на обуви с острой, как лезвие, подошвой потом оплачивались бронхитами, нередко ангиной или воспалением. Только её было не остановить. Страсть к скорости движений, к стремительным разворотам и ощущению полёта — толкали её раз за разом всё повторить, несмотря на последствия и риски. А потом детство закончилось. Бабушка ушла в мир иной. Не осталось времени для показавшейся глупой мечты. Я слушаю её, видя грусть, что в глубоких глазах поблёскивает, отмечая, как она красива в этот момент, и не дав себе времени всё хорошо обдумать, предлагаю посетить выступление, которое запланировано на конец месяца. Вместе. Фигурное катание, шоу-программа в нашем городе, не на этом небольшом катке, а в полноценном ледовом дворце, где нередко проводятся чемпионаты по хоккею и прочему. Я прекрасно знаю, что простому смертному туда попасть не просто нелегко, а почти нереально. Понимаю, что это слишком соблазнительно, чтобы она могла отказаться. Потому что такой шанс может больше не выпасть. А ещё осознаю, что как женщине глубоко замужней, подобное может не по вкусу прийтись. И какой-то частью глубоко внутри себя хочу отказ услышать. И я буквально физически ощущаю, как Людмилу ломает от противоречий, и можно было бы надавить, едва ли не вынудить согласиться, только когда вижу, что она готова, разочарованная и крайне расстроенная, отказаться от похода — протягиваю ей билеты, которые ещё днём купил. Первый ряд, VIP-ложа. Просто подарок, не стоит благодарности. И нет, я не буду преследовать или делать вид, что мы столкнулись нечаянно. Это её грандиозный вечер. В любой из выбранной ей и именно для неё приятной компании. Не моей, что очевидно. Однако беру с неё обещание — о впечатлениях мне рассказать. Снова за ужином. В любое удобное для Людмилы время. Оставляя свою визитку с номером, что так давно хотел сделать, но не подворачивался достаточно безобидный случай. Она не звонит. Что неудивительно. Совершенно неудивительно. Её мудак снова где-то налажал, судя по тому, что мне докладывают, придурок начал зависать в одном из игровых заведений. Предпочтительно по ночам. И не с ней, что логично. А мне бы придавить Анатолия как таракана, размазать по подошве к херам, только что-то внутри останавливает. Попытка уважать её выбор, попытка дать ей пространство, без давления… Она не звонит. Зато рядом сходит с ума Сергей. — Не отталкивай меня, только не ты и не сейчас. — Он приходит снова, снова, снова и снова. С заученной мантрой вжимается в мою спину и постоянно твердит, что Филиппу становится хуже. Что они могут не успеть. А потом словно что-то в его голове перещёлкивает, и он забывается, начиная спрашивать: как там Калифорния? А ещё: когда же я дам ответ по поводу его предложения, что прозвучало ещё в декабре, словно последний месяц из его памяти попросту стирается. Сергей пугает. Я видел его разным, но таким ещё не доводилось. Судорожный, ему будто чересчур больно, и где концентрируется этот очаг, в сердце, во всём теле или измученном мозге — понять не могу. Когда он находится среди чужих, а чужие практически поголовно, в его понимании, он олицетворяет собой картинную суку с очень серьёзным лицом, что отдаёт приказы и не знает пощады. Но стоит лишь нам остаться наедине, как он рассыпается перед моими глазами неровными кучами песка, которым заполнить бы песочные часы, да тот почему-то неподъёмный, не подчиняется, то ли стекленея, то ли превращаясь в камень. Сергей сбивает меня с толку, сумевший помочь с той сделкой с территорией в ЛА, вдруг делает вид, что в этом вообще не участвовал, и искренне удивляется тому, что я вообще с ним об этом говорю. И к концу февраля у меня создается впечатление, что его накрывает раздвоением личности и биполярным расстройством разом. Он много говорит о прошлом, но события, что были буквально недавно, пролетают словно ветер мимо, не задерживаясь в его голове. Он то чрезмерно активный, как похотливый подросток, ласкается и постоянно лезет, и целовал меня так много, наверное, только во времена, когда нам стукнуло тридцать и моё согласие на попытку попробовать он воспринял как — можешь меня сожрать. Он то тянет руки беспрерывно, перебирает мои пальцы, смотрит подолгу и слишком пристально. То внезапно сменяются оттенки — Сергей закрывается. Молчаливый, задумчивый, глубоко в себя ушедший, разве что парочкой слов наградит и попытается пораньше от меня смыться, словно я компанию ему свою навязываю, а не он сам с десяток минут ранее пришёл. Людмила же не звонит, а я в попытке понять причину, помимо замужества, не прихожу ни к какому выводу вообще, решив снова нагрянуть как гром средь ясного неба. Только бы прочистить себе мозги из-за странностей вокруг, дать себе передышку, откровенно соскучившись и нуждаясь в этом. И каково же моё удивление, когда я вижу, что её магазин закрыт. А за толстым стеклом видно, что внутри всё развалено. Решение приходит мгновенно, достаточно десяти минут, чтобы выяснить график её мужа до последней минуты. Еще полчаса, чтобы после приехать к подъезду их жилищного комплекса, в котором они около полугода назад купили квартиру: четыре жилые комнаты, два санузла, большая кухня и лоджия. Сам комплекс достаточно новый, довольно элитная жилплощадь, но всё же ближе к среднему сегменту, пусть там и есть и крытая парковка, и два лифта на этаж, и огороженная территория, и собственный спортзал с бассейном. Куда просто так доступ не получить случайному прохожему. Но не мне. Разумеется, меня на пути к цели ни консьерж, ни охрана не остановит, особенно когда вопрос слишком остро стоит. Нам удаётся пробить у персонала, что господин Белокопытов здесь стабильно мелькает, в то время как его жена не покидала апартаментов уже больше недели. В том, что она в порядке, они могут быть уверены лишь по доставкам, что стабильно оплачиваются и забираются ей лично, и телефонным звонкам, во время которых девушка звучит более-менее бодро. Что успокаивает. Их. Меня — слабо. Возле дверей квартиры я оказываюсь без особых проблем, без раздумий, промедлений и прочего — звоню, прекрасно зная, что посетителя по видеофону она увидит, здесь ровно у каждого подобный прибамбас стоит. И надежда почти затухает, когда спустя несколько минут моих попыток никто не открывает. Ребята предлагают подобрать ключ, взломать ведь можно что угодно, но вклиниваться настолько в её жизнь, было бы… неправильно, наверное, только когда я слишком правильным был? И когда они начинают подбирать код — дверь распахивается, а передо мной Людмила стоит. В длинной майке, с растянутым воротом, где мелькает плечо с тонкой резной ключицей. — Не нужно вскрывать мою дверь. — Голос немного охрипший, несуразные тапки и спортивные штаны куда большего размера, чем ей были бы нужны, делают её намного моложе, и при всей внешней неопрятности милее. Хотя, казалось бы, куда уже? И без того зашкаливает. Отходит от двери, махнув тонким запястьем, чтобы следовал за ней, а я оставляю ребят в коридоре дожидаться, захожу в квартиру, сразу же утопая в цветочном запахе и концентрированном тепле. Всё то время, что я за ней иду как на привязи, на автомате скинув обувь, рассматриваю её фигуру, отмечая свежие следы, теперь на её руке они сияют выше локтя, и судя по глубокому оттенку синего и фиолетового — свежие. Свежайшие, я бы сказал. И накатывает внутри. Накрывает, сука, невыносимо, хочется к себе её развернуть и вытрясти: что случилось, а главное… почему она всё ещё с ним? В чём же тут таится разгадка? Неужели её устраивает такая жизнь? Не то чтобы я свою кандидатуру выдвигал, тут вообще без шансов. Я вдвое старше. У меня руки в крови. Криминальный мир бывает слишком жесток к нашим близким. Мне бы с сыном разобраться, подобрать ему сурмаму, чтобы внуки родились, ибо сам он их мне не преподнесёт, не стоит даже просить и стараться. Решить по поводу расширения в Калифорнии и попытаться помочь Сергею сына спасти. Не до драм мне. Совершенно не до личных драм и душевных терзаний, не до влюблённости в молодую девочку. Замужнюю, ко всему прочему, которая, если бы хотела, чтобы я ей помог, а я предлагал и не раз, уже просьбу бы озвучила. Может, я лезу туда, куда не просят? Слишком настырно. С изяществом бронепоезда. Тараню без разбора… Кто может знать, чем заполнены чужие умы? Где настоящее, а где фальшь? Где маска, а где искренность из самой глубины души? Анька тоже казалась ангелом, а сама такой пиздец умудрилась наворотить… — Люда, ты в порядке? — впервые фамильярно, впервые на «ты». Никогда ранее не позволял себе подобное, даже когда мы смеялись с ней на катке или вместе ужинали. Когда разговаривали, а я пытался её пригласить. Она звала меня стабильно и без изысков — Леонид Васильевич. Я же уважительно — Людмила. И вот вырвалось, потому что смотреть на её синяки — отвратительно. И ведь могу начать вершить самосуд, но он будет лишним, если она всё ещё живёт внутри его квартиры, живёт с ним, вероятно, в одной постели просыпаясь. И засыпая тоже с ним, хотя если судить по графику его посещений увеселительных заведений, по ночам дома бывает он не слишком часто. — И что же натолкнуло вас на мысли об обратном? То, что я не стала звонить и умолять приехать? Не рассыпалась в благодарности за вечер в ледовом дворце? Не стала одной из тех, кто так охотно бросают свою налаженную жизнь, чтобы упасть на колени перед кем-то таким, как вы? Что конкретно должно было меня расстроить или заставить исчезнуть? — К ней подбирается истерика, тут не нужно быть профи и хорошим психологом, чтобы заметить, как дрожат её ресницы, руки и голос. — Вы искали призрака прошлого здесь, что же, вы его нашли. — Разводит руки в стороны. А вот это уже интереснее. — Ваш друг рассказал мне занимательную историю о вашей давно почившей любви, которая удивительно похожа на меня внешне. Более того, он мне её показал, и знаете, не будь я человеком, отказывающимся верить в мистицизм ситуации и прочие странности, решила бы, что надо мной или же вами кто-то просто решил очень зло пошутить. Судьба или жизнь — не знаю. Но я — не Анна. И я не стану её заменой или вашей игрушкой. У меня есть муж. Кажется, я говорила об этом десятки раз, только вас почему-то не остановить. Я — не она, не нужно на меня проецировать свои чувства и искать встреч по этой причине. — Ты боишься меня? — спрашиваю, не понимая, почему её трясет, если я не делаю к ней ни шага, почему она не кричит, не шепчет, говорит с нормальной громкостью, но будто вибрирует на самой грани, едва удерживая себя в руках. В таком состоянии люди способны поступать необдуманно. Порой фатально. — Почему я должна вас бояться? Есть для этого хотя бы одна из причин? Или вы заберёте себе заменитель умершей девушки силой? Начнёте мне за её ошибки мстить? Или требовать взаимности? Докажете, как много способна сделать власть, что в ваших руках покоится? — Потому что ты дрожишь, — ещё более мягко и спокойно отвечаю, несмотря на то, как за грудиной сжимается всё словно в тиски. В идеале мне бы стоило в эту самую секунду развернуться и уйти. Навсегда. Становиться кошмаром для этой девочки, которая заглянула за завесу моего прошлого, наихудшее из того, что я могу с нами сотворить. Пусть этих самых «нас» и не существует в принципе. Существовать и не могло. Но кто же мечтать запретит? Только существует одна проблема, огромная проблема — я не могу её в подобном состоянии здесь, ещё и в одиночестве, оставить. Остаться же самому, вероятнее всего, её ментальному состоянию навредить. Вредить я не хочу, вредить ей омерзительно и неправильно, не стоило в жизнь её вмешиваться. Но я тешил свой эгоизм и настырно просачивался угарным газом. Жизнь уже по факту прожил, а ошибки прежние. — Анатолий может приехать с работы пораньше, чтобы с тобой побыть? — Сглатывает, а мне хоть бери и не смотри на неё вообще, она разве что от моих вдохов не шугается. — Возможно, мать? Подруга? Соседка? — перебираю варианты, но не вижу в глазах её осознанности, не вижу и решения, выхода из ситуации, ничего не вижу, кроме противоречивых эмоций, которыми она оголённым проводом фонит. — Я уйду, если есть тот, кто сможет мою компанию для тебя заменить. Но оставить одну не могу. И я не несу для тебя угрозы. —Поднимаю примирительно руки, развернув те к ней раскрытыми ладонями. — Если ты хочешь объяснений тому, что услышала не из моих уст, но о моём прошлом, тогда дай всё объяснить, прежде чем сделаешь ошибочные выводы. — Я мастер переговоров, зря, что ли, столько лет нагибаю оппонентов разного уровня сложности и неуступчивости? Расстроенную девушку на откровенность развести точно сумею. Отключить бы только эмоции самому, которыми лавинообразно накрывает вместе с ощущением обречённости, ведь велика вероятность, что эта встреча последняя. Теперь уж точно никаких с моей стороны повторений не будет в будущем. Хватит, её жизнь — не способ меня, уставшего от всего, что вокруг творится, отвлечь. — Не уверена, что хочу знать, — хрипит и обнимает себя руками, а я стискиваю челюсть, на себя же злясь. Чего я ожидал, в принципе? — Ты поэтому исчезла и не стала о помощи просить? — Указываю на её руку, а она прикрывает ладонью синяк, сводя вместе брови. Боже, девочка… — Не говори мне, что ударилась случайно, эти сказки для дураков, Люда. — Оглядываюсь, ища, куда бы присесть, чувствуя, как слабеют ноги, чёртова особенность организма, как только по мне шарашит стресс, мне нужно просто приземлиться на твёрдую поверхность, иначе земля из-под ног ускользать будет. Только вот не за что зацепиться взгляду, а идти к ней и падать в кресло рядом с её замершей каменным изваянием фигурой — явно лишнее. Поэтому приваливаюсь плечом к стене, занимая статичную позу, которая могла бы её успокоить. Вот он я, и даже не пытаюсь подойти, не нужно меня опасаться, как и чудовище в моём лице искать. Чудовища здесь нет. Не с ней, по крайней мере. На вопрос, однако, Люда отвечать не спешит, хоть и выглядит затравленно, губы свои зефирные нервно обкусывает. А меня весь сюрреализм ситуации раздражает с каждой секундой всё больше, а ещё заставляет испытывать в отношении Сергея то ли злость, то ли растерянность и много непонимания. Зачем он всё рассказал ей? Чтобы кого из нас всех остановить? Что и от кого Сергей отсекал этим? Её от меня? Так Людмила интереса в мою сторону не проявляла даже минимально, скорее вынужденно контактировала. Меня от неё? Это больше похоже на правду, когда-то отобрал Аню, чтобы я не достался ей, теперь решил прогнать от меня Люду, ибо сам бы я точно не свалил? Окунул и заставил в прошлом снова провариться. И сам измучен, и нас вымучать решил, заставляя предпринимать попытки распутать этот отравленный клубок. — Что с магазином? — У вас же так много власти в этом прогнившем городе, неужели не смогли выяснить? — Меня интересует твой ответ. — Устало потираю переносицу, разговаривать с человеком, который стал в глухую оборону, покрылся панцирем как черепаха, почти бесполезно. Не то чтобы я не привык, Морозов порой устраивал те ещё марафоны по испытанию моего терпения и наматывания километров нервов… Но удовольствия это не приносит, увы. Особенно когда тебя слышат очень выборочно. И смысл выцеживают чаще всего не тот, потому что ждут определённых вещей, они же им и кажутся. — Я не собираюсь быть вашей игрушкой, поэтому, что бы вы не задумали, лучше немедленно это прекратить. — Я уже понял, — хмыкаю, а во рту вяжет как от хурмы до самой глотки. Смотрю на неё, сузив глаза, отзеркаливаю её закрытую позу, сложив на груди руки. — Никаких игрушек, Людмила, — ещё и киваю, чтобы звучать максимально убедительно. — Не то чтобы я особенно сильно старался из тебя её сделать или в принципе преследовал подобную цель, озвучив прямо причину моего к тебе интереса. — Умолчав о деталях. — А я должен был прийти и сказать, что ты похожа на девушку, которая родила мне сына, а потом умерла? — Это просто смешно, серьёзно. И немного, но бесит. — Да, я её любил. — Она это услышать хотела, поэтому так горят её глаза? — Сильно любил. Всё ещё люблю какой-то своей частью глубоко внутри, но это было больше двадцати лет назад, Люда. Тебе не кажется, что эта история с уже истёкшим сроком давности? — Не истекла она — история эта, погубившая моё сердце, как тут истечь? Особенно с напоминаниями в глазах сына или вот таких приколов судьбы, как напротив стоит. Тут истечь невозможно. Крыло ведь так, что словами не опишешь, подходящих попросту нет. И вот, опять начинается. Следовало сразу же это задушить в себе, затолкать подальше, не мальчишка уже, справлюсь. Обязан. И оправдываться перед ней смысла не вижу совсем, и без того ведь понимал изначально, как мало шансов здесь. Ноль вообще. Абсолютный ноль. Девочка Люся красивая, умная, прекрасная, но не моя. Не была и не будет. Приблизиться даже в качестве друга не позволяет. И не мне судить, если бы ко мне клеился мужик вдвое старше, меня бы это тоже смутило. А будь я на её месте, ещё бы и испугало. Да и как дружить, если тянет? Если губы её как сладкий десерт для сладкоежки? Если глаза её как глубокое озеро, в него хочется нырнуть и там же остаться. И казалось, я романтика в себе давно похоронил, а сука, дышит же, дышит с ней рядом. И раздражает, а внутри всё болит, внезапно ожившее. — Послушай, если тебе и правда нужна помощь, но ты то ли из гордости, то ли боясь, что я могу в ответ попросить за услугу, молчишь и мучаешься, тогда стоит этот фарс прекратить. — Ладно, общение не задалось. Видимо, не судьба всё же. Обидно, печально, расстраивает, её будет безумно не хватать, я в каком-то смысле уже успел к ней довольно сильно привыкнуть, но вероятно, так и правда будет лучше. Она скрывалась от меня годами, сделаем вид, что встречи не было никогда. Перебороть это в зачатке будет проще, чем позволить чувствам ситуацию усугубить. Еще немного, и всё дойдёт до критической отметки. Сбавить обороты самое время. — Я могу тебе помочь, что бы в твоей жизни не происходило, а после ровно так же, как и проблема, исчезнуть. Очевиднее некуда, что тебя напрягает моё общество. И я это прекрасно понимаю, вижу, не слепой. Всё нормально, расслабься, я не импульсивный пацан. Ты сказала прямо — я услышал. В конце концов, ты мне в дочери годишься. И как бы мне ни было приятно с тобой время проводить, вероятно, это и правда лишнее. Пусть я ни разу и не бросал тебе сколько-нибудь скользких намёков, ничего не просил, ни к чему не принуждал. И если вдруг тебе так показалось, тогда прошу меня простить, возможно, что-то прозвучало двусмысленно, но я подобное в свои слова никогда не вкладывал в твоём отношении. — Это даже звучит как цирковое выступление. Я мысленно её готов был осыпать всем, что имею, возвести в ранг личных божеств и посвятить ей свою жизнь, восхищаясь каждым жестом. Но доказываю, что никогда не рассматривал её как женщину. Безусловно, желанную. И мной, в том числе. — Никогда меня не хотел? — А девочка умеет с плеча тоже рубить и бить под дых. А я не люблю выражаться, меня по большей части нецензурная лексика раздражает, и если вылетает что-то из моего рта, то только лишь на пике эмоций, когда иначе попросту не выходит. Но в данную минуту всё, что в моей голове задерживается — звучный, сочный и как никогда подходящий «пиздец». Без лишних слов. Потому что я не знаю, что здесь ответить? Правду? Нивелирую каждое своё слово, озвученное ранее. И кому правда эта вообще легче сделает? Мне? Ей? И что тогда? Отрицать? Солгу, да и она не похожа на дуру, что так легко поведётся. Здесь верного ответа не существует. Это чёртов тупик. — Людмила, ты совершенно не похожа на Анну своими личностными качествами. Вы абсолютно противоположны по своей сути, из общего лишь черты во внешности. Такое случается, глаза зацепились, но я вижу совершенно разных людей перед собой. И не пытаюсь наслаивать, натягивать, сравнивать, не суть важно подобранное слово. Более того, я этого даже не хочу, потому что глупо. Её давно нет в живых. А ты стоишь передо мной живая и дышащая, не в драгоценностях, которых безусловно достойна, не в шикарном платье вместо растянутой майки, а с синяками на теле и страхом в глазах, который тебя не красит. Твой магазин, твоё детище и способ помочь родителям — разрушен. Ты затворница в своей же квартире больше недели. — Я не хочу отвечать ей. И не стану. Смысла в этом не слишком много, лишь всё усложнит. — Я хочу тебе помочь. Я могу это сделать. Позволишь? — «Просто прекрати быть упрямой и страдать…» — добавляю мысленно. — Он угрожает тебе? Ты боишься кого-то или что-то потерять, поэтому упорно молчишь? Анатолий грозится, что не отпустит? Навредит тебе или твоей семье, родителям? — Может, я просто люблю его?.. — Когда любят, не смотрят настолько отчаянно, когда любят, не дрожат при этих словах и не грызут губы, когда любят — об этом кричат с гордостью, а не взывая всем своим видом о помощи. — Варианты с тем, что ты дура, я не рассматривал, прости. Я переоценил твои умственные способности? — приподнимаю бровь, холодея тоном голоса. Её слова о любви отчего-то слишком чувствительно меня режут. А не должны. Но остро, будто лезвиями, вскрывает мне душу девочка, вскрывает, и та кровоточит. — Как я могла попросить вас помочь, понимая, что после этого придётся платить? — Да кто вбил ей это в голову? Я же ни разу даже мельком не намекал ни на что вообще, я её даже не касался лишний раз, поцеловал несколько раз руку как джентльмен. Я ничего не сделал, а она вменяет мне это. Отвратительно. Я ничего не сделал, был едва ли не впервые совершенно бескорыстен… Но слова Людмилы расковыривают меня как подгнивший картофель. Острым кончиком ножа. Дырявит-дырявит-дырявит меня. Бесчеловечно. — Всегда нужно платить, особенно таким, как вы, людям: серьёзным, властным, важным… — Стереотипное мышление, против такого, как против ветра переть, нереально. Да и отчасти я готов согласиться. У меня в голове бесконечно ведущиеся счета. Много. Очень много счетов, которые я открыл, закрыл, пополнил или оставил пустыми. Цифры правят моим миром. — У вас свои правила и рамки. Там, где есть большие деньги, нет места чувствам, я на своём примере теперь это знаю. — Спорно. Только спорить я не хочу с ней. Переубеждать тоже. Помочь бы глупой, освободить и уйти, пусть со своими демонами остаётся в одиночестве и с ними сама же сражается. Я не альтруист. Я хотел им быть, пока мне не отбила жизнь и совесть, и руки. — Он был другим, пока не получил несколько подряд повышений. Резкий карьерный скачок, резкие же перемены в характере, или он наконец себя проявил, а деньги лишь показали, какой он всегда был глубоко внутри, спрятанный за амбициями, у которых не было шанса? Я не знаю. — Классика. Ублюдок взлетел и шелест купюр, их сияние, словно ореол, ослепило. Он в ближайшие несколько лет пока не перепробует всё, до чего дотягивается — не успокоится. Если выживет в этой мясорубке, возможно, потом мозг включится и начнёт окружение своё ценить. Либо быстро сгорит и бесславно сдохнет. Надеюсь, второе. — Зачем терпишь? — Всё не так давно началось, я пыталась с ним говорить, но разговоры тут не помогают. Он меня не бьёт, иногда злится и может схватить за руку, чаще пытается просто задеть и обидеть словами. — Оправдывает урода. Отвратительно. — Я ведь всегда хотела выйти замуж, родить детей, заниматься уютом и домом, чтобы был свой текстильный магазин, неподалёку родители. — Сказочная девочка, хотела свою сказку. Не сомневался даже. И тут же можно себя сразу из жизни её вычеркивать, я уже под ожидания не подхожу даже на треть. Мало того, что старше. Бесплоден. В ремиссии. Больше тридцати лет в сомнительной связи с лучшим другом. Сын — гей, убийца в отношениях с элитным наёмником. Я торгую наркотиками, у меня куча нелегального бизнеса. На мне крови скопилось слишком много — несмываемый слой. А ей нужна её идеальная жизнь. Не со мной явно. — Мне не нужна роскошь, не нужно осыпать меня подарками — просто уважать и любить. Казалось, у нас одни цели, пока его не начали деньги и амбиции манить, а потом он заявил, что для детей не время. Но мне уже двадцать семь. Если не сейчас, то когда? И так вышло, что была задержка, а я допустила мысль, что возможно, так получилось и судьба дала нам шанс всё изменить и вернуть прежние отношения?.. А он подумал, что я решила схитрить и его к себе «привязать выблядком». — Всхлип разрезает густеющую тишину. У меня нет слов, чтобы нормально на откровение среагировать. Трогать её после озвученного ранее — не планирую, выслушивать потом, что я до неё домогаюсь в попытке утешить, будет тем ещё дерьмом. Между нами уже успела образоваться, разверзаясь и скалясь своими гнилыми зубами пропасть. Разные слои общества. Разные поколения. Различий столько, что всех и не счесть. Как бы сильно она не нравилась мне. Как бы не влекло к этим блестящим от слёз глазам, хрупким косточкам на запястье, торчащей бледной ключице и остром плече. Хочу ли я её? До безумия, вот такую растрёпанную и неотразимую вопреки всему, уложить бы на вон тот журнальный столик и вылизать всю, слушая, как захлёбывается стонами. Стирать губами чужую грубость, неспешно двигаться в хрупком теле, лаская нежную бархатистую кожу кончиками пальцев, целовать припухшие губы и смотреть на неё, не отрываясь ни на секунду. Но я не сделаю вообще ничего. Всё, что я могу — исчезнуть, только перед этим от урода-мужа освободив, дав хороших юристов и защиту. — Ты хочешь с ним развестись? — прямо спрашиваю. — Мне нужен конкретный ответ. Да или нет. Не «он изменился» или «я его любила», или «он меня любил» и прочее. Если ты этого хочешь — я развода вашего добьюсь, у меня штат юристов, которые вытрясут из него всё, что ты пожелаешь, до последней копейки. — Мне нечем платить. — Да твою мать! Снова эта огненная волна от копчика к затылку прокатывается. Затапливает до краёв вспышкой почти ослепляющей ярости. — А я о деньгах хотя бы слово говорил? — Понимаю, что выгляжу сейчас не супер дружелюбным и не слишком сдержанным, пусть и пытаюсь успокоить бушующие эмоции. Что до непривычного сильно штормят внутри взбесившейся стихией. — Платить можно не только деньгами. — Я знаю, девочка. Я, блять, это как никто знаю. Не нужно мне напоминать, какой я циничный монстр в твоих глазах и что мог бы потребовать многое. И жизнь твою, и тело, всё, что угодно. Я мог бы. Но я не попрошу. — Ты заявление писала? — Он его разорвал, сказал, что не даст согласие, а если попробую обходные пути искать, то затянет процесс максимально сильно. Полгода-год. Мне не нужна эта квартира, я могу и с родителями жить, хочется просто забыть этот ужас и получить спокойствие. — Магазин чей? — Мой. Был. Он его разнёс, а после переоформил. Узнал, что я хочу подать заявление, и как сорвался с цепи. Запер меня дома, ждёт, что я передумаю, пытается ограничить свободу, не выпускает. — Тебе есть куда пойти? Я могу вывезти тебя сейчас к родителям, подруге, либо в мой номер в отеле. — Закатываю глаза, когда она в лице меняется, словно я предложил ей отсасывать мне дважды в сутки в качестве арендной платы. — Не смотри на меня так, я живу в резиденции, но у меня есть личный номер в «Плазе». Я могу тебя в нём временно поселить. Там есть охрана, благодаря которой он не сможет тебе навредить, он к тебе не сможет даже подняться в номер. Я бы мог предложить свой дом, но судя по твоей реакции, ты решишь, что я посажу тебя на цепь как сексуальную рабыню. — Я не могу слепо доверять. — Резонно, только всё равно задевает. — Я и не просил, — покачиваю головой и чуть морщусь. Беру телефон, не став ждать, пока она разродится решением, набираю Кваттрокки, чтобы он к «Плазе» один из отрядов отправил. Подхожу к двери, открывая ту и впуская двух охранников, представив их растерянной Людмиле, сказав, что это теперь её грузчики. Всё, что она хочет из вещей собрать, вынести, переставить, да хоть разобрать, пусть командует, и они сделают. Потом прошу девочек в одном из ресторанов собрать мне еды, диктуя на свой выбор, и прошу в течение максимум часа по конкретному адресу доставить. Оставлять её со своей охраной, видя, что она в лёгкой панике от незнакомых мужиков рядом, не решаюсь. Работать приходится из её квартиры, ноутбук мне приносят довольно быстро, благо, тот всегда со мной в лимузине ездит. С десяток звонков подряд выматывают, голова раскалывается, ещё и Сергей меня потерял, я и не заметил, что у меня несколько его пропущенных. Отзваниваться ему и выяснять: какого члена он сделал то, что сделал, при Людмиле кажется поступком крайне неосмотрительным и глупым. Вещи довольно шустро оказываются собраны. Машина для перевозки всего её богатства подъезжает вместе с внедорожником, где теперь её личная охрана, что будет сутками следить и предотвращать малейшую угрозу в её сторону. Разговаривать с Людмилой я не спешу, удостоверившись в том, что она поела привезённую из ресторана еду, сам съедаю свою порцию без особого аппетита. После того, как вещи загружены и отправлены в «Плазу», отдаю девочке свой ключ-карту. Забираю из квартиры и лично отвожу к юристам, у них же её оставляя, а сам срываюсь на очередную встречу с акционерами, что вырывают нервную систему. Время снова ускоряется, помимо собственных проблем наваливается ещё и со всех сторон много прочего. Филипп уезжает в Берлин, лучше ему не становится, врач откровенно говорит, что шансы там довольно призрачные, поддержка ему нужна, только с местами проблема, сроки она сдвинула, насколько могла, всё зависит от его организма, который на лечение реагировать отказывается. Сергея неметафорично носит. Его то размазывает от страха, и он заливается виски, засыпает в моём кабинете в резиденции, а мне приходится его перетаскивать на диван, откуда уже он, на удивление сильными руками, в меня впивается и не отпускает. То внезапно собранный, зашторенный эмоционально, на грани безразличия говорит о том, что наконец избавился от базы почти полностью, передача дел прошла успешно, остались сущие мелочи. А я наблюдаю за тем, как он перестраивает в спешке свою жизнь, и пытаюсь понять реальную причину. Слова о том, что отцы переживать сыновей не должны, всё ещё звучат в моей голове, и к моменту, когда он начинает пересматривать собственное завещание, а я узнаю об этом, увы, но не от него, терпения у меня остаются крохи. Вывести его на разговор становится невозможным. Морозов ускользает, ссылаясь на неотложность дел, перетасовывает своё имущество, приводит счета в порядок, внезапно решив всю свою недвижимость подсчитать. Он ведёт себя подозрительно. Слишком подозрительно. Особенно когда вполне искренне спрашивает меня: что ты имеешь в виду? Я этого не делал. А я не понимаю, он или за дебила меня держит, или перестал отдавать себе отчёт в действиях. Или я настолько погряз во всём разом, что упускаю какие-то слишком важные детали. Сергей даже про Людмилу не спрашивает, не пытается острить на тему нашего с ней будущего, не набивается в шаферы, не вспоминает больше про брошенное в меня кольцо. Он, как статуя, слишком спокойным становится. Сдержанным. Сконцентрированным, словно все внутренние ресурсы бросил на определённую цель. А я не хочу к нему в душу влезать насильно, он становится чересчур злым и закрывается тогда лишь сильнее. Филиппу хуже, если судить по общему состоянию. Сергея размазывать начинает от ужаса. Даже мне не по себе оттого, что он может вскоре потерять сына, я постоянно держу связь с клиникой, препараты регулярно поставляя, но помочь больше, чем помогают ему уже, просто невозможно… Ещё и организм его будто в протесте. Хуже с опухолью не становится, метастазирования нет, что прекрасно. Но не становится и лучше. А ресурсы организма исчерпываются, анализы крови отвратительные, кислородная поддержка сомнительна. Состояние Филиппа ухудшается, выносливость падает. За окном приближается весна. Юристы составили правильно заявление, подача произошла несколько недель как. Полудурка я придавил, сказав, что если девочку будет мучить, захороню в канаве. Не получит дебил ни места на кладбище, ни пузатой урны, подохнет на дне, отданный кормом рыбе. Безымянный труп с вырванной челюстью, обглоданными пальцами. И всё. И конец. Я шутить не стану. Полудурок Толенька мог бы заявление подписать, дать согласие и освободиться почти мгновенно от всего этого, но решил сделать единственное, на что имеет право — предоставил всё суду, который пообещал мне, в свою очередь, не более трёх месяцев на разрешение этого дерьма. Что новость куда лучше, чем полгода, однако до июня Людмила всё ещё привязана к ублюдку. Формально. Но всё же. Общение с Людой ограниченное, закрутившись как белка в происходящем, на неё я просто не могу найти времени. Да и нужен ли я ей поблизости? Её проблема решается, в «Плазе» она в безопасности, на улице же сопровождает охрана. Магазин уже восстановлен, пусть и закрыт. Родители её, дай бог им здоровья, святые люди, или же недалекие, раз не заметили в зяте перемен, искренне удивлены происходящим, высказывают своё сильно важное мнение против развода, упрашивая дочь подумать лишний раз и сохранить семью. «Всякое ведь бывает, ну побранились, главное ведь, что любят друг друга». А я вспоминаю на её запястьях следы и понимаю, что за такую любовь её отец Белокопытову обязан был открутить яйца, но… В чужой монастырь я не лезу. Себе дороже, потом припомнить не забудут при случае. Общения с ней хочется, просто отвлечься от навалившегося, просто хватануть пару глотков воздуха, исцелиться её светом, чтобы были силы двигаться дальше. Однако сдерживаюсь. А она впервые сама звонит. Серьёзная. Слышно по интонации, что очень осторожно слова подбирает. Благодарит за помощь, и эта чёртова неловкость, что сквозит между нами, меня раздражает неимоверно. Я её не просил идти на контакт, если она это делает, потому что считает, что чем-то обязана, то это самое отвратительное из возможного, пусть привязать чем-то и хотелось бы. Просто чтобы после не потерять, просто чтобы была она где-то поблизости. Всегда. Хотя бы иметь возможность иногда поговорить, насладиться её красотой, мягкостью голоса, улыбкой, любым досугом, хоть теми же коньками. Терять её будет жаль, меня это сильно расстроит. Но и выжимать вот этот суррогат общения тоже ни к чему. Если для неё это удовольствие сомнительное, то проще прекратить, чем… Я продолжать и не пытаюсь. Этот март становится самым отвратительным. Полным сомнений, полным сопротивления чувству, что уплотняется и крепнет внутри, вопреки моему протесту. Этот март тяжёлый, отвратительный, всё валится из рук, я делаю ошибки в мелочах, несущественные для общей картины, но чувствительные для меня, потому что понимаю, что разобран. Во мне что-то мечется, предчувствие надвигающейся беды, я не могу лишь понять, с какой из сторон. Наблюдая за сыном, который балуется с центром. За Михаилом, что в плане здоровья стабилен, за Филом, который под контролем. А Сергей… Вдруг приезжает ко мне в офис, что делает крайне редко, и обычно, если нужно что-то лично в руки передать, в любом другом случае нам было всегда проще встретиться или в «Плазе», или у меня дома. Его спонтанные порывы после парочки стаканов виски или бокалов вина никто не должен был видеть. Риски на то и риски, что ко всему следует подходить последовательно и продуманно. А тут время после обеда, в его руке бутылка с коллекционным пойлом за несколько штук и закуска из моего ресторана. При параде, костюм-тройка, привычная царапающая до жжения щетина, запах, что мгновенно проникает в лёгкие и узнаваем с первой же ноты. Закрывает за собой дверь на два поворота ключа, разворачивается с демонстративно широкой улыбкой, что нихера не вяжется с его состоянием в последнее время. А я приподнимаю бровь, откинувшись в кресле, расстегнув пиджак и подперев рукой подбородок. И что это за метаморфозы? — Ты выиграл крупный куш? Тебя назначат новым мэром? Послом? Президентом? Ты трахнул одну из распиаренных актрис, что примелькались на телевизоре? Филипп мгновенно вошёл в ремиссию благодаря чуду? Я с какого-то перепугу внезапно согласился пойти и расписаться в ближайшем загсе? Откуда столько ненатурально натуральной радости, Сергей? — Открывает бутылку, принюхивается, прикрыв глаза, разливает по стаканам, пододвигая один мне. В кресло не садится. Однако становится совсем близко, заставляя к нему развернуться, смотрит пристально в окно, а я — на его профиль, подозрительно глаза прищурив. Странности со старта. Слишком странные, мать его, чтобы их игнорировать. Не происходи вокруг отборного дерьма, я бы списал всё на то, что он что-то грандиозное задумал, но пока просто не время план в жизнь воплощать. Но… нет, что-то внутри скребётся и подсказывает, что происходящее далеко от нормы. Очень и очень далеко. — Знаешь, когда я выиграл крупный куш? — спрашивает, а я уже было рот открываю, чтобы ответить, только он перебивает, сразу же продолжая. Ответы мои ему, что очевидно, не нужны. — Когда сел с тобой за одну парту. — Сомнительный выигрыш, Сергей, — фыркаю, отпивая вина. Наша встреча, возможно, подарок в каком-то смысле, но в остальном… Не появись мы на пути друг друга — многое было бы намного проще. Легче. Правильнее. — Ровно в тот же момент сам себя и проклял. — А вот это звучит ближе к истине. — Как так вышло, что ты и выигрыш, и проигрыш одновременно? Ты — мой самый огромный подарок и самое болезненное разочарование. Я, тебя получив, не получил целиком. Сорок лет, это настолько огромный срок, что давно должно было стать тупо похуй. А я люблю, — говорит со мной, только озвучивает всё окну. И ничего нового в его словах нет. Он говорил вещи и откровеннее. Привычно, знакомо, не удивляет. Но что-то ощущается другим. Другим и всё тут. — Я люблю тебя, — поворачивает ко мне голову, прошивая взглядом насквозь. А у меня от затылка и по позвонкам как по кочкам мурашки скачут. Хочется протянуть руку и рот его заткнуть, чтобы просто замолчал, просто прекратил, не нужно нам обоим травмировать и без того полуживые души. Всё сложно, но я же не гоню, зачем смотреть снова настолько пронзительно? — Я так сильно тебя люблю, что это меня уже просто заебало, вот честно. Я так сильно тебя люблю, что начал ненавидеть само понятие любви. — Ты устал, любой бы устал на твоём месте, это нормально. — Вино почему-то горчит. А взгляд его — инструмент пыточный. Нервы и без того прогорают, недавно пришлось с онкологом снова говорить, в мозгу всё ещё мысль пульсирует о том, что его сын бродит по грани. И мне жаль, что чувства ко мне его настолько расшатывают. А вместе с диагнозом Филиппа я с трудом понимаю, как вообще он держится относительно стабильно, стоит на своих двух и рассуждать о чём-то там пробует. Из нас двоих Сергей всегда был сильнее. Значительно сильнее меня, мощнее и непреклоннее. Только почему-то крошится всё равно, крошится и осыпается то ли песком, то ли пеплом, а мне почти страшно, что если сломается он, то что я вообще тогда смогу? Именно на него ведь глядя, я шёл вперёд десятки лет, то ли назло, то ли стремясь догнать, но рвался же вопреки всему. Он заноза, но сука, какой же невероятный мотиватор. — Так сильно люблю тебя, сколько себя помню люблю, не ослабело ничего с годами, оно безразмерное, кажется, что подошёл к грани, а дальше открывается очередной горизонт. Появляются оттенки, вспыхивает моментами отчаянная ненависть, боль и безнадёга. И так блядски сильно хочется тебя просто уничтожить, сожрать, придушить, чтобы ты ощутил тоже эту невыносимую боль. Потому что держать тебя в руках, целовать твою кожу, помнить твой запах, узнавать из тысяч и понимать, что ты не чувствуешь того же — мой личный ад. Мне порой казалось, что лучше бы ты отверг меня, просто прогнал, запретил приближаться, потому что подпуская, отдаваясь, но не отдавая своё сердце целиком, лишь мучил сильнее. И ведь нельзя заставить любить. Невозможно принудить чувствовать. Не вымолить чувство, не выпросить, не купить его. Только чтобы это понять, нужно было прожить целую жизнь, полную такого количества неисправимых ошибок, что оглядываясь назад, мне становится тошно. — Поэтому ты решил побежать к Белокопытовой и рассказать про Аню? — Он просто обязан от моего вопроса взбеситься, переключиться, отвлечься от очередного витка рефлексии. Мне выслушать его несложно, я это сотни раз делал в любом из состояний, позволял насиловать мои уши. Упрекать, обещать убить и меня и вон ту шлюху, которая была на моём члене. Грозится, что запрёт где-нибудь, на цепь посадит, доведёт до невменяемости и потом пустит пулю сразу мне, а потом себе в висок, потому что без меня жить он тупо отказывается. Уходить позже меня не готов. Либо раньше — либо вместе. Я не пытался с ним спорить. Смысл какой? Против ветра же не ссышь, вот и против Морозова не работают чаще всего аргументы, когда дело касается его чувств. Я привык к его ревности и злости, и мне почти отчаянно хочется вызвать это в нём вместо надрыва и тоски. — Чего про нас не рассказал тогда? Озвучил бы мечту всей своей жизни — я и ты официальная пара, что пойдёт под венец, я в белом, ты в чёрном фраке. Совет да любовь. Придумал бы что-то про далекоидущие планы, совместную старость и прочее, отправив девочку другой дорогой, мол, зачем тебе престарелый пидор, ему и без тебя неплохо. А ты взял и пошёл по менее проторенному пути, начал вспоминать давно почившую. Мир её праху, было и было, зачем бередить и в реальность вмешивать? — Людмила имеет право знать, а ты вряд ли откроешь рот и расскажешь, — фыркает в своём неизменном стиле. Допивает в несколько больших глотков вино, присаживается рядом со мной на стол. — Знаешь, а она другая. — Пространный жест рукой, неопределённый. — Сложно сказать, в чём именно, но вот вроде картинка та же, обертка такая же яркая, вся из себя нежная блондинка, чувственные губы, красивые глаза, грудь, талия… — обрисовывает руками. А я почему-то внезапно думаю о том, что в великой череде его постельных утех никогда не встречал никого мужского пола. Только я. Возможно, немного экспериментов по молодости, но там скорее мои догадки и подозрения, чем факты. Он же всегда спал лишь с девушками, дважды женат, дети растут. А ко мне прилип намертво, приплавился. Почему? — А начинка-то у дамочки другая. От Аньки хотелось периодами отмыться, она язвила, кололась и требовала. Было в ней что-то грязное, что-то пачкающее, что-то греховное, только оно обычно влечёт, добавляет перца, а от неё брезгливо становилось. Всегда чего-то хотела, металась, пыталась, доказывала, завидовала, злилась, при этом косячила и проёбывалась в мелочах. Глупая. Слишком велико было у девки самомнение. А Людочка другая. Какая-то нормальная, как бы это не звучало. И если у вас всё получится, наверное, я даже за тебя порадуюсь, Лёнь. Что? Смотрю на него и даже не пытаюсь скрыть скепсис. — Ты? Порадуешься за меня, строящего семью с кем-то? Кто тебя укусил, Морозов? Энцефалитный клещ? Ты успел за эти недели, что мы толком не виделись, переболеть менингитом? У тебя стремительно развилось слабоумие? — Встаю и заглядываю в его лицо, что чуть ниже моего. Разливаю вино, наполняя его пустой бокал. Я выпил всего пару глотков. — Ты бутылку притащил, чтобы в одно лицо выпить? — Ты же боишься, что как только сделаешь хотя бы один лишний глоток, я присосусь к твоим губам или члену в надежде, что ты снизойдешь до одолжения и ответишь мне, потому что никогда не отталкивал, мог предотвратить, но ещё ни разу демонстративно не отворачивался. Зачем ты терпел меня? Тебе ведь было противно. — Между нами с двадцать сантиметров, не больше. Его глаза режут, вскрывают мне череп, он залезает на запретную территорию мыслей, что я всегда скрывал даже от самого себя. Почему я его не отталкивал? Потому что вкус его, эмоции, которыми он одаривал, и ощущение нужности — мне нравились. Очевидно ведь. Я всегда знал, что нужен именно ему, как бы неправильно это не ощущалось. Кто угодно мог из моей жизни исчезнуть. Но не он. Всегда вместе. Вопреки всему рядом. О каком «противно» может идти речь? Если ближе него никого никогда не было и не будет уже? — Мне не было противно, — прямо отвечаю, не избегая контакта, не отводя взгляда. — Ты прекрасно всё видел и знаешь, что нет проблемы в теле, есть проблема в голове, и это не то, что я смог принять. — Ты не говорил мне «нет», если я тебя касался, ни разу, чёрт побери, ты не отталкивал. Я не понимаю. Столько лет как на привязи, ты меня к себе приклеил, заставил прирасти и кожей, и сердцем, и телом зависеть, после тебя даже секс почти безвкусная механика. Ты же, сука, как пропасть или дыра чёрная, но привязав меня — сам же ко мне привязан всю жизнь был. Зачем, Лёнь? А зачем именно сейчас это выяснять? Мы сотни раз говорили о нас, но никогда он не влезал особенно глубоко, словно боялся услышать правду, что его разрушит. Сломает и нас, и то, что живёт между нами годами. Что-то, у чего нет имени, но оно дышит десятки лет, пульсируя в крови и лёгких. — Это очевидно? — вопросом на вопрос отвечаю, и оттенки эмоций в его глазах вызывают тревогу. То, каким он выглядит изнурённым, осунувшимся, и тоска его зрачки лижет, тоска пугающая, почти незнакомого оттенка. Едва ли не скорбь. — Для меня нет, как видишь. — Хочет отвернуться, глаза отводит. Сергей. Глаза. Отводит. А я на секунду теряюсь, потому что происходит совершенно аномальное дерьмо. Он же орал всегда и раздражался, обвинял, хотел сделать больно, истерил, метил, злился, уходил с психами. Он спорил, бросал ультиматумы, мстил, извинялся, умолял, просил, звал, топил в эмоциях. Но никогда. Никогда за сорок лет, что я его знаю, он не отводил глаз, словно это его убивает, словно ещё немного и я его доломаю, словно внутри него раздаётся оглушающий хруст, словно происходит что-то страшное или между нами или у него внутри. И это пугает. Это пугает безумно сильно, потому что вот таким я его не знаю — не сопротивляющимся, сдавшимся, потухнувшим, как фитиль, что горел десятки лет неиссякаемым пламенем вопреки всему, оказался внезапно просто чёрным и дымящимся. А у меня от паники распирает грудину. Я не хочу видеть его таким, я не хочу быть тем, кто уничтожает его, добивает в итоге, он так много и упорно терпел, он шёл-шёл-шёл, а тут как будто остановился. Чудовищно. Неправильно. Инородно. Я хочу стереть с его лица это выражение, хочу вычерпать выстывающее чувство из глаз, хочу его бреши закрыть руками, заполнить ширящиеся пустоты. Неужели сейчас, именно сейчас, когда болен его сын, он не выдерживает ещё и груза многолетнего чувства, он заканчивается на моих глазах? А мне что сделать? Что я могу и сам разобранный? Мне бы отпустить его, отдохнуть от себя, возможно, позволить выдохнуть, отвлечься, подумать о нём в кои-то веки, а не о себе. — Я не хотел тебя потерять, всегда так было. И я по сей день не хочу, чтобы ты из моей жизни исчез, у меня никого нет ближе. — Прихватив пальцами щетинистый подбородок, поднимаю его лицо, заставляя в собственные глаза посмотреть снова. — Что с тобой? — Вопрос настолько редкий, что действует как разряд тока, и в его глазах зажигается искра. Он понимает, что я задаю его лишь тогда, когда за него максимально испуган и в растерянности не могу понять, что случилось, что мимо меня на скорости пронеслось, а я слепым идиотом не заметил. — Ты просто ко мне привык, Лео, я — то самое зло, что всегда бродит поблизости и отравляет твою жизнь. Монстр, живущий под детской кроватью. Украл твой первый поцелуй, сожрал твоё детство, юношество, молодость, любимую женщину, я всё как прорва проглотил, — выдыхает с лёгкой улыбкой. А я внезапно вижу, как много на лице его стало морщин, пусть мне и казалось, что он выглядит моложе, но вдруг осознаю, что Серёга подсдал. Как-то слишком резко осунулся, и в чём его главная тяжесть, понять не получается. И это печально. Что-то ёкает внутри, что-то надрывно поскуливает незнакомое. Я знаю его так долго, я с ним так много всего пережил, что поставь меня кто-то перед выбором: он или кто-то другой. Даже Людмила. Я его выберу. Это не про любовь в её прямом проявлении, не про то, чтобы прожить с ним до глубокой старости, меняясь блядскими вставными челюстями и под виагрой надрачивая вялые члены. Это про близость душевную. Я хочу, чтобы он всегда в моей жизни был, потому что к нему я могу пойти с чем угодно и никогда высмеян не останусь. Он не позволит и другим смеяться надо мной. Никому. Я хочу, чтобы он всегда был, я без него свою жизнь не представляю, менялись ведь вокруг декорации, люди, достаток, наши дети росли, и всегда ровно такой же константой были мы. Неправильные. Непринятые мной до конца, но были же. — Поцелуешь меня? — спрашивает едва слышно, вместо того чтобы сделать это самому, всегда ведь сокращал расстояние, сжирал мои губы, воровал кислород прямиком из лёгких, сжимал в руках, словно в тиски вгоняя. От меня инициативы на самом деле никогда толком и не было. Разве что в те далекие тридцать, когда несколько лет мы и правда пытались что-то изобразить отдалённо на отношения похожее. Однако всё равно первым провоцировать контакт для меня было дико. Я мог коснуться, сделать массаж, быть взаимным, подставляясь под ласку и отвечая тем же. Но напрашиваться на интим? Он же никогда разрешения не спрашивал, прижимал, нападал, приглашал «выпить». Но не давал мне выбора, как делает это сейчас. Не на расстоянии выдоха. Возможно, именно поэтому я сокращаю расстояние до его губ без промедлений, лишь встретившись с его глубокими глазами, целую сам. Притягивая обеими руками за горячую шею, сжимая пальцами его затылок, путаясь ими в волосах. Он безумно горький, пьянящий и терпкий, обжигающе тёплый, слишком знакомый, насквозь родной. Каждая его черта изучена слишком давно, каждое движение языка, рук и губ привычно. Мне было всю чёртову жизнь стыдно за то, насколько приятно становилось, когда он касался меня с этой ненормальной дрожью. Приучил ведь, приручил. Годами, упорно, игнорируя отказы, он упрямо за мной шёл, он смотрел так, как никогда не смотрели другие, он говорил то, что я не слышал больше ни из чьих уст. И если бы я был когда-то смелее, если бы я просто рискнул, попробовал перебороть это внутри, попытался принять, всё могло бы быть у нас иначе. Его зубы сжимают мои губы, его дыхание опаляет, а взгляд плавит вспыхнувшим мгновенно желанием. Всегда удивляло, как он реагирует, как в секунды включается, как полыхает кострищем от страсти. И не пытается это скрыть, оголяя нутро, демонстрируя мою над ним власть. А мне жаль, что время потерянное уже не вернуть, не отмотать прожитые десятки лет. Я сопротивлялся впустую, ничего это не изменило, разве что показало силу моих принципов, кажущихся сейчас глупыми и меня же вогнавшими в рамки. Я так и пробыл одиноким, а он в других искал утешение. Только смысл в чём, когда ты никому, кроме мужика, которого считаешь лучшим другом, просто лучшим… не нужен? Ползти сейчас и падать в ноги ровеснице сына, надеяться построить с ней будущее? К той, что грудину мне вскрыла и смотрит этими своими огромными глазами, полными подозрений, не веря в мою искренность? И не мне судить, отчасти заслуженно, только времени, чтобы её добиваться, водить хороводы и бродить поблизости и мечтать о взаимности — у меня нет. Жизнь практически прожита, осталось увидеть внуков, убедиться, что сын цел и движется и готовиться к финишной черте подходить. Я не верю, что с моим организмом, пережившим онкологию, тяжёлое лечение препаратами, что имеет свои необратимые последствия, даже следя за собственным телом с невиданной дотошностью, я дотяну хотя бы до семидесяти пяти. Впереди не так и много осталось. И глупо бросаться в поиске, предчувствуя закат. Поздно. Его язык очень осторожный, руки невероятно мягкие, куда и когда он стакан убрал, не понимаю, но стоит лишь мне лопатками стену почувствовать, как волной от копчика к затылку скользит привычными искрами возбуждение. Тело приучено им к удовольствию, он ведь всегда старался в ощущениях утопить, никакого эгоизма после того первого провального раза в далёкие шестнадцать. Верно рассчитана дозированность, он так умело заводит меня, что глаза под веками закатываются, реакция мгновенная, я успеваю лишь подставляться под ласку требовательных губ, чувствуя чуть жесткие под пальцами волосы на его затылке. Горячий. Он как раскаленный в костре камень. Обжигает, царапает щетиной, дышит громко и хрипло, замирает в сантиметрах напротив, пока я пьяно взгляд сфокусировать пытаюсь, а когда получается, снова собой затыкает и разгоняет мысли, заставляя те рассыпаться бисером. Мне хорошо. Но я улавливаю непривычные оттенки, слишком болезненно тоскливые. Его касания отдают чем-то слишком надрывным. То, как он вдыхает мой запах с кожи, как прижимается к биению пульса на шее губами, расстегнув несколько пуговиц рубашки, вжимает ладонь ровно напротив сердца. Выдыхает с дрожью рядом с ключицей и громко, влажно, лижет мне кожу, мажет губами, трётся лицом. Я выпил всего несколько глотков, но меня от него сейчас ведёт ненормально сильно, словно внутри плещется несколько литров вина или виски. Возможно, всё дело в том, что кроме Сергея в моей постели давно никого не было, мне и не хотелось. Да и не встреть я Людмилу, вряд ли в чью-либо сторону посмотрел бы. Я не сказать, что остро нуждаюсь в сексе, но не робот же, не металл, живой и в кои-то веки сам к нему тянусь, сам напрашиваюсь, сам его хочу, слишком хочу, словно это успокоит внутри разрастающуюся панику. Сам пуговицы расстёгиваю непослушными пальцами на его рубашке, выгибая шею под влажные поцелуи. Сам дёргаю его за ремень брюк, когда чуть отстраняется, в лицо моё вглядываясь, хмурясь, словно я над ним издеваюсь, заведу сейчас до невменяемости и брошу бороться в одиночестве с желанием. — Лёнь?.. — хрипит, по шее гладит, за ухом массируя. А я смотрю и не понимаю, почему в его глазах мерцает неоном просьба остановиться, никак не продолжить… словно это его доломает, измельчит в крошево? Не понимаю ничего из происходящего после его прихода, пытаюсь, но что-то упорно ускользает. — Иди ко мне. — Я разберусь с этим потом. Как и с тем, какого хера так сильно рискую на рабочем месте, пусть никогда мы громкими с ним и не были. Но отчаянная тоска внутри толкает в спину, разочарование от того, что не получается у меня никогда достичь желаемого по щелчку пальцев. Только лишь через упорство, боль, проблемы, испытания я прорываюсь к свету. И то кратковременно. Похоже, я просто устал. Тупо сдался. Задолбало бегать. Зачем, если есть тот, кто десятки лет рядом? Зачем, варианты вообще какие есть, хотя бы один? Траур по Инессе по всем общепринятым меркам прошёл давно. Я вдовец, но не обязан себя хоронить. Да и Сергею сейчас сложно, сын тяжело болен, я ему как никогда нужен. Слишком сильно он всем своим существом об этом кричит. Так может, ну его к чёрту? Сергей — это стабильность, доверие, тепло и родство душ. Я люблю его, он мне близок, он лучший из встреченных мной людей за всю чёртову жизнь. Так может, бежать уже попросту глупо? Кольцо в сейфе лежит. Моё согласие, возможно, что-то изменит, ему станет легче бороться и жить, мне станет теплее и не так одиноко внутри. Одежда слетает на пол, контакт кожи бросает в горячечный бред. Его губы внизу моего живота творят магию, он лижет так откровенно, наслаждаясь не самым красивым рельефом мышц, обсасывая как леденец напряжённый до боли член, а я смотрю в его глаза поплывшие и удивляюсь в который раз, насколько откровенно и искренне он наслаждается мной. Как моргает медленно, как трётся губами и слегка царапает, как целует мои бёдра и тихо мычит, оглаживает раскалёнными руками. Смазка, бог его знает, каким образом у меня в дальнем шкафчике оказывается. Что она там делает — без понятия, но вот… приходится как никогда к месту. Его пальцы внутри осторожные, двигаются умело и медленно, растягивает мышцы в тотальном сопротивлении, оставляя тёплые поцелуи на моей заднице, на пояснице, с укусом на копчике. До костяшек вставляет, заставляя морщиться, знаю ведь, что ощущение временно и надо просто потерпеть, но каждый раз внутри протестует всё, пусть после мозг и отключается, уступая место желанию утолить остро вспыхнувшую похоть. Пальцы распирают сильно, ощущение становится привычным, стенки чувствительными, возбуждение зашкаливающим. Ничего нового, но с учётом того, что я подпускаю его редко, каждый раз как будто впервые. И принять его в себя не так и просто, особенно когда войти на всю длину пытается, заставляя прогибаться, шипеть сквозь зубы, утыкаясь лбом во вцепившиеся в край стола руки, но расслабляться, чтобы впустить. И ведь я не тот молодой пацан с голубыми глазами и с этими карими крапинками, роскошными пшеничными кудрями и искренней улыбкой пухлыми губами. Нет у меня больше чётких и проработанных восьми кубиков, пусть и физическая форма хорошая, спортом всё же занимаюсь до сих пор на регулярной основе. И задница моя далека от идеала, не молочная и дырка не милая розовая и безволосая. Я весь не гладкий и сладкий, мужик и мужик, ещё и с раздражающей родинкой почти на правой почке. Как и на верхнем позвонке, что чуть выпирает, а он вечно в него губами влипает, пока внутри меня медитативно двигается, старательно простату мне членом массируя, в чётком ритме, чтобы хотелось скулить от ощущений, но упорно и крайне гордо молчать, кусая себе губы в кровь. Хорошо и больно, если отключить голову, если прекратить насиловать себя тем, что два мужика — это неправильно, если не драконить нервную систему и тупо отдаться ощущениям, то это очень-очень-очень, просто очень, просто слишком, просто накрывает до дрожи и прекращать не хочется, хочется в моменте этом зависнуть. Это чувство наполненности сводит с ума… то, как он искренне мной наслаждается, то, как вопреки времени, непрекращающимся проблемам, моим отказам, вопреки всему — он всё ещё кайфует просто от того, что я в его руках. Сергей часто раньше срывался, часто был несдержанным, часто кусал и метил, топил в страсти, порывисто стонал, рычал, вколачиваясь с громкими шлепками. Выдалбливал из меня все до последней мысли, наказывал этим, наказывал, заставляя кончать до судорог, выдалбливал как суку, прикусывая загривок, оставляя яркий болезненный след, и шипел беспрерывно, что я всё равно буду только его. Что от него не уйти. Что мне не стоит даже пытаться. Он мог быть разным, но чаще всего его душило от обиды, боли и моей недоступности, и когда он дорывался, то вообще не щадил. Но сегодня Сергей на контрасте удивительно чувственный, непривычно неспешный и невероятно нежный. Никакой безумной скорости, что изнашивает и заставляет становиться тела слишком быстро липкими от пота, никаких попыток зафиксировать меня рядом с твёрдой поверхностью и выдрать мстительно, как суку, чтобы доказать в очередной раз, что так, как с ним, не будет ни с кем. Никогда. И ведь не было. Аня давно стёрлась с моего тела, те мгновения, что она подарила, канули в лету. На мне подолгу были лишь его следы. Всю чёртову жизнь. Он был первым, в чём-то единственным, вероятнее всего, и последним станет. Целует мои лопатки, целует плечи и шею, прижимает к себе крепко, целует и дышит в мою кожу сорвано, а у меня мурашки скользят, и ноги слабеют. Прогибает от бегущего по позвонкам электричества, он ведь прекрасно знает правильный угол проникновения, чтобы меня трясло от удовольствия, чтобы изматывало, чтобы подводило к краю и выбрасывало за грань. И кончаю, когда переплетает наши руки и сжимает на моём члене, скользя в такт толчкам, вжимаясь сильнее и крупно вздрагивая, идеально чувствуя меня до мелочей. Настолько, что приходим к финишу вместе. Он контролирует всё, вообще всё, когда нужно — ускоряется, когда чувствует, что мне нужно помочь — будет додрачивать, когда понимает, что стоит просто простату продолжать стимулировать, даже не подумает сбиться с ритма. Идеальная чёртова машина для невозможного, слишком мощного удовольствия. Я кончаю, когда он хрипит мне в затылок, вспотевший, кожа по коже скользит, а запах его терпкий мужской, мускусный мне в ноздри забивается, но такая сытая усталость разливается по телу, распластанному под ним на столе, что лень даже двигаться, пока он дотрахивает мою задницу, продляя накативший экстаз. — Я трахаю тебя почти сорок лет уже, почему каждый раз всё равно кроет как в первый? — слышу хриплое совсем рядом, морщусь, когда медленно из меня выходит. А мне с ним внутри было в разы комфортнее, чем с образовавшейся внезапно пустотой. И отчитать бы за то, что придурок в меня кончил, а мне ведь ещё домой добираться, ибо с делами сегодня похоже покончено, да вот язык прикусываю, решив момент не портить. Знал ведь, что не откажет себе в удовольствии, когда я в последний раз его к себе без презерватива подпускал? Бесит меня это, всегда бесило, во время секса кроет, а после него это липкое ощущение просто омерзительное. Только в этот раз, даже несмотря на нюансы, мне на удивление хорошо и почти спокойно. Возможно, потом снова догонит и накроет, возможно, в душе я снова содрогнусь от ощущения припухшей дырки, из которой вытекает густо и склизко, возможно, запрещу ему меня касаться несколько недель, просто потому что ну его нахрен, слишком часто моя задница не выдержит этой пытки. Какой бы приятной та ни была. Возможно, потом я снова красочно выебнусь. Но сейчас… Сейчас я смотрю на его удовлетворённое лицо, на то, как затапливаются его черты чем-то насыщенным, и этот понятный без слов диалог взглядом, где я вижу ровно каждую его эмоцию, прекрасно отделяя и грусть, и тоску, и боль, и любовь… Что-то лишь для меня, что-то тёплое и особенное, восхищение, которое там плещется — обезоруживают. И восхищаться-то тут чем? Даже если я и был когда-то красив, всё ведь стало другим. Неидеальное тело, тут как не подтягивайся, всё равно видны изменения. Неидеальное лицо, время никого не щадит, морщины становятся глубже, кожа менее эластичной и упругой. По вискам седина, благо, волосы светлые, в глаза так сильно оно не бросается. Но он всё ещё здесь. Всё ещё смотрит как на восьмое чудо света. Всё ещё чуть улыбается и подмигивает, из-под ресниц наблюдая. Красивый в такие моменты, красивые чувства мерцают далёкими огнями в его глазах, красивая его любовь, живущая так долго, что у некоторых жизнь намного короче, чем они. Уникальная вещь. Непонятная мне. И вопрос извечен: почему я? Почему стал для него всем? Не пытался же. — Потому что я тебе до конца не отдал себя, нет? У тебя же живёт охотник внутри, вот если бы окончательно загнал в ловушку, успокоился бы. — Чушь, — фыркает, сидит же ещё прямиком на полу на скинутых в кучу вещах, закуривает и, затылком упираясь в стену, на меня смотрит. — Что? — тише, склонив голову набок. — До дома подбросишь? Я водителя отпустил. Или на такси отправишь и скажешь, чтобы я свой нос к тебе в ближайшие дни не совал, ибо лимит? — Подброшу, когда я тебя не подбрасывал? — Вытекающая из задницы сперма раздражает до дрожи, идти в душ — мысль не просто хорошая — прекрасная. Запасной комплект одежды всегда в шкафу висит. Свежий и хрустящий как круассан. Только вот стоит мне оказаться в кабинке, припрётся же следом и так просто оттуда не выпустит. Да и… Ладно, во второй раз всё выходит намного быстрее. Намного более жадно с его стороны, порывисто, резко и почти болезненно. Он целует, не желая отпускать даже когда кончает, обжирается мной и шепчет в шею, что если я его сейчас же не отпущу, он не сможет уйти и мы в кабинете заночуем. И ночь эту весёлой не назовёшь, возраст не тот, чтобы подобные скачки устраивать, два раза подряд и без того так отмочалили, что ноги едва держат. А ведь не отстанет. Да и ночевать в офисе — ад кромешный, потом весь день насмарку, что мы прекрасно понимаем. Оба. Потому угроза действует на «отлично». Из душа я выхожу полусваренный и с трудом держащий открытыми глаза, сил на то, чтобы трахаться вот так, особенно после череды стрессов у меня, как оказалось, больше нет, откуда они у Сергея, вопрос интересный, раньше, конечно, бывало всякое. Но мне не тридцать, далеко не… Поэтому два захода подряд выматывают основательно, тело почти свинцовое. К моменту, когда мой лимузин останавливается у высокого забора его резиденции, я успеваю задремать и всё, что чувствую, лёгкое прикосновение к шее то ли пальцев, то ли губ и неразборчиво что-то обронённое: «люблю тебя, Лео», и прилетевшее не громче шелеста: «ещё не ушёл, а уже тоскую, прощай, любимый». Но у меня веки неподъёмные. Разве что рука успевает коснуться его шеи и соскользнуть вдоль тела, когда склоняется к моим губам напоследок, оставляя влажное касание, а после уходит с хлопком двери. Спрашивать у него ничего не пытаюсь, как и не останавливаю, дрёма не позволяет, к моменту, когда оказываюсь уже у себя дома, успеваю крепко заснуть. Без задних ног вырубиться. И как оказываюсь в постели — из памяти вообще стирается, режим автопилота дотаскивает до комнаты, а дальше лишь густая тьма без сновидений. Разумеется, наутро я не вспоминаю ничего из деталей, только в целом произошедшее. Разумеется, у нас с ним было негласное правило давать друг другу выдохнуть хотя бы денек, не маячить, не рвать нервы, не быть навязчивыми. Личное пространство для того, чтобы к нему относились уважительно. Поясница и без того так тянет, что кажется, меня располовинило, всегда ненавидел это ощущение после секса, понимаю ведь причину, в процессе было кайфово и всё игнорировалось, но годы-то не те уже. Мышцы в протесте, запланированная тренировка отменяется, конечно же. Я себя такой разобранной хернёй чувствую, что хочется на всё, в том числе на работу забить. Забьёшь, как же. Всем глубоко насрать на то, что у меня болит задница, неудивительно, их никто в это не посвящал. Всем фиолетово, что у меня гудит голова, непривычно тяжёлая, а ещё ноет спина, предательски простреливает поясница, всё раздражает до нервного тика и нескончаемо бесит. И день реально похож на издевательство с самого утра, потому что кажется, ровно каждый решил довести меня и испытать терпение на прочность. А вечером звонит Кваттрокки. На которого мне хочется нарычать особенно сильно, ведь беспокоит вообще не вовремя, у меня тут цифры не сходятся, я хочу порвать как минимум половину отдела маркетинга, а ещё выдрать бухгалтерию. И кажется, сменить управляющего в одном из ресторанов, где зачастили недостачи и творится неразбериха вторую неделю. Поднимаю трубку, хорошо, что бешеным псом не рявкаю. Первые несколько секунд после услышанного от Рокки тупо пытаюсь осознать полученную информацию, надеясь, что это какая-то шутка. Очень хуёвая и неуместная шутка. Совершенно не смешная. Но это просто не может быть правдой. Не моргая, смотрю на стену перед собой, молча пытаясь усвоить прозвучавшие слова, но не доходит новость, по пути теряется, застревает, отчаянно цепляясь за ускользающие мысли, чтобы цели в конечном итоге не достигнуть. Слова рассыпаются внутри меня как опилки, а в голове нарастает шум. Сергей мёртв. Сергей… Мой Сергей, что был глубоко внутри меня ещё вчера, не прошло и суток. Я всё ещё чувствую последствия нашего секса, я фантомно его в себе ощущаю… Он ведь трахал так глубоко, что казалось, прошивает насквозь, нанизывает, натягивает, блять. Сергей, что шептал о любви, что мою кожу голодно вылизывал, дышал мной как одержимый, наслаждаясь. Сергей, который… — Как? — Я не могу, не хочу, отказываюсь это понимать и принимать, осознавать, признавать, в конце концов, это не просто шок, это пиздец. Абсолютнейший. Я с трудом языком ворочаю, тот кажется огромным и заполнившим весь рот, распухшим мгновенно. И голоса своего просто не слышу, голову будто в вакуум поместили, высосали изнутри любые из звуков. — Синалоа. Сергей Сергеевич умер от руки карателя картеля, личная инициатива, не правосудие к нему постучало в двери, а Морозов к нему сам пришёл. Мне жаль, Леонид Васильевич, примите мои соболезнования. Сергей Сергеевич кое-что для вас оставил и лично попросил передать, когда вы сможете забрать оставленный для вас ящик? Приедете лично или мне отправить его по воздуху с кем-то из своих людей? — Заберу сам. — Сбрасываю вызов, чувствуя, как шумит в ушах кровь, как сильно и надрывно часовым механизмом боль в висках пульсирует. Всё ещё смотрю в одну точку перед собой. Всё ещё не понимаю: это шутка? Розыгрыш? Не первое ведь апреля, а хотелось бы. Я бы простил ему это дерьмо. Бог с ним, что не смешно, а страшно до ахуя. Я прощу, правда, костяшки свои кровью из его лопнувшей губы окрашу, а потом эту же кровь с его подбородка слижу, просто потому что плевать на всё, лишь бы придурок оказался жив. Он не может умереть, он не мог сам пойти и отдать себя в руки картеля спустя сколько? Восемь лет? Девять? Что за бред вообще? Он вот это месяцами готовил? Долго, упорно, передавая дела базы, постоянно метался, что-то слишком активно решая. Он вчера приходил попрощаться, и именно поэтому каждое его слово внутри резонировало и находило отклик? Именно потому мне казалось, что он проникает намеренно в разы глубже и откровеннее в моё сердце и душу? Из-за смерти, стоящей на пороге и наблюдающей за нами? Мне казалось, я давно знаю оттенки нестерпимой, оглушающей, ослепляющей, убивающей боли, что оставляет свои глубочайшие раны, шрамы, которые никогда не смогут зарубцеваться окончательно. Мне казалось что, погрузившись однажды в глубокую пучину скорби, второй раз меня так ничто не сможет накрыть. Смерть Ани по мне шарахнула огромным потрясением, настолько сокрушительным, что я больше двадцати пяти лет пытаюсь это пережить. Бывают моменты, когда нет-нет да накатывает. В такие дни я могу спонтанно поехать на её могилу и провести там часы, полные молчания, моих попыток воскресить детали в мозгу и пространных вопросов, улетающих в пустоту, что по-прежнему остаются без ответов. Рядом с её могилой я каждый раз поражаюсь цикличности жизни, она ушла — появился сын. Потому уйду я. Останутся внуки, дай бог, чтобы они вообще были. Жизнь будет продолжаться, и так до бесконечности. Я привык предаваться ностальгии, размышлениям и своего рода медитации рядом с её надгробием. Теперь у меня будет два места, куда я буду от всего мира уходить, чтобы в себя прийти? Ещё одна могила, уход за которой я буду лично оплачивать, чтобы всегда стояли свежие цветы, были убраны налетевшие листья и отполирован до блеска мрамор. Мне казалось, что в моём возрасте рассыпаться от потери почти невозможно. Что я за жизнь свою сраную не видел? У меня же сердце ледяной коркой покрыто, у меня же внутри всё вымерзло нахрен, я же себя противоречиями с особой жестокостью прикончил. Эмоциональный инвалид. Атрофированы по большей части чувства. Спят. Застыли. Сдохли. Неважно. Почему тогда болит так сильно, словно пробило насквозь, в грудине штырь торчит. С острыми шипами, и сука-жизнь его во мне прокручивает-прокручивает-прокручивает, с наслаждением проворачивает, чтобы ощутил каждое мгновение этого рокового дня, после которого уже ничто не останется прежним. Я без него — не я. Я не смогу собой быть, у меня часть насильно оторвали, ампутировали, раскроили по эскизу, давным-давно нарисованному. Я без Сергея как дырка от бублика. Когда его нет, остаюсь лишь воплощением пустоты. И дело не во влиянии, власти, достатке, связях, дело в том, что только лишь рядом с ним я был по-настоящему цельным. Мне казалось, потрясений, когда ты на закате собственной жизни… быть точно не может. Но. Сергей умер. А у меня разверзается пропасть внутри. Бездна. Я всегда страшился тёмного дна, когда мы плавали в океане, места, где заканчивалась прозрачная вода прекрасного бирюзового оттенка, где дно становилось тёмным, и непонятно было, насколько глубоко оно простирается, вызывает и трепет, и дрожь от страха, ведь оттуда нет шанса выплыть без кислородного баллона. Если так случилось, что ты внизу пучины оказался, то шансов выжить попросту нет, никому не хватит силы собственных лёгких, чтобы преодолеть до поверхности настолько огромное расстояние. И вот он я. На самое дно в секунды погружаюсь, а в грудине лёгкие сжимаются спазмом. Меня будто выплюнуло в пространство безграничного космоса. Прямиком в невесомость. Не ощущаю тела. Не ощущаю мысли. Ноги держать просто отказываются, слабея с каждой секундой и наливаясь свинцом. Я чувствую лишь, как сильно и очень болезненно, загнанно, кроваво рыдая, бьётся сердце в груди. Набирает ошеломительную скорость, перед глазами тёмные мушки мелькают. Мне так херово и физически, и морально, что я не понимаю, как и чем это можно облегчить. Мне просто болит. Мне болит так невыносимо, словно выдрали все внутренности разом. Он же частью меня всю жизнь был. Мы же с малолетства бок о бок. Я же его больше родных родителей любил, доверял безусловно, он меня насквозь единственный во всём мире знает лучше, чем я сам. Я же не доверяю больше никому, я себе доверяю намного меньше. Себе — частично. Ему — безоговорочно, целиком и полностью. Теперь Сергея нет. А у меня тотальное отупение, мгновенная заморозка всех процессов в голове, я не могу понять, что должен в экстренном порядке сделать, потерянно пытаясь отыскать правильное решение, всегда ведь перещёлкивало и выстреливали варианты. А тут зияющая пустота. Ничего нет. Только в ушах звенит, а когда пытаюсь встать с кресла — почему-то обратно заваливаюсь. Руки дрожат, настолько позорно колотит и накатывает волнами, что хочется, чтобы уже или выключило, или дерьмо это прекратилось. Мне теперь придётся его хоронить? Именно мне нужно забирать его тело? Выбирать ему рубашку в последний путь? Касаться прохладных тонких век? Бескровных губ? Холодных длинных пальцев? Они вчера были внутри моего тела, возможно, если очень постараться, то до момента его обработки я даже смогу уловить собственный запах с его кожи. И это не повторится больше ни-ког-да. То, от чего я бежал всю осознанную жизнь, то, с чем вчера почти окончательно наконец смирился — само от меня ушло. Он сука, такая сука, рассуждал, что не должен сына раньше себя в гроб укладывать, а со мной, значит, так поступать можно? Прийти внезапно, снова топить в своей душащей любви и ласке, снова показывать, насколько я ему дорог, превозносить свои чувства и мою ценность, шептать, как я ему невыносимо сильно и всегда нужен, оголять эту зависимость болезненную, не скрывать вообще ничего — душа нараспашку, чтобы своё решение уйти из жизни тупо скрыть. Если это месть за все те годы, что я водил его словно на привязи, пытая любящее сердце, то у него получилось на несколько сотен ёбаных процентов разом. Я не просто разбит его потерей. Я целиком уничтожен и стёрт в пыль. Как себя собрать по крупицам после — нет ни единой мысли. Я не смогу это пережить. Я не вывезу это один. Я отвык без него существовать и дышать. Сергей, зачем? Какого, мать твою, хуя, скажи мне? У меня что осталось теперь… кроме сына? Я что теперь должен делать, жить как? Без тебя как жить, сука? Еще и за Филиппа вместо тебя бесконечно бороться, потому что ты не дождался итога и тупо свалил? Избавился от нас? Освободился от ответственности? Просто зачем?.. Я не понимаю. Я не вижу на это ни единой адекватной и разумной причины. Онкология, тебя так испугал диагноз собственного ребёнка? Я знаю, что всё неописуемо сложно, но мы ведь всё ещё боремся. Ты меня выскреб с того света, вытащил, на горбу вынес. В тебе силы было на троих, ты же такая мощная сволочь… Всю жизнь вперёд карабкался, добивался, настырный, жадный, яд промораживающий. И теперь вот так просто отдал себя в руки возмездию? Долги заплатил? Сбежал? Устал? Сдался? Людмила повлияла? Моя в ней заинтересованность? Что оказалось спусковым крючком? Что? Кто? С трудом собираю себя по частям, двигаюсь, земли под ногами не чувствуя, как в машине оказываюсь — вообще не помню. Как оказываюсь в вертушке, направляясь на базу — тоже. Всё мимо. Просто мимо. Я дышу по инерции, грудь вздымается, но кислорода в ней не ощущается совсем. Я всё ещё на дне, я с него не могу подняться. Обжигающая острая боль полосует, внутри бродит блуждающая пуля-лезвие, мелко крошит меня, кровоточит в агонии каждый орган. Меня так кроет, что я не воспринимаю происходящего, сквозь призму ненормально сильных страданий смотрю пиздецки индифферентным взглядом вокруг. Ничто не волнует, ничто меня сейчас, кроме Сергея, не трогает, коснуться ни души, ни разума, ни сердца не способно. Я в вязком болоте, спутало мне конечности трясиной, спеленало как ребёнка, не выбраться, лишь всё глубже тону, лёгкие в грязи, глине и тине. Не вдохнуть — не выдохнуть. Мне так больно, так плохо, откровенно хуёво, что к моменту посадки я вообще уплываю куда-то слишком далеко, соображая туго и реагируя чересчур медлительно. Меня всосало туда, где бесконечная тоска, где смолянисто-чёрное, тягучее и отравляющее, убивающее чувство, что поглощает, измазывает и присваивает, на мне уже начинает пировать скорбь. Она внутри, она снаружи, она заполняет каждый угол вопящей от ужаса души. А я готов спонсировать всё, что имею, в машину времени и из вчерашнего душа Сергея не отпустить, забрать его к себе в лимузин, а после утащить в резиденцию, запереть на сотни замков, соколом за его движениями следить. Бросить все усилия на то, чтобы отговорить от решения, предотвратить, выпытать, запретить ему, в конце концов. Если потребуется — умолять начать. Но не допустить того, что происходит. Я не могу с этим справиться, я не хочу справляться без него, но сука, не оставил ведь даже выбора. Сука, бросил. Просто бросил. Одиночество душит своими костлявыми, но безумно сильными пальцами. Сергей всю жизнь отбивал меня от него, выдирал из жадных рук, заполнял собой бреши. Его было так много, он старался оставить след буквально везде. Он пробрался и в мысли, и в душу, и в сердце. Он осел там мгновенно, важнейшим из всех умудрился столько лет пробыть. И тупо бросил. Эгоистичная сволочь. Это настолько в его духе, всё распланировать и уйти, что стоило бы удивиться, но не удивляет совсем. А злит. Очень сильно злит. Оглушающе накрывает выстывшей яростью, промораживающей. Я двигаюсь к его бывшему кабинету, туда, где теперь обитает Кваттрокки. Забираю ящик, огромный, тяжёлый, со старым резным замком. Забираю и связку ключей, не пытаясь вытягивать информацию о том, как много Максимилиан знает, у меня на это нет сил, впереди долгие выматывающие недели улаживания множества дел в связи с кончиной Сергея. У нас было много совместных проектов. Много в разработке и долгоиграющих планах. У нас есть общие счета, общая недвижимость, общие разработки. У нас вся жизнь была сплетена едва ли не воедино. И разгребать этот пиздец предстоит мне. Одному. Ушёл же. Ушёл, я держу этот чёртов ящик и кроет, кроет невыносимо, ведь он и правда ушёл. Он ушёл — это не шутка, не розыгрыш, не его попытка меня прополоскать в страхе, чтобы наконец осознал, насколько он дорог мне и на что я ради него готов. С ним готов. — Он попросил никаких вендетт, Леонид Васильевич, никакого поиска виновных или мести. — Даже не сомневаюсь, мать его, что он и на словах послание мне оставил с кратким руководством, что я должен или, сука, не должен делать. — Ты мог его остановить? — спрашиваю прямо, смотрю в его тёмные глаза, всё будто в тумане расплывается, сфокусироваться не получается. — Почему не остановил? — Хочется схватить за грудки, въебать этой тяжёлой коробкой, что к земле ближе тянет, буквально умоляя на неё мешком осесть. Пробить его череп, поменять их местами. Отомстить даже воздуху за его потерю. Просто выпустить изнутри хотя бы часть невыносимого пиздеца. — А вы бы встали против поезда, что мчится на скорости, а тормоз у него с мясом вырван? Сергей Сергеевич в решениях своих всегда был упрям, бескомпромиссен и строг, даже если бы я постарался, он всё равно по собственному пути к собственному же выбору пошёл. Вы не удержите в руке ветер, даже если будете пытаться его ухватить. Мне жаль… — Жаль ему… Агрессивно вырывается из меня кислород, обжигает каждый глоток воздуха грудину, кажется, даже рёбра от накала внутри плавятся. Должно начинать становиться по капле, но легче. Двигаться стоит на скорости к осознанию, а после к принятию случившейся личной трагедии. Да, катастрофа, апокалипсис, армагеддон. Да, последствия и для моего ментального состояния, и для бизнеса будут нешуточные. Да, существует вероятность, что я не вывезу это без него, не смогу, не выдержу и сорвусь… То ли следом за ним, то ли на стрессе разорвёт на ошметки. Но это случилось. Это, мать его, случилось. А я ему почти завидую, он ушёл раньше остальных, утопил нас в скорби, не став тонуть в ней сам. Эгоист. Самый ярко выраженный и чистокровный. — Покажи мне. — Я не готов видеть Сергея. Не готов. Не. Готов. Меня там размажет как слабое безвольное дерьмо рядом с его остывшим телом, но я обязан это сделать. Просто чтобы до конца убедиться в том, что это не сраный розыгрыш, не подстава, не многоходовка в виде его попытки навсегда исчезнуть из бренного мира для всех, а самому продолжить счастливо на острове жить. У него он был. Остров. Маленький, но целиком Сергею принадлежащий. С его-то фантазией придумать что-то на грани гениальности он стопроцентно мог. Ещё и в жизнь воплотить до мельчайших деталей. Или нет. Выстрел в висок — банально, но действенно, безболезненно и быстро. Мгновенная смерть, прерванный пульс, законченные страдания нажатым курком. Умиротворённое лицо, пусть кожа и кажется истончившейся, а на ней проступили вдруг даже самые мелкие из морщинок. Руки его ледяные, кожа бледная, обескровленная. Губы потемневшие, а ведь при жизни были приятные розовые, а стали едва ли не землистого оттенка. Смерть высосала из него краски. Все до единой. Он выглядит восковой куклой, вмиг постаревший и словно в размерах уменьшившийся. Аня когда-то была с виду будто уснувшей, грешным сволочным ангелом, даже мёртвая — красивая. Сергей пугает своим видом. И то ли скорбь так душит вместе с болью, то ли он стал с трудом узнаваем, я даже приподнимаю тонкую кожу века, чтобы проверить, его ли там глаза. Встречая мутный остекленевший взгляд, подёрнутый желтоватым оттенком. Жуткое зрелище. Отвратительно отдающееся внутри такой концентрацией боли, что я беспомощно зажмуриваюсь, чуть покачнувшись на месте от очередной волны агонии, которая прокатывается по органам. Меня тошнит, стоит лишь покинуть здание, я сворачиваю за угол и давлюсь желудочным соком и остатками завтрака. Меня выворачивает, кислотный привкус обжигает рецепторы, в горле ком, а эмоции так и рвутся выплеснуться то ли истерикой, то ли обмороком, то ли припадком сродни психозу. Мне хочется то ли себя прикончить, просто потому что я не в силах это мучение выдержать, то ли начать убивать всех вокруг, палить, опустошая обоймы, устилая телами промозглую землю, окропляя территорию чужой кровью в его честь. Он в этом месте многое сделал, он здесь жил, он руководил, он ошибался. Здесь так много его… И в планировке зданий, и в марках машин, даже в породах псов, что бродят. Это место дышит памятью о нём. Я тоже хочу дышать им, но он, сука, ушёл и ничего мне не оставил из ценного. Себя не оставил, а ведь мог бы рядом быть. Мог ведь? Может, стоило вчера просто озвучить всё то, что крутилось в моей голове? Может, это всё — моя чёртова вина? Потому что я промолчал, потому что моё согласие с ним быть — не облеклось в слова, мои ощущения остались лишь моими… Мысли читать Сергей не умел, знать не мог, вряд ли пытался представить подобный исход, слыша годами отказ. А дальше всё как запущенный, причем явно не мной, механизм… приходит в движение. Я возвращаюсь в центр на вертолёте, весь путь проведя, глупо уставившись в окно, за которым противная морось. Погода отвратительная, всё будто скулит о потере, хуже разве что у меня в душе. Тело Сергея должны забрать с территории базы и транспортировать в городской морг, по поводу чего я доведёнными до автоматизма фразами договариваюсь, пытаясь косноязычно передать смысл, на подбор правильных слов уходят едва ли не все разом силы. Не успев приземлиться, лично отправляюсь в самый известный центр ритуальных услуг, чтобы гроб для него выбрать. Он когда-то мечтал на меня надеть белый свадебный фрак, а потом шутил, что я скорее его в чёрный бархат навсегда уложу спать, чем позволю надеть костюм праздничный и стать счастливым. Вот теперь, блять, мне и придётся его туда укладывать. В бархат. Чёрный. Уж лучше бы он костюм надел, плевать на внутреннее сопротивление, не стоят мои сомнения его жизни. Ничто не стоит её, нет адекватно оплаченного ответного дара. Всё будет недотягивать, будет недостаточным, не таким. Я вспоминаю его саркастические замечания, как он срывал со своей шеи бабочку, говоря, что уж лучше надеть настоящую удавку, тогда хотя бы покой его найдёт, а то полузадушенно позируешь половину вечера с прогоревшими как провода нервами и никакого толку. Он любил поддевать на тему того, буду ли я плакать, если его не станет? Расстроюсь хотя бы немного или открою бутылку шампанского и закачу пир на весь мир в честь образовавшейся свободы от пожизненной Морозовской тирании. Тогда я смеялся, обещал устроить Гавайскую вечеринку в бикини в эту честь, нажраться как сволочь и заснуть между чьих-то силиконовых сисек. Теперь это даже минимально не кажется чем-то смешным. Я рассыпаюсь от отчаяния. Беспомощно, в совершенно безвыходном положении, обязанный разгребать то, что он оставил после себя, отказываясь заглядывать в ящик, который он оставил для меня лично. Я не готов сталкиваться с чем бы там ни было. Вообще ни к чему не готов, но он ведь никогда не спрашивал. Он просто делал или ставил перед фактом. Он был. Он, блять, был. Был — прошедшее время. Теперь Сергей — лишь моё прошлое, сотканное из цветных пазлов воспоминаний, которые складываются в сотни, тысячи картин. Нас настолько много всего связывало, что история не уместилась бы в миллион страниц, там одних лишь обид можно было бы расписать на сотни глав мемуаров. Он ведь всегда таким был. Требовательный. Требующий. Решающий всё за тебя, заставляя с последствиями разбираться. Он умел это прекрасно делать, просто потрясающе перекладывал ответственность на мои плечи. Сам влюбился. Сам сорвался. Сам поцеловал. Сам соблазнил. Сам присвоил. Сам себя подарил без остатка. Сам же хоронить себя вынуждает теперь. Чёрный гроб. Бархатный, как он и просил. Какая злая ирония. Атласная насыщенно-тёмно-синяя внутренняя отделка, вышитая замысловатым узором подушка. Достаточно мягкая, как он любил. Самый лучший костюм по давным давно заученным мной меркам. Чёрный. И никаких бабочек, будет лишь расстёгнутая на две пуговицы белоснежная накрахмаленная рубашка. Именные запонки, подаренные мной ему часы на запястье. Тонкой змеей на шее цепочка. Идеальная укладка с лёгкой внешней небрежностью. Идеальная короткая щетина. Чуть оттенённые губы, натуральные, розовые. Ему положат в рот, прямиком под щеки специальные валики, чтобы лицо не казалось слишком впавшим. Ему сделают ровным и более живым тон лица, пряча проступившие паутинки морщин. Спрячут длинные стопы в идеальную пару новых туфель. Идеальным будет для него всё. Я не жалею денег, не жалею времени, выбирая каждую мелочь лично, послав далеко на хуй все дела, даже самые срочные. Отрываюсь от внешнего мира, ускользая в свой личный, полный невиданной глубокой скорби ад. И лишь организовав всё от самого начала и до логичного конца — назначаю даты, оповестив прессу и приближённых, что, по моему мнению, обязаны похоронную процессию и поминальный вечер после посетить. Договариваюсь с церковью, пусть Сергея прилежным христианином назвать не решился бы даже самый смелый и наивный. Молодые мальчики хористы. Много самых разнообразных цветочных композиций, десятки самых лучших венков. Место на кладбище, уже заказанный мраморный памятник. Поминальная ночная служба. Я пытаюсь объять необъятное, решив съездить ещё и к его жене с детьми. Лично им всю информацию донести и поставить в известность о деталях ближайшего будущего. С многим её ознакомят юристы, которые у нас с Сергеем для личных целей были опять же одни, я знаю ровно каждого, уверенный в их профессионализме на все сто процентов. С остальным ей помочь я считаю обязанным именно себя. И самое смешное в этом всём, что я даже не помню её имени. Марина или Карина? Виолетта? Елизавета? У него было так много однодневок, что я никогда не обращал на крутящихся поблизости девочек внимания. Не трогало совершенно. Сам жену свою он звал тупая «галочка». Чтобы было. Галочка в паспорте. Галочка в жизни. Ненужная. Нелюбимая. Просто и цинично. Он звал её — тупая сука, которая родила ему детей, купалась в деньгах, жонглируя безлимитными банковскими картами. Их история не про чувства, их брак про удобство обоих. Сергей никогда не был ей сильно нужен как мужчина, как и она никогда не была ему нужна. Но ходить холостым с его статусом казалось якобы неправильным. Общество к таким относилось предвзято и с осторожностью, особым недоверием и даже осуждением. На общество ему было глубоко похер, а вот на наследников и собственное будущее — нет. Я иду к их дому, когда меня впускают на охраняемую территорию, естественно, без лишних вопросов, меня знает ровно каждый, кто работал в его личной охране. Без особого желания встречаюсь с его вдовой, отмечаю, как вытянулись и подросли его дети, никогда ведь за ними не следил, редко приезжал даже на семейные праздники. Мы встречались с Сергеем или в гостиничном номере, или у меня дома, или, на крайний случай, на работе, приёмах и в многочисленных общественных местах. А вот к нему в резиденцию кататься я не любил. Неуютно себя ощущал и неправильно максимально, там осуждали даже стены, дискомфортом накрывало, всё казалось выстроенным слишком ненатурально, фальшиво с показным разыгранным как по нотам счастьем. Его дом воплощал собой арену цирка, для коллег и соседей Морозовы казались идеальной ячейкой общества. То, что он изменял ей, несмотря на молодость и внешнюю привлекательность, никогда не осуждалось и не обсуждалось. Мужик же. Имеет право, раз из карманов валятся бесконечным потоком кровавые деньги. Измены не самое страшное, на что Сергей способен был, об этом все, кому это стоило знать — знали. В доме его время всегда противно замирало. Воздух становился чужим. Состояние несчастным. Атмосфера там всегда была застойная, как в ледяном болоте. Или это именно я себя там так чувствовал, кто его знает? Но не покидало ощущение, что вокруг есть движение, а ты будто статичен, стоит лишь на территорию резиденции ступить. Я разговариваю с его вдовой, морщась, когда она начинает выжимать полуискренние слёзы, спрашивая не детали о муже, а когда стоит ждать семейного юриста. У меня внутри всё обрывается, ухает и взлетает, чтобы снова упасть. Я потерял и покой, и смысл, в моей жизни трагедия. А она даже не способна сделать более натурально вид, что страдает из-за кончины мужа и искренне происходящим разбита и расстроена. Её наследство волнует и момент, когда можно будет ознакомиться с завещанием, Сергей ведь детей стопроцентно не обделил, значит, и суке его перепало. А меня её безразличие задевает и злит, пусть и понимаю, что у них это как раз-таки до омерзения взаимно было. Филипп же на похороны отца не прилетит. Жаль, конечно, но это было понятно со старта. Мальчику и без того физически слишком плохо, он на кислороде почти круглые сутки, организм сдаётся, отвечать на лечение не планируя. Протоколы сменяются, но опухоль не реагирует. Динамики резкой в любую из сторон не наблюдается. Перелёты, вся эта суматоха с похоронами и организацией далеки от положительных эмоций и не пойдут ему на пользу, да и куда спешить? Сергею уже всё равно, он своё отмучился. Очередь мучиться нам, после того как он всё эгоистичной сукой решил и ушёл из нашего мира. Бросив и меня, и собственных детей. Похороны проходят стремительно, воронка закручивается, события отслеживаются мной цепко, ровно каждую мелочь я контролирую лично. Морозов когда-то очень хотел завладеть моим стопроцентным вниманием. Он им завладел в конечном итоге, жаль, что способ он выбрал крайне сомнительный. Лучше бы просто, придурок, рядом был. Как угодно. Испытывая, психуя, не жалея мою нервную систему. Пусть бы обижался или орал, навязчиво предлагал одно и тоже, что-то доказывал и не верил, или демонстративно хлопал дверью, чтобы после маячить перед моим носом со сворой только найденных элитных шлюх. Я бы простил ему всё, всё отпустил, со всем бы смирился. Я же уже был готов окончательно сдаться. Прекратить от него бежать и отрицать очевидное: спустя десятки лет рядом со мной оставался лишь он один. Неизменная истина, а раз неизменна — хватит противиться. Мне стоило просто наградить Сергея за преданность. Раньше, намного раньше, вероятно, это что-то да замедлило бы или изменило. Хорошо ведь нам было вместе, а то, что внутри свербело в протесте и мечта несбыточная лелеялась о семье и детях, так это можно задушить ровно так же, как и мой к нему взаимный интерес, что я забивал ногами долгие годы. Нам было вместе почти идеально, пусть и не идёт речь о страстной романтической любви. С моей стороны. Его чувств, как он сам говорил, хватило бы с лихвой на двоих. Похороны выматывают. Я плохо сплю, ем, чтобы бесформенной массой не свалиться на потеху бродящим поблизости ублюдкам. На Людмилу времени попросту нет, я знаю по кратким отчётам, что юристы занимаются её разводом и пока что нет особых проблем, Анатолий давать своё согласие всё ещё не планирует, но процесс не замедляет, как и было оговорено. Этого мне достаточно, голова о другом болит. Голова тупо раскалывается на части, потому что скорбящая вдова скорбящей не выглядит. Её тёмные глаза выглядят — скучающе. В их отношения с Сергеем я никогда не влезал, не интересовало, что у них происходит, но судя по тому, как часто и открыто Морозов пропадал в борделях, особенно когда скандалил со мной и мы были в конфликте, близкими, даже ради совместных детей, их отношения нельзя назвать даже с натяжкой. Разве что в самом начале… Похороны помпезные. Сергей был претенциозным, пафосным и просто сукой. Отпустить его в последний путь «душевно» и без лишней шумихи — непозволительно. Он был роскошным, в роскоши и обязан уйти. Кричащей. С огромным количеством венков, цветов, с оркестром и хором, с полноценной ночной службой и отпеванием, пусть и не счесть все его грехи, их и за полжизни не отмолить. Он уходит так громко, что новость гремит на весь город и далеко за его пределы долетает. Звучную фамилию бывшего главы целой военной структуры полощут от души, никто не знает подробностей, я слишком хорошо заплатил и работникам морга, и тем, кто приводил тело в надлежащий вид, чтобы они осмелились рты открыть. Официальная версия говорит о внезапном сердечном приступе. По этой версии он умер быстро, почти безболезненно посреди рабочего дня. Иногда так бывает, ему было далеко не тридцать, а за пятьдесят, некоторые не дотягивают даже до нашего возраста, особенно имея не самый чистый бизнес, что априори является синонимом регулярной нервотрёпки. На похоронах его я не хочу быть. Мне пусто, тихо и невыносимо одиноко, по ощущениям, я в этом чёртовом мире остался совершенно один. Тускнеет всё, буйства красок по-прежнему нет, зима едва успела отступить. Мы её перезимовали вместе, теперь мне стоит перезимовать и весну. Одному. Морозов… Как же чертовски сильно ему подходит его фамилия, он ведь просто заставил всё внутри льдистой коркой покрыться от боли. Промораживающий яд, он им и при жизни был, вкрапляя его по капле в каждое слово, интонацией травил. Теперь отравил и уходом. Ударная доза, я еле справляюсь, пусть и годами к нему был приучен. На похоронах его хочется спрятаться, острое ощущение чужеродности происходящего раздражает, та самая демонстрация скорби у всех и каждого, но нет-нет да видны улыбки разговаривающих гостей, разбившихся на небольшие группки. Они понимают, по какому из поводов находятся здесь. Только жизнь продолжается, выйдя за двери, многие мгновенно забудут о том, что одного из важных людей центра не стало. Для них он заменим. Заменим для всех. Кроме меня. И от этого невыносимо больно. Еще больнее уходить, глядя на его огромный портрет, смотреть на яркость его мерцающих эмоциями живых, пусть и замерших статично на снимке радужек, помня почему-то лишь тот противный желтоватый налёт, который я видел на базе, приподнимая высохшие холодные веки. Я бы хотел запомнить его живым, но отчетливее всего помню как раз-таки мёртвым. И это буквально раздалбливает меня на составные части. Мне бы хотелось сейчас в чьё-то плечо израненным зверем завыть, вырыдать его потерю, просто сломаться в чужих руках, позволив себе эту слабость. Открыть чёртовы шлюзы, чтобы потоком выплёскивались эмоции и чувства. Я так блядски сильно устал себя сдерживать всегда без исключений в твёрдом кулаке. Всю чёртову жизнь… Что сейчас хочется от нахлынувшего потока попросту сдохнуть. Отчаяние полощет в себе словно в хлорке. Болит. Бесконечно сильно болит. Без него теперь будет болеть постоянно. Я смотрю на его портрет, пытаясь отвернуться, но даже с фото он прошивает глубиной взгляда таких бесценных для меня, таких родных глаз. У меня было много знакомств, было много вокруг не людей, а рептилий. Много партнёров, помощников, псевдодрузей, которые исчезали потом словно дымка. Но один лишь он… всегда был. Исключительная личность. Роковая. Как сел за мою парту — внутрь ко мне угодил. Так там и остался. Я часто говорил ему, что у меня нет никого ближе, что он лучший человек в моей жизни, больше чем друг. Родной, роднее никого нет, даже сын тотально ко мне безразличен, что я заслужил, ведь даже не пытался стать для него хорошим отцом. У меня есть Михаил, что вопреки всему находится в моей жизни после смерти Ани. У меня есть те, с кем я работаю много лет в одной упряжке. Есть те, кто боятся, кто уважают, но так, как Сергей, никто не будет меня любить, беречь и ценить. Обижать тоже. Им просто это неподвластно, они не имеют силы и влияния. Он имел. *** Возвращаться на кладбище к свежей могиле, к обилию цветов… почти дико. Не имеет особого смысла, его ведь здесь уже нет, здесь осталось просто начавшее процесс разложения тело, но я не знаю, куда ещё мне идти, потому что дома открывать этот огромный ящик, как шкатулку-мутанта, не хочется. Лучше уж под открытым небом, имея шанс докричаться в случае чего, выговориться в пасмурное небо, надеясь, что так придурок услышит. Или нет. Кодовый замок — его шестнадцатилетие. Как будто бы удивил… Я с такой уверенностью первой же набираю эту дату, что даже не ёкает от того, что оказываюсь прав. Не мог не быть. Я же его — идиота, изучил за столько лет бок о бок. Наш первый поцелуй — пароль к тайне, которую он принёс мне посмертно. Знал ведь, что угадаю, не оставляя подсказок, уверен был. Внутри оказывается слишком много всего. Но глаза цепляются за обшарпанную, потерявшую блеск и с маленькой трещинкой фигурку из акрила — дельфин. Я помню, как он его нашёл, улетев на отдых с родителями, привёз вместе с несколькими большими ракушками, сверкая глазами и обещая меня туда отвезти. И отвез ведь, правда, лет через пятнадцать. А я тот день даже спустя почти полжизни так и не забыл. Они плавали так красиво, их гладкая кожа блестела под лучами солнца, а я не мог сдержать улыбки, обычно вырывая свою руку на людях из его слабой хватки, вместо привычного жеста — сильнее сам сжал, а он улыбнулся мне в ответ. Мы были молодыми, красивыми, а он ещё и безрассудным, и влюблённым в меня по уши. Я наслаждался отдыхом — он мной. Всё было честно. Было хорошо. Было… И если ещё хотя бы пару минут назад я думал, что посмотреть содержимое будет относительно просто… Ведь страшнее его смерти, разрушительнее для моей психики ничего быть не может, то теперь я в этом не так уверен. Воспоминания, оказывается, умеют ровно так же, как и Сергей, ядовито жалить. А дельфин впивается мне в ладонь плавником, царапает замёрзшую кожу полуонемевших пальцев, что всё сильнее дрожат. Под дельфином оказывается стопка наших фотографий. Обмотанных белоснежной лентой с сероватыми от времени разводами. Атласная и гладкая, она поддаётся легко, как будто он слишком часто заново её повязывал. А на меня смотрят и цветные, и чёрно-белые, совершенно отвратительного качества снимки. Часть уже успели пожелтеть от времени. И там везде улыбка. Моя, наши, нет ни одной фотографии, где Сергей один, зато моих с разных ракурсов десятки. Я вижу свои глаза, то раздражённые, то растерянные, то полные радости. Целая палитра таких разных эмоций, столько сдерживаемых чувств, столько искренности. И ведь я таким был лишь с ним. Подлинным. Настоящим. Живым. Фонтаном эмоций, которые он умело провоцировал. Без него я был бы другим, без него меня уже бы не было, в одиночку перебороть рак я бы не сумел. Он меня у суки-судьбы выпросил, меня она лишь наказывала, ко мне ей было незачем благоволить. Рядом со стопкой фото — огромное количество этикеток: вино, ликёр, коньяк, виски, шампанское, мой любимый кофе, который он частенько из Канады привозил. Когда-то давно я всерьёз задумывался о том, куда исчезают распитые нами бутылки, что он приносил, предлагая совершенно точно не просто выпить? Бутылки, что пропадали наутро, когда я просыпался в постели частенько один. Но прямо не спрашивал, со временем перестав и вовсе придавать этому значение. Оказывается, он копил те как воспоминания, аккуратно снимая с них этикетки. Он их хранил как нечто значимое, бесконечно ценное. Пока я Сергея от себя гнал, живя в отрицании, он мной, не переставая ни на миг, горел. На одну из этикеток двухтысячного года — капля крови срывается. В попытке подавить боль душевную, причиняю себе физическую, прошив зубами, будто степлером, собственную губу. Солоноватый привкус вызывает тошноту, никогда его не любил, стараясь запить, заесть, игнорировать, но сейчас я заставляю себя вкус железа и соли в полной мере ощутить. Его ведь кровь уже прекратила бег в венах. Моя всё ещё горячая. Всё ещё зачем-то без него бежит. Больно. Я даже не пытаюсь этикетки пересчитывать, отмечая, что их здесь сотни, шелестящих, бумажных, матовых, слегка надорванных. Начиная с самой первой, что мы попробовали, и он на губы мои нападение совершил. Их же я и облизываю, собирая выступившую каплю. — Серёжа, ты такой дебил… — шёпотом срывается, оглушительно громко в скопившейся вокруг меня вакуумной тишине. Лишь воронье карканье и ветер свидетели моего состояния. Охрана осталась почти в сотне метров за воротами кладбища. Мне захотелось побыть одному. Вернее… С ним. Наедине, как мы всегда по жизни и оставались, никого в наш мир не стремясь впустить. В бархатном мешочке лежит две цепочки с одинаковыми кулонами в виде полумесяца. Я помню, как он их купил, и мы несколько лет не снимая — оба носили белое золото, пока в запале, его мозговыносом раздражённый, я в него своим не запустил. И забыл ведь даже о существовании украшения, а Сергей сохранил. Оба. Полумесяц к полумесяцу. Зажмуриваюсь, под веками рябит, под веками аномально сухо, мне так больно, что атрофировались и чувства, и мысли, и слёзные железы. Кажется, я не плакал задолго до похорон матери. И сейчас, даже когда действительно хочется, просто не могу это сделать, не могу боль из себя выпустить, это кажется форменным предательством. Хочется внутри её носить. Напитываясь. Боль — ведь всё, что от него мне осталось. Под пальцами забытые у него мои же часы, несколько разных запонок, серёжки, десятки гвоздиков, что мне казалось, я потерял, они просто из уха выскользнули, оказалось — он их или снимал пока я спал, или просто находил по периметру. Треснутая рамка для фотографий, которой я как-то в него запустил, а та разбилась о стену. И тонкий шёлковый шарф, чёрный в мелкую серую полоску, в который завернут его Глок шестнадцатый. Пистолет, из которого он впервые убил. Убить им же себя как-то пытался в моменты максимальной разобранности и концентрированного отчаяния, я тогда у идиота ствол вырвал, после рокового случая тот пролежал несколько лет без внимания разряженный, а может, таким пробыл и всю оставшуюся жизнь, я не спрашивал. Умер-то он в итоге не от него. Курок тоже не его палец спустил. Ниже лежит широкий конверт и папка. Можно было бы начать в произвольном порядке со всем знакомиться, но раз он так четко всё выложил и последовательно, решаю с ним не спорить, пусть ему и всё равно, он под землей притихший навечно лежит. В конверте исписанные листы легко узнаваемым почерком. Много листов. Белоснежные, свежие, хрустящие. С чёрными, его любимыми чернилами, местами чуть смазанными, писал ведь стопроцентно перьевой ручкой. Пафосный придурок. Всегда таким был. Статус свой даже подобным образом показывая. А я замечаю скатившуюся с конверта ручку. Ту самую, что когда-то отдал ему, когда в ней закончилась паста. С машинкой, что движется, стоит лишь её наклонить. Его не первый, не последний… один из подарков. Что он сохранил. И ведь понимаю, что к написанному, что бы там ни было, я не готов. Что откровения его, обвинения или признания не выдержу. Что разорвёт на ошмётки сердце, орган и без того израненный, а тут и вовсе превратится в месиво. Но всё равно начинаю читать. Он ведь хотел что-то до меня донести, раскрыть, попросить или объяснить. Как всегда это делал, долго, упорно, вдаваясь в детали. Разве могу я ему отказать? Я заебался ему отказывать. «Злишься? Знаю, что злишься. Понимаю тебя, любовь моя, я бы тоже так сделал. Пришёл бы на твою могилу, читал оставленное письмо, обливался слезами как престарелый педик и говорил, что ты, Лео, дебил». — Только дебилом оказался ты, Серёга, только, сука, ты… — Тянусь к новой пачке сигарет, едва в силах распаковать, цепляясь взглядом за мелькнувшую зажигалку. Мою. Не сомневался даже, что она у него. Идиот со своими особыми фетишами на всё, что меня касается, собирал, кажется, каждую мелочь, что замечал, оставленную мной без внимания. Закуриваю, и после затяжки читать продолжаю. «Я всё думал, долго думал, всю свою сраную жизнь думал, а что, если бы я к тебе не подсел тогда, а? Просто прошёл мимо молчаливого красивого мальчика, который прилежно что-то зубрил, двигая своими розовыми пухлыми губами. Перед носом учителя, чёртов заучка, что горел мечтой. Ты был как сладкий невинный ангел. У меня пройти мимо не оказалось ни капли сил. Пригвоздило. С первого взгляда ни единого шанса спастись. Ты — пуля-дура, Лёнь. Пуля, что бьёт точно на поражение, и силы своей даже не осознаёт. Потрясающее дерьмо. Думаешь, я влюбился в тебя позже, ближе к шестнадцати? Как бы не так. Чувство прострелило моё маленькое глупое сердце ещё ребёнком. И, наверное, если бы ты меня грубо послал пару раз, не боялся обидеть или задеть, не боялся потерять близкого друга и единомышленника, а сказал своё четкое: «Морозов, нахуй выйди и с пидорскими своими взглядами, отъебись» — я бы смирился и из жизни твоей ушёл. Из школы бы ушёл тоже, не смог бы просто никем безликим рядом быть. Выл бы от тоски, но свалил бы, клянусь. Возможно, уговорил бы родителей уехать из города. Отцу ведь предлагали в Канаде место, перспективы и прочее, я рыдал неделями и уговаривал его не спешить, позволить нам с матерью остаться, не забирать меня. Уговаривал его, дебил, но лучше уехал бы тогда, да? Не согласен? Прекрати, то, что я остался — обрекло нас обоих после. А так бы ты послал — я бы уехал — в том возрасте было бы легко забыть. Обоим. Но ты забыть мне не позволил». — Я тебя пестовать это чувство не просил, не просил с ним носиться как с писанной торбой, Господи… — Раздражает его позиция жертвы. Я любил тебя, Лёня, всю жизнь любил, а что, если бы?.. А я знаю, что? Почему я должен быть виноват в том, что его накрыло ещё ребёнком? Моя в чем вина, за что он её мне вменил? Сука, и знает же, что не скажу ничего теперь ему в ответ, он просто берёт и сбрасывает на меня эту бомбу. В своих лучших традициях, как он всегда и умел. Перебрасывать сраную ответственность на других. Сука. Как есть сука. Но какая же исключительная и неповторимая… Таких больше нет. И не будет. «Думаешь, я поверил, что ты ничего не помнишь в то утро? Я был влюблённым в тебя по уши, но не слепым. А ещё я не был глупым и глухим. Слышал, как ты блюёшь от отвращения в моём туалете, и на следующий день делать вид, словно не совершил с тобой непоправимого, было ещё сложнее, чем после попытаться показать тебе, что в этом нет ничего омерзительного. Это просто чувства. К человеку. Я любовь на пол не разделял. Она его никогда для меня не имела. А ты для меня без исключений всем был. Самым дорогим и важным. И как-то откровенно похуй стало… с членом, без члена, если глаза твои как два оврага, куда меня швыряло, как две цветные пропасти, что глубже и шире неба, откуда было взяться у меня силам, чтобы этому противостоять? Ты понимаешь вообще, какую силу имел с детства? С тех самых широких улыбок своими красивыми губами, когда светился от искренних неподдельных эмоций? Понимаешь? Нет. Ты не видел себя, то, каким ярким, каким неповторимым был. Особенным для меня. Так же, как для тебя дельфины, а я, лёжа в ночи, мечтал стать одним из них, только бы ты смотрел на меня с таким же восторгом. Дельфином я не был». — Ты дебил, дельфины умнее, — выдыхаю, делая паузу. Глаза зудят, режет глазницы словно лезвием, но ни слезинки не срывается. А мне бы хотелось. Зато срывается капля крови с губы, которую зубами снова задеваю. Приземляется, разбиваясь о плотный исписанный лист кляксой. Что же. Окропил. На языке же вкус сигарет противно горчит. В горле ком не протолкнуть. В груди — пропасть, где волнами поднимается как цунами агония. «Любить тебя — было самым сложным и в то же время невероятно естественным, с чем мне пришлось за всю жизнь столкнуться. Причинять тебе боль в ответ на раненные чувства, забирать эту девку, мстя за нанесённую рану моему сердцу. Анечку, к которой я был абсолютно безразличен, но на топливе из долгожданной мести, а после благодаря рождению сына, смог жить. Тогда я понял, что вы оба для меня бесконечно особенные. Филипп и ты. Любовь, что разделилась надвое, располовинилось сердце, раскололось. Он был чистым и светлым, с глазами, как небо над нашими головами, когда я тебя целовал в том пустом поле, опрокинув на лопатки в высокой траве. Где ты жаловался, что она исколола твою шею, пил вино, а на утро снова твердил, что ничего не помнишь. А я смотрел на сына и вспоминал те времена, когда Аньки в нашей жизни ещё не было, однако в тайне за появление её благодарил, ведь Филипп стал для меня чем-то невероятно важным, что я сотворил лишь благодаря тебе. И не приди ко мне чувство, что меня изнутри всего изнасиловало, у меня ребёнка могло и не быть. Поэтому я считаю, что частично он тебе принадлежит. Ты не стал крёстным отцом Филиппу, не захотел, отрёкся, в обиде тонул, на износ работал, от меня всё дальше отходил. А я смотрел на него и думал, как было бы ахуенно втроём от всего мира спрятаться и жить. Рядом с берегом. И твоими чёртовыми дельфинами». Это настолько нечестно, насколько вообще может быть. Расковыривать как тупым ножом нанесённую им же рану. Прокручивать его за рукоять, смотреть, как вытекает кровь, как сокращается тело от боли. Так нельзя поступать, такое нельзя оставлять тому, кого любишь, нельзя исповедоваться посмертно. Он ведь мог всё это в лицо мне сказать. Глядя в глаза, я бы понял, я бы удержал его и не дал уйти. Но Сергей — эгоист до костей сраного мозга. Он всё решил. Реальность ему подчинилась. А я вместе с ней. «Я говорил тебе десятки раз за последние недели, что родители не должны хоронить своих детей. Смотреть, как они умирают, понимая, что ничего не можешь сделать, не способен влияние болезни остановить, не вырвать её своими руками. Я был дерьмовым отцом, я ему навредил не единожды, выказывая доверие как никому, кроме тебя, в своей жизни, так любил, что нихуя не ценил должным образом. Я был с ним такой сволочью… Баловал, всё позволял, считал, что лучше пусть испробует хоть геенну огненную, раз ему это так нужно, кто я такой, чтобы рамки выставлять, если всю жизнь помешан на своём «лучшем друге»? Ты другом мне не был. Ты — вся моя жизнь». Да твою же мать. Всего одна несчастная страница среди множества таких же — исписанных ровным почерком, словно его не штормило от эмоций, он всё это давно принял и пережил. Сергей уходил относительно спокойным и удовлетворённым. Отмщенным в каком-то смысле. А меня от обиды ведёт, во рту горько и вяжет, сильно хочется пить. То ли яда, то ли вина, то ли виски. От воды будет лишь хуже. Но я нужен себе хотя бы частично адекватным и трезвым. «Родители не должны своих детей хоронить. А мне бы пришлось, скорее всего. Онколог говорила о том, что прогнозы откровенно паршивые, ему становилось всё хуже. Хуже становилось и мне. Я сдавал так много проб, прошёл десятки тестов, глупо будет о каждом в отдельности говорить, всё в папке на дне ящика. Обследования, обследования, обследования. На фоне стресса, из-за генетической предрасположенности, из-за полученных когда-то травм головы, на тех заданиях, о которых ты не знал даже приблизительно, когда отец на меня глубину своей криминальной стези обрушил, ко мне постучалась ранняя деменция, Лёнь. Я отрекался от этого, игнорировал то, как сложно мне становится вспомнить мелочи из повседневности, ссылался на стресс или недосып, на то, что просто возраст уже далеко не подростковый. Но когда я начал забывать проведённые с тобой последние часы, растерянно смотреть на телефон, а из мозга ускользал твой номер, тот, что я давно выучил, а в один из моментов я не смог назвать адрес собственного офиса — стало тревожно. Неврологи, а их было множество: кандидаты наук, доценты, профессионалы с огромным стажем. Куча консультаций и все как один: ранняя деменция, довольно быстро прогрессирующая. Лечения нет. Процесс можно замедлить, но поражение мозга необратимо. К сожалению, медицина здесь оказалась бессильна. Ты фармакологии посвятил всю свою жизнь. Тот идеалист, которым ты всегда являлся, пусть и оказался не ангелом, но многим всегда помогал, как умел, в рамках нашего сраного мира. Только даже тебе было бы меня не спасти. Понимаешь? И ты сейчас читаешь и стопроцентно говоришь: я бы нашёл для тебя лучших врачей, я бы заставил работать круглосуточно лаборатории, я бы, я бы, я бы. И я бы прожил ещё десяток лет относительно вменяемым, медленно теряя свои воспоминания. Я бы пережил своего сына. Первенца. Я бы его похоронил, а после, блять, даже это забыл бы. Я бы начал забывать и тебя. Твои тихие хриплые стоны, что ты постоянно сдерживал. Я бы забыл вкус твоих губ — таких для меня особенных. Я бы забыл то, каким ценным ты для меня был, а после я бы тебя и вовсе не узнал. И вся наша история в тот самый миг прекратила бы своё существование навсегда. Я не мог позволить этому случиться». Шок. Что-то в разы большее простого обезличенного шока. Его диагноз прибивает меня к земле, которая начинает кружиться вокруг, расплываясь, смазываясь, а боль наконец срывается прозрачными каплями. Я думал, что знаю, что такое боль. Я её ещё ни разу в таком случае не чувствовал по-настоящему, потому что то, что я в эту секунду испытываю, настолько мучительно, что хочется это немедленно прекратить. Любым из имеющихся способов. Руки дрожат, держать листы не получается, они падают, пачкаясь в земле, я же в приступе паники их собираю, становясь коленями на холодную рыхлую землю его могилы, а слёзы скатываются, падая на мои онемевшие пальцы. Это выглядит жалко. Это выглядит отвратительно. Я не похож сам на себя даже близко, раздавленный в крошево, перемолот в порошок, в оставшийся от былой личности пепел. Разбит к чёртовой матери, перемолот в стеклянную пыль, что если вдохнёшь — изранит навсегда лёгкие, заставив кровью захлёбываться. Как теперь жить? Как жить, понимая, что я, блять, видел эти симптомы, я ведь видел, что он становится другим, я замечал в нём перемены, кто-то другой не обратил бы внимание, но я видел, сука, видел-видел-видел. И ничего не изменил. Непростительная ошибка. Роковая, как оказалось. Если бы я начал сразу же свои попытки добраться до истины, то запер бы его в своей резиденции как буйную макаку в клетке, привёз бы лучших врачей, лучшее оборудование, лучшие препараты отрыл, но помог ему. Я бы суицидальные мысли из его головы вытряс, выкорчевал, вычленил. Я бы его не отпустил. Я бы не смог. Я и сейчас не могу. У меня даже нормально письмо его прочитать не получается. «И знаешь, когда появилась Людмила, я вдруг понял, что она — мой шанс тебя освободить. Болезненный, мучительный, убивающий меня шанс, но такой… правильный? Мне стоило тебя отпустить. Не привязывать, не удерживать, не впиваться в тебя, словно пиявка, силы высасывая. Я увидел её и понял, что у тебя есть возможность от меня избавиться и пожить хотя бы десяток лет в той мечте, о которой ты как-то пьяно мне говорил. Жена, несколько детей, свой дом, покой… уединённость, доверие. Из-за меня ты был изолирован, ты всю жизнь пробыл, по сути, один, Инесса была лишь звучным в твоём паспорте именем. Галочка у тебя. Галочка у меня. По значимости ближе к нулю. Значимым ты у меня был. Остальные… блядская пыль. Всё как-то свалилось одновременно, понимаешь? Людмила, диагноз один, диагноз другой. Разрушительное трио. А у меня не оказалось сил это всё выдержать. Обрекать тебя за собой ухаживать. Хоронить и забывать сына. Смотреть, как ты рядом, просто потому что не можешь бросить. Никогда не мог, какую бы я хуйню не творил. Ты не держал, но сука, так привязал к себе, что я всегда возвращался. Мы друг на друга были обречены. Я заболел, ты бы рядом остался и потратил свои годы. А ведь счастья заслужил. То, что не со мной, уже, если честно, похуй. Я просто понял, наконец-то понял, что ничего не смогу тебе дать. Пусть ты и не просил. Людмила сможет. И я даже за тебя порадуюсь. Даже искренне. Ты ведь всё видел, правда? Конечно, ты перемены заметил. То, как я улаживал дела. Как порой с мысли сбивался или не мог вспомнить, что накануне говорил. Это пролетело бы мимо других. Скрыть от тебя?.. Нереально. Ты ведь глубоко внутри понимал, что происходит что-то странное, но выжидал. Я же вчера понял, что медлить больше нельзя. Ещё капля, мизер — ты бы меня раскусил, и всё полетело бы в пропасть. И мой план. И твоё будущее. Я не рассчитывал тебя получить, пришёл ведь просто поговорить, с тобой попрощаться. Побыть рядом. К Филиппу лететь не было никаких сил, меня бы там просто размазало у его больничной кровати, сын бы мою боль насквозь рассмотрел, догадался бы, что что-то случилось, и не отпустил. Начались бы выяснения. Мы бы снова поругались, а мне нужно было оставить после себя хотя бы каплю ностальгически приятных эмоций, а не старые раны бередить. Но к тебе я не мог не зайти. Не прикоснуться напоследок. Решимости набраться перед последним рывком. И так спокойно стало внутри с твоим вкусом. Так правильно уносить на коже твой запах. Так кайфово от того, что ты всегда будешь помнить наш шёпот и хрип сорванного дыхания, ощущение кожи к коже, смешавшийся запах и взгляд, что плавит кости наравне с невероятным удовольствием. Ты запомнишь нас такими. А не разбитыми, отчаянными и старыми. Я тебя безумно любил. Всегда любить буду. Но мне пришло время уйти. Я совершил много ошибок в своей жизни, большинство теперь невозможно исправить. Я забрал у тебя первую любимую женщину. Я украл твой поцелуй, твоё тело, отчасти твою жизнь. Я и сына подставил. На нём клеймо теперь висит, если за ним не придёт сука-смерть, то Синалоа оборвёт его жизнь, кто-то раскрыл нас. Наивно было рассчитывать, что удастся навсегда тот просчёт скрыть. Мы ведь не боги. И в силу того, что мне всё равно не судьба жить полноценно, а у сына может появиться шанс на будущее. Шанс у вас обоих на будущее, куда лучшее, чем то, что есть сейчас. Я готов отдать себя в руки правосудия. Уж лучше так, чем вычеркнуть из памяти каждое ощущение, воспоминание и близкого человека, становясь слабоумным. Ты бы сказал, что мы могли бы вместе бороться. А я прошу тебя: поборись с ним. Помоги ему выжить, Лёнь, ради меня. Не бросай моего сына, он ведь отчасти тоже твой. Стань ему если не отцом, то хотя бы немного понятнее и ближе. Расскажи ему. Всё расскажи. Он достоин правды. Я же пойду к тому, в чьих глазах увидел такие знакомые чувства к Филиппу. Я хочу, чтобы Эрик Гонсалес дал мне свой пистолет, а я перед ним закончил свою жизнь свершившимся фактом правосудия их системы. Чтобы весь мир считал, что это его рук дело. Но лишь ты знал, что это было целиком моим обдуманным решением. А на мальчике, пусть он и в блядски отвратительном картеле, нет вины. Пусть кто-то назовёт моё решение трусостью. Я предпочту назвать его выбором. Правильным. Болезненным. Только жизнь не оставила мне иного выхода. Прости меня, моя любовь. Прости и прощай. Будь счастлив, Лео, за нас. За двоих». Сигарета дотлевает. Не первая, даже не вторая. Я всего лишь пару раз затягиваюсь, задыхаясь от дыма, что ветер заталкивает мне в ноздри. Смаргиваю слёзы… такие редкие, но такие крупные, читая-читая-читая без перерывов, слыша внутри собственной головы его слегка хриплый тихий голос. Почти интимным шёпотом он прощается, пока я хочу израненным животным скулить от боли. Его письмо — чёртов пластырь. Тупой нож. Острое лезвие. Попытка попросить прощение, исповедь уставшего человека, кто просто испытаний, что на него обрушились, не выдержал. Я знаю, что приди он сказать мне это в лицо, я бы с ним спорил до срыва голоса. Затыкал его, закрывая губы руками, пытался переубедить, доказывал, что найду выход, найду — сколько бы не пришлось приложить усилий. У меня, у нас обоих много ресурсов и денег, мы могли бы сбежать вместе с детьми хоть на край света, с новыми документами, новыми личностями, в совершенно чужой стране скрыться от любого картеля. Мы могли бы начать всё заново. Мы бы вместе спасали Филиппа от болезни. Мы бы попытались наладить отношения со Святославом. Выход был. Его стоило просто найти, постараться, наскрести на борьбу силы. Я бы его не отпустил. Не отпустил никогда. Он самый близкий, самый упрямый, самый родной и понятный мне в целом мире. Я не до конца принимал себя и свои чувства, желания или реакции, но его я целиком принял. А теперь оказался им же брошенным. А одиночество острыми иглами мне в душу впивается. Искалывает кровоточащее сердце, пытает его, топит в боли новорождённым слепым котёнком. Я сижу у его могилы до темноты, замерзая к херам, успев проронить не одну слезу, что тихо скатываются из уголков глаз. Я смотрю вдаль, смотрю, а картинка смазывается. Во мне плещется скорбь, многотонная грусть и чёртова жалость. Всё выцветает, я такой же серый, как это сраное место, если убрать отсюда многочисленные цветы. Я сижу у его могилы, пока не вырывает меня из мыслей и образов, что крутятся в голове, трель телефона. И даже не глядя на экран — принимаю вызов. — Здравствуйте, Леонид Васильевич, — Людмила. Невероятно не вовремя, совершенно лишняя, одна из тех, кто послужила надрывом для Сергея, заставляя из этого мира уйти. Я не могу винить её, она ничего не знала, но обвинить её хочется. Что-то выстывшее внутри, злое и колючее стремится причинить боль. Сергей всегда умел лучше всего перекладывать на других ответственность и за свои решения, и за чувства, и за поступки. Теперь переложить хочется мне. Вину. Словно в момент, когда его сердце остановилось, часть живущих в нём черт ко мне присосались — своего рода наследство. — Здравствуйте, Людмила, — отвечаю чуть хрипло, эмоции высосали, мне холодно и внутри, и замёрзшему до невозможности телу. Во мне всё нахрен выстыло. Чувства покрылись льдом. Та самая симпатия, граничащая с восхищением и влюблённостью, замерли в своём первозданном виде от силы тоски, скорби и боли. Не время. Не место. Во мне недостаёт сейчас циничности, чтобы будучи на его могиле, звонку девочки радоваться. — Прошу прощения, что беспокою, просто я увидела выпуск новостей, узнала о вашей потере и хотелось бы свои соболезнования высказать и спросить, могу ли я что-то для вас сделать? — Найти часовой механизм, который способен возвращать в прошлое, где я на одно из его предложений отвечу «да» вместо привычных «нет». И это всё кардинально изменит. Да даже в минувший декабрь просто надену кольцо, которое положил в гроб под атласную подушку — не смог оставить его себе, это было неправильно. Ответить мне ей нечего. Разговаривать вообще ни с кем не хочется. Разве что с Михаилом закрыться в своём кабинете, выпить в молчании бутылку, посмотреть друг другу в глаза и этим всё, что скопилось, высказать. Без слов. Слова не нужны, когда боль правит балом. Когда перед ней не выстоять. — Спасибо, не стоит, — обезличенно, обыденно, единственное, что могу. Прежде чем положить трубку, прерывая вызов. Она сейчас несёт в себе слишком много, слишком концентрированного и убийственного света. Лишнего. Я видеть её, как одну из причин, не хочу. Я тягу к ней задавить попытаюсь. Так же как тянулся неистово — убегу. Бежать я умею, от него ведь всю жизнь это делал. А зависимость от Людмилы не прогрессировала ещё в полную силу. У меня есть все шансы выстоять. Ради него. Плевал я на его слова о моём освобождении и счастье. Я об этом его не просил. *** Для кого-то, вероятно, довольно обыденно особенно в моём почётном возрасте, когда к ним в обеденный перерыв наведывается небезразличная заботливая жена или просто любимая женщина. Приносит тёплый, приготовленный с любовью обед или, на крайний случай — заказанный в ресторане ужин. Она просто хочет проявить свою заботу, уделить тебе внимание, побыть рядом пару десятков минут, понимая, что с твоей занятостью это — роскошь, а сердце просит близости. Для кого-то было бы ничем не примечательным появление в дверях секретарши, которая всем своим видом не выказывает удивление тому факту, что к её возрастному начальнику пришла молодая девушка. Тут понятно и без лишних слов о возможных причинах. Для кого-то. Не для меня, не для того, что обмазался скорбью как тягучей смолой, позволяя той твердеть на своём теле, застывая вместе с ней, потому что так хреново внутри, что ничего не хочется снаружи. Но бизнесу глубоко похуй и на скорбь, и на лень. У него иммунитет к личным проблемам. Стоит лишь дать себе время отвлечься и войти в любое из состояний слишком глубоко, как всё сметёт суровая реальность, показав, что выстроенные каменные замки не менее хрупкие, чем карточные. Прошло всего около недели после похорон. Внутри всё ещё метрономом звучат слова рокового письма, я всё ещё его перечитываю, раз за разом вникая в слова и находя там потайные смыслы. Сергея не хватает. Очень сильно, намного сильнее, чем я рассчитывал, никогда не заморачиваясь на тему того, что он молчать может иногда даже неделями, за всего-то немногим более десятка дней соскучился так сильно, что выгибает словно под пытками. Без него тоскливо, одиноко и очень больно. Без него непривычно настолько, что я порой теряюсь, когда рука тянется позвонить и просто услышать. Проявляются такие привычки, с ним связанные, что несказанно удивляюсь. Я даже не понимал, как сильно он влияет на мою жизнь, как много его в моих буднях. И лишь когда его не стало, вдруг осознал, что оторвало огромный кусок души и сердца. Живьём отодрало, и всё теперь открытой раной кровоточит, края же стягиваться даже близко не планируют, а из меня жизнь вытекает по капле вместе с желанием вперёд идти. С ним связано буквально всё. Мелочи в бизнесе, выстроенная тактика по достижению определённых целей, организация моей охраны, даже составленный график. Сергей попросту везде. Он помогал мне на взлётах, страховал при падениях, даже чёртова сделка с Калифорнией, которую я так хотел, но не мог додавить окончательно — почти целиком его рук дело. Именно он включился, подсуетился и дожал, чтобы я желаемое получил. Он не жалел ни средств, ни усилий, когда был мне необходим, он выкладывался, не прося ничего взамен. Он был. Больше его нет. И это невосполнимая, огромная, невероятная потеря. И я двигаюсь вперёд, двигаюсь, встретившись с юристами, что плетут о каком-то оставленном мне острове, о яхте, на которой мы часто выходили в море стабильно каждое лето хотя бы на несколько дней — наша мини-традиция. О каком-то домике в лесу, оставленном ему бабушкой и отремонтированном. А так же он оставил мне дом своих родителей, место, где всё началось, место, где так много всего могло не произойти, но мы оба позволили. Он пошёл на поводу у чувств и упрямства, я подчинился и не остановил. Жизнь, словно таран, врезается в меня и пытается прижать к бетонной стене, чувства ей вторят, помогают и размазывают. Эмоции — как пресловутая масляная плёнка на шершавом асфальте, не позволяет твёрдо стоять на ногах, заставляя скользить. Я отчаянно цепляюсь за здравый смысл, нагружаю себя работой, тем, что понятно, тем, что стабильно, тем, в чём я силен. Просто чтобы не думать. Только не думать не получается, потому что везде чувствуется его фантомный запах, кажется, им веет даже от штор, что за моими плечами, а под веками то и дело вспыхивает наш последний совместный вечер. Он так отчаянно нежно меня целовал, он прощался, а я не понял тогда, что к чему. Слепой великовозрастный абсолютно тупой дебил. Теперь всё, что есть — цветные кадры прошлого. Он весь моим прошлым стал. А я отчаянно хочу, чтобы настоящим был. Хочу невозможного. А ведь всегда как идиот бежал. Для кого-то было бы радостным то, что молодая девочка пришла тебя покормить. С этим скорбным видом, в чёрном аккуратном платье и с собранными волосами в хвост на затылке. Воздушная. Осторожная. Нейтральная. Глаза эти её сочувственные, жалостливые. Улыбка скромная, слабая, почти бесцветная. Она не потеряла никого, это лишь моя скорбь, но зачем-то вмешивается. И мог ведь её не впустить, но что-то слабо в грудине ёкнуло, то ли от злости, что её появление Сергея расшатало, то ли от небезразличия всё ещё… Потому что пробирает, потому что реагирую, потому что оставаться одному отвратительно, потому что хочется простого человеческого рядом. В одиночестве я, сука, тупо устал мучиться. Всю жизнь сражаясь с демонами, не подпуская к себе близко, и в итоге — как в паутине запутавшаяся муха теперь конвульсирую. И сам ведь виноват, больше некого винить. Того, кто любил меня всем своим существом, я неделю назад лично хоронил. — Я понимаю, Леонид Васильевич, что вы привыкли питаться очень изысканно, так как полагается людям вашего статуса и места в обществе. Однако я не знаю, как ещё можно выказать вам свою поддержку и поблагодарить за всё, что вы для меня сделали. — Передо мной несколько судочков, стеклянные с пластмассовыми крышками в розовый горох и жёлтые цветы. Нос щекочет запах свежих овощей и какого-то соуса. А когда она поднимает крышки, там красивый куриный окорок с золотистой корочкой на подушке из рассыпчатого риса, в котором мелькает кукуруза, горох, стручковая фасоль и морковь. А также салат из свежих овощей, красиво нарезанных, всё словно под линейку одинакового размера и приятно пахнет специями, поблёскивая глянцево от оливкового масла. А я залипаю на кунжутные семечки, которыми посыпана курица, чувствуя, как сжимается желудок от голода, который нормальную пищу вообще не получал в последнее время. Пребывая в стрессе, я есть лишний раз — банально забывал. Да и аппетита не появлялось. — Не стоило так беспокоиться, Людмила. — «Не стоило и приходить», — пытаюсь сказать глазами, но в ней непривычная моему взгляду стойкость. Присаживается напротив, достаёт приборы, что аккуратно обёрнуты в тонкое вафельное полотенце, укладывает рядом с судочками. Достаёт ещё и термос, наливает в продолговатую крышку вместо кружки. Компот — судя по запаху — вишневый. А у меня что-то вдоль позвоночника пробегает с противной дрожью. Я к такому не привык, последний раз что-то подобное было у Морозовых дома, когда их домработница накрывала для нас с Сергеем на стол в глубоком детстве. Когда не было дома взрослых, нас — тогда ещё детей, кормили без особых изысков. По-домашнему вкусно и просто. И Людмила, сама того не понимая, очень болезненно отпинывает меня далеко в прошлое, заставляя сглатывать боль вместо слюны. — Но я беспокоюсь, — выдыхает и поправляет и без того идеальную прическу. Хмурится, но взгляд не отводит. — Простите мне мою настойчивость, — добавляет, облизываясь коротко, складывает руки, в которых мнёт ту самую вафельную салфетку. — Мне просто пришлось близких людей не раз хоронить, я знаю, что это такое. — Боюсь, что нет, но это неважно. — И я вас очень хорошо понимаю и прекрасно представляю, что вы сейчас чувствуете. Ту обиду, что вас покинул дорогой вашему сердцу человек, ту злость, что не заметили его состояние, словно упустили что-то, позволили случиться непоправимому, страшному… Боги… Остановись, женщина. Не пили без ножа и без того нихуя не зажившие внутренности. Зачем так жестоко? Зачем так правильно и прямиком в сердце? Каким образом ты настолько точно подобрала эмоцию, которой меня сейчас так легко вскрыть? Я смотрю на неё пристально, смотрю, пытаясь взглядом уничтожить, сжечь, утопить в боли, что меня всего изнасиловала. А она глаза свои огромные, глаза свои бесконечно красивые, глубокие озёра… не отводит. Что в тебе скрыто, девочка? Зачем ты вообще появилась? Быть может, не промелькни перед нами что-то — я мог бы ещё успеть изменить. Теперь же вариантов не осталось. Ты — совсем чужая — сидишь напротив, а он — родной и понятный — в земле. — Я не буду строить из себя профи, знатока человеческих душ или советчика, просто… вы когда-то сказали, что я всегда могу к вам обратиться за помощью, что вы всегда сможете меня защитить и мне не нужно бояться. Я же хочу вам сказать, что если вам будет это нужно, у вас есть человек, с которым вы можете максимально откровенно и честно поговорить. Не боясь, что эта информация каким-либо образом выйдет наружу. — Мне понятно, для чего это может быть нужно, но ей-то зачем? Благородство? Та самая пресловутая «чистота» сердца? Неиспорченность и желание помогать страждущим? Синдром спасительницы? Или и правда понимает, как может быть больно, когда уходят любимые? — Я очень вам благодарна, Леонид Васильевич, и хотя бы просто искренностью и добротой хотела бы отблагодарить. — Ясно, чувствует, что у меня в долгу. Всё намного прозаичнее и без возвышенных целей. Без особого сердечного посыла. Запах домашней еды щекочет мне ноздри. Я неотрывно на неё смотрю, а внутри такой концентрат, будто смешанный из противоречий в шейкере плещется, что разложить на составные части я просто не в силах в своём состоянии. Я был в вязком, беспросветно чёрном, густом, душащем тумане все эти дни. Тьма окутала, тьма в сердце, тьма в душе, тьма в мыслях. Я погрузился в неё настолько глубоко, что начал ей же дышать, в ней жить и двигаться. Я позволил тьме захватить всё моё существо, напитываясь этой безупречной в своей жестокости болью. И вот пришла она — концентрированный свет. А глазам, от него отвыкшим, даже просто смотреть на девочку тяжело. Тяжело, но становится легче, за что я её немного, но ненавижу. Она не позволяет мне в полную силу страдать. Страдания я, после того как отпустил Сергея и ничего не предпринял, заслужил. — Покушайте. — Бросает взгляд в сторону приборов и наполненной едой посуды. — Это вкусно, я готовила сама и успела всё попробовать. Не знала, что конкретно вы любите, но кажется, это бессменная классика, которая подходит всем. Разве что за исключением компота, но я помню, что вы любите вино, значит, должны оценить вкус по достоинству. — Встаёт и поправляет подскочившее платье. Складывает вафельную салфетку, склоняется ближе, обдавая своим приятным тонким запахом, слегка цветочным, укладывает её рядом с приборами, кивает сама себе и к дверям спешит. А я ломаюсь где-то посередине между: «уходи прочь и не возвращайся, никогда больше не возвращайся» и «не уходи, без тебя снова станет темно». Дверь закрывается, вилка оказывается в руке. Я запрещаю себе думать, действуя по инерции, спустя пятнадцать минут поняв, что доел всё до последней крошки, передо мной лишь кости и мелкие крупинки риса, что на стенки стеклянного судочка налипли. Компот оказался безалкогольным глинтвейном. Тёплый, согревший, пусть я и не замёрз физически. Тело сытое и начинает клонить в сон, в котором я неожиданно себе не отказываю, сказав в ближайший час-полтора меня не беспокоить, укладываясь на диван в офисе, вытягивая ноги со стоном удовольствия, чувствую, как расслабляется напряжённый позвоночник и даю себе время на то, чтобы подремать. А время вдруг спиралевидно вокруг закручивается. Мне казалось я навеки в скорби застыл и дальше идти попросту не получится, однако начинают протекать мимо дни. Первое время я считаю каждый. Отмечая взглядом в календаре, что без Сергея прошёл, по меньшей мере, месяц. И глубоко внутри я продолжаю скулить. Скучать. Скорбеть. Чувствовать себя пустым. Однако жить. Дышать. Двигаться. Вслед за мартом — апрель подходит к концу. Наступает май, последний весенний месяц, и в преддверии лета всё оживает в ускоренном темпе. А Людмилы становится больше. Сразу мы обсуждать начинаем дело, касающееся раздела её имущества и, соответственно, бракоразводного процесса. Не всё так просто, как хотелось бы. Даже тот факт, что её придурка-мужа я довольно легко сумел прижать и заставить в сторону отойти, он всё ещё на законных основаниях может себе позволить не писать своё чёртово согласие. Имеет право, хер оспоришь. Устраивать кровопролитие, когда дело её касается, не хочется. Сбрасывать с себя узы брака она не слишком спешит, спешить ей некуда и не к кому. А я должен был бы чувство, что в новогоднюю ночь начало зарождаться, душить, давить его ещё более активно, когда Сергея не стало, только вопреки моему желанию и логике оно расцветает внутри. Раскидисто оплетает, словно лиана, сосуды, скрывает в себе как в коконе сердце. То вроде же давным-давно застыло, но отчего-то бьётся в груди. Я смотрю на неё подолгу, она взгляд этот прекрасно замечает, и не сказать, что игнорирует, но и не поощряет вообще ни к чему. На удивление умная девочка, на жизнь смотрит без присущей её возрасту наивности. Зрелая, взрослая, многое повидавшая. Мы разговариваем с ней достаточно откровенно о её браке, который был не так уж и плох. Они влюбились, когда были совсем молодыми, вместе учились, только Анатолий был на заочном отделении, получая второе по счёту высшее образование, она же училась очно. Романтика, прогулки, подарки, ухаживания, закономерное начало отношений, предложение, свадьба, ничего сверх. Пока он за верёвочку, сплетённую из нервов и денег, не ухватился, начав медленно становиться другим. Я не скрываю от неё, что ровно каждого портит достаток, это неизбежная вещь, просто кто-то живёт в этом достаточно давно и сумел адаптироваться. Но по первости крупный заработок способен сорвать крышу, и многих в этот же период времени потопить. Мы разговариваем о детстве. Её и моём. О подростковом возрасте, увлечениях, мечтах, принципах, которые позже появились, а мы в итоге их нарушили или никогда не сумеем нарушить. Она первая, кто узнает о нас с Сергеем. Всё до последней строчки, написанной за сорок лет жизни бок о бок истории. Любовь, на которую я так и не смог сполна ответить, но берёг как нечто ценное, в чём даже себе признаваться отказывался. Я впервые говорю вслух без осуждения о том, что да, я был с мужчиной, очень долго, с частыми перерывами, но это отношения с разнополярными эмоциями и чувствами длились всю мою жизнь. И это будто освобождает, как выпущенный изнутри гной, как вытекающая из ран отравленная кровь, как сбрасываемая старая кожа, которая стала тесна и лишь сковывала, не позволяя обновиться и дальше жить. Я говорю о нём бесконечно. Не одну, даже не две и не три встречи. Я делюсь такими подробностями, о которых ранее было стыдно даже просто думать, стыдно, неудобно, стесняюще. Людмила же слушает, и я не вижу ни капли осуждения в глубине её потрясающе красивых глаз, чем она покоряет меня окончательно. Она не даёт нам оценку, не пытается рассудить, кто был правым, не встаёт ни на чью сторону. Она просто по-человечески выслушивает, сочувствует, сопереживает и понимает, как велика моя потеря. Она просто рядом всё чаще. А я привыкать начинаю к тому, что в жизни моей появляется место. Слишком стремительно для той, которой я не смею даже мимолётно касаться. Я скорблю, я себя заставляю раз за разом прокручивать мысль о том, что Сергея не стало. Чувствовать вину, просить у него прощения, глядя порой подолгу в становящееся всё более безоблачным небо. Контролируя то, что происходит с его сыном, внимательно вслушиваясь в каждый прогноз онколога, психологов, что наблюдают, предоставляя совершенно бесплатно любые из дорогостоящих препаратов, потому что не могу иначе. Он переложил на мои плечи за жизнь Филиппа ответственность. Передал мою лояльность ему по наследству. И мне бы хотелось поговорить с его сыном. Рассказать, правду озвучить, возможно, успокоить его сердце, которое тоже скорбит, не может ведь быть иначе. Однако он в плотной борьбе с самой смертью, что уже отобрала у него отца. Ему не до этого, не до чёртовых истин. Я издалека за ним присматриваю, решая не вклиниваться, не маячить перед глазами, не мелькать бесконечно. Зная, что Святослав летает к нему, что они сблизились, радуясь втайне этому. Ведь ещё недавно казалось, что им как братьям будет сложно, особенно в период, когда Лавров решил их с Морозовым отношения возобновить. Эта бесконечная драма, что была у нас с Сергеем, что у них по жизни, могла бы быть чем-то смешным, откровенно забавным — насмешкой чёртовой судьбы, издевательством. Только не смешно совсем. Мой сын от разрывающего чувства и взаимности этой сраной мучается. Не выглядит счастливым и Филипп. Участвующий в круговороте событий каратель самого Синалоа, ситуацию не улучшает. Но он своего рода защита, стена, что закрывает сына Сергея, мне остаётся лишь в тени быть. В глубокой скорби, смятении относительно пробудившихся чувств, непонятно сблизившись с Людмилой, я вдруг нахожу себя слишком рядом с ней. Критически. Уговор был на то, чтобы выпить вина, которое прислал Святослав, какой-то лимитированной коллекции из винодельни, где он баловался. Михаил решил к нам присоединиться. На удивление одобрительно высказавшись и не раз о Людмиле, он отметил сразу же, как феноменально они с Аней похожи снаружи, но насколько же отличаются внутри, что буквально поразительно. А я не смог не согласиться. Она была другой. Настолько, насколько вообще возможно, как перевернутая монета, как другая сторона луны. Аня была омутом, тёмным, глубоким, убивающим. Людмила оказалась родниковой водой, чистым ручьём, что созидает и дарит силы дальше идти. Аня меня едва ли не прикончила. Людмила же меня, в глубокой скорби болеющего самой душой — собой начала лечить. Вечер с вином заканчивается в огромной гостиной, где надрывается скрипка и бас на старом раритетном проигрывателе с пластинками, что временами поскрипывают. Получасом ранее Михаил отправился отдыхать, с улыбкой и лёгкой завистью сказал, что слишком стар и с сожалением должен нас оставить, благодаря за отлично проведённое вместе время. Как будто бы. Тот самый ехидный блеск в его глазах мне всё куда более откровенно сказал. Он одобряет наше с Людмилой сближение. Он этому рад, понимая, насколько тема отношений для меня сложна и извилиста. И с одной стороны, его одобрение мне без нужды, с другой же — приятна поддержка. Вечер с вином заканчивается моей рукой на её талии, покачивании в такт музыки, в полумраке комнаты, где исчезли слова. Я никогда не любил эту особую пафосность: поужинать, выпить дорогого вина, потанцевать с какой-то особой претенциозностью под, естественно, пластинку, никак не диск, желательно вообще под живую музыку. А потом по классике жанра каждого мало-мальски романтичного мыльного фильма по долбаному телику следовало бы даму поцеловать или хотя бы попросить об этом разрешения. Джентльмен же. Манеры. Воспитание. Почётный возраст. Почётный же статус в обществе. Только происходит всё крайне спонтанно. Раскачиваться с прикрытыми глазами было проще, не смотреть на неё вблизи, не дышать так жадно женственным сладковатым нежным запахом, обволакивающим, лёгким, безумно приятным и вкусным. Раскачиваться, чувствуя её ладонь в крепкой хватке, хрупкую, тёплую и изящную. Чувствовать под пальцами прогиб потрясающе тонкой талии, гибкость стройного тела, что подчиняется мне, двигаясь, позволяет себя вести. Раскачиваться и не смотреть. Только я совершаю ошибку — глаза открываю. Зачем-то. И вижу её лицо так близко, в двух выдохах. Глаза тёмные, сине-серые, мерцающие ночными звёздами. Выбившийся из прически локон, что так нежно черты оглаживает, делая сексуальной, таинственной, привлекающей эротизмом, пусть и выглядит всё слишком клишированно. Неземная. Слишком красивая. Запретно. Скорбь мне эгоистично тормоза откусила. Боль когтями располосовала внутри следом, прикончив и без того едва держащуюся выдержку. Тоска впилась острыми каблуками, прошивая словно спицами, нанизывая на острые шпильки сомнения. Я бы хотел себя остановить, просто чтобы не слышать слова, ей сказанные. Только затормозить себя не нашлось сил. Моя голова склоняется как в наваждении, взгляд впивается в приоткрывшийся розовый рот, поблёскивающий остатками помады, нас от поцелуя разделяет доля секунды. Я чувствую жар её дыхания, как губы пахнут вином и десертом, запах тёплый и без того одурманивающий ещё ярче в рецепторы впивается, а под кончиками пальцев тело её слегка вибрирует. Нас разделяет от поцелуя мгновение. И он бы случился. Но нас останавливает её рука, тёплая и мягкая, что губы мои накрывает и не позволяет завершить начатое. — Я всё ещё замужем, Леонид Васильевич, — тихо, шёпот полон сожаления и твёрдости разом. И я мог бы начать сейчас выёбываться в полную силу о том, что неделями на неё своё время трачу. Усилия прилагаю, чтобы от мужа-дебила помочь избавиться. Я дарю ей почти каждую свободную минуту. Каждое откровение. Душа нахрен выпотрошена. Я рассказал почти всё, то, что никто не знает. Совсем. Разве что о крови, что на моих руках, умолчал, не захотел отдалить от себя. О том, что с криминалом связан, что деньги мои совершенно нечистые, знать может быть даже опасно. Рисковать с ней я не хочу. О таком нужно с особой осторожностью говорить и в подходящее время. Я мог бы сейчас фыркнуть на тему того, что поцелуй всего лишь следствие, она уже подпустила меня значительно ближе. И к себе, и в собственную жизнь, позволила вмешаться, принимала цветы, ухаживания, совместные ужины, её появление на моей работе, прогулки в ледовый дворец или на концерт органной музыки. Она сама сделала шаги навстречу, я ведь попытки прекратил. Она узнала про дельфинов, чёрт бы её побрал, и потащила меня в дельфинарий, не став слушать ни слова протеста. Она мою скорбь отогнала, я бесконечно себя мог в одиночестве в этом винить, но стоило ей оказаться рядом — тьма отступала. И вот. Я мог бы многое. У меня эгоизма более чем достаточно. Обидеть её легко, продавить тоже. Поиграть на совести и восприимчивости. Только внутри всё рокочет от удовлетворения. Если бы она просто взяла и согласилась, я бы захотел её забыть. Так сделала бы Аня — прогнулась и подставилась. Наплевав на любые из рамок приличий, на принципы и прочее, она бы легла в мою постель. Она и ложилась, ещё за Сергеем будучи замужем. И пусть ситуация тут совершенно иная, но отказ Людмилы меня безусловно очень радует. А сердце сжимается в согласии. Всё же необыкновенная. Чистая. И любовь раскрывается, распуская свои кровавые цветы у меня внутри, мозг же, привыкший мыслить цифрами, начинает просчитывать, что именно стоит сделать, чтобы навсегда её к себе привязать и не отпустить. В любом качестве. Пусть даже просто подругой и человеком бесконечно близким. Разговоры со Святославом по поводу суррогатного материнства, мои вялые попытки эту тему форсировать. И идея кажется утопичной. Слишком идеальной. Непозволительно. Но я начинаю задумываться, как правильно и в какой из моментов ей этот вариант предложить, в самом деле не особо на положительный отклик рассчитывая. Успех же Свята заставляет меня рассмотреть вариант с тем, чтобы запустить проект для него в Лос-Анджелесе. Либо в Берлине. Феноменальный успех, настоящее открытие, проявление его внезапной инициативы — приятно, словно бальзамом омывает мою страдающую душу. Нечто сродни непривычной гордости помимо нашего плавного сближения. И ведь кажется, я потерял главного человека в своей жизни, но отчего-то именно с его уходом всё начинает медленно налаживаться. Мне всё ещё больно, болеть, вероятно, будет всю жизнь, только с его потерей я начал смотреть чуть иначе на многие вещи. А главное, их ценить. Людмила Белокопытова вновь становится Тревога. Тревожно и из-за неё внутри, но после того вечера у меня в резиденции, когда под плачущую скрипку мы почти поцеловались — я не коснулся её больше ни единого раза. Касаться и не планирую, понимая, что так будет правильно. Она хорошая, стала бы идеальной хозяйкой в доме, идеальной же матерью. Для кого-то своего возраста или чуточку старше. Не для меня, кто в отцы ей годится и вообще не лучшая партия, с какой стороны не посмотри. Из плюсов разве что деньги, которыми её не удивить. Что к лучшему, было бы обидно, если бы достаток такую светлую, как у неё, душу избаловал. Мои чувства наливаются и крепнут. Она захватывает внутри территорию очень последовательно, без резких вспышек, без накрывающей лавины, любовь вызревает, любовь во мне циркулирует, живёт, дышит и движется. И в день, когда Филиппа переводят из палаты интенсивной терапии после сложной операции, в день, когда внутри меня пружина за сына Сергея разжимается, я позволяю себе с Людмилой на тему суррогатного материнства поговорить. Понимая, что Святослав скоро в Калифорнию улетит, пытаться собственный замок построить. Сейчас самое время задуматься о более долгосрочной перспективе и отдалённом будущем. Сейчас или никогда. Надоело ходить вокруг да около. — Я вас так и не познакомил с сыном, Людмила, — начинаю издалека, потираю кончиком пальца край белоснежной кружки, где дымится свежесваренный кофе. Чётко по кругу, медитативно, настраиваясь на нужную волну. Мы снова вместе ужинаем, наша маленькая традиция несколько раз в неделю — просто провести время вместе. Поговорить. Порой ни о чём. Прогуляться по улицам, чаще всего, в парке или на какую-нибудь малоизвестную выставку забежать. Сближаемся душевно, без каких-либо подтекстов, окуная друг друга в секреты и тайны, что глубоки и местами немного постыдны. Мы откровенны, наверное, будь у меня цель сделать её своей женщиной, некоторые нюансы собственного характера, предпочтений, ситуаций из жизни, довольно личных, я бы не рассказывал. Но так как она мне скорее подруга, та, кто имеет отличное чувство юмора, начитана и куда смелее, чем казалось, а ведь предстала поначалу той ещё скромницей, секретничать с ней, порой даже сплетничать — почти весело и очень приятно. Только внутри ровно так же нарастает страх, что она попросту исчезнет. Кто-то её украдет. Какой-нибудь очередной Анатолий намного младше меня возрастом. Намного сексуальнее и красивее. Перспективнее и далее по списку регалий самцов, которым чутка за тридцать. И упорхнёт моя-не моя птичка вить своё гнездышко от меня подальше, а я от тоски загнусь. Оставить Люсю в жизни своей хочется, будь Свят заинтересован в женщинах, я бы предложил её кандидатуру на роль его жены и всячески плюсы идеи описывал. Такую невестку я бы боготворил, на руках носил и ждал внуков, скандируя своё наглое: «Быстрее, пожалуйста, часики-то тикают». Но сын глубоко влюблён и, кажется, до гробовой доски в свою персональную отраву в лице Лаврова, там неистребимое, непобедимое и фатальное чувство. Я не хочу туда даже вмешиваться. А вот сделать Людмилу матерью своих внуков — идея просто потрясающая моё воображение… — Куда спешить? — спрашивает, открытая, не заподозрившая подтекста. — Вы ведь мне рассказывали о том приёме, что будет в новогоднюю ночь, приуроченную ещё и к вашему личному празднику. Встретимся, познакомите, — улыбается, отпивая своего чая с лесными ягодами, смакует и тянется к маленькому вишнёвому пирожному. Такому же воздушному, как сама. Невероятная женщина, невероятно потрясающая. Идеальная. Эстетическое наслаждение от созерцания её зашкаливающее. И мне безумно нравится, что до Нового года ещё очень далеко, около полугода, но она не рассматривает варианта, что что-то, что существует между нами, не имеющее никакого названия, прекратится. Это греет. Очень сильно. Прекращать наше общение я категорически не хочу. — Я бы хотел кое-что вам предложить, не уверен, насколько это уместно, честно говоря, я тяну лишь по той причине, что не хотел бы, чтобы поднятая тема могла установившуюся между нами дружбу разрушить. — И я не понимаю, почему блестят её глаза чем-то неопознанным. Впервые чересчур плохо оппонента считывая. — Это очень щепетильная тема. Наверное, даже немного унизительно, что я вообще это предложу. Но вы нравитесь мне своей порядочностью, глубиной, неиспорченностью, умом. Ваши человеческие качества, личность, которую я сумел рассмотреть, сила, что скрыта в хрупком теле, не оставляют мне выбора. Я высоко ценю ваше присутствие в моей жизни и хотел бы вам предложить стать матерью моих внуков. Или внука. Святослав, как я уже говорил вам, в отношениях с мужчиной, и боюсь, они обречены друг на друга. Мой сын никогда не свяжет себя с женщиной, и мы поднимали уже с ним тему суррогатного материнства, я получил его согласие и обещание в содействии. Нашему бизнесу, нашей фамилии нужен наследник или наследники. Численность, при желании, не ограничена. С нашим достатком мы можем себе позволить многое, думаю, это и без того понятно. Но выбирать мать детям очень сложная задача, и откровенно говоря, мне бы не хотелось лишать их матери, оставляя на штат нянек, которые могут быть сколько угодно душевны и добры, но никогда родную кровь не заменят. — Это… неожиданно, — выглядит сильно озадаченной. Смотрит как-то иначе, слегка обострившись. Задумчивая. Серьёзная. Но не пытается выказать своё несогласие, возмущение или строить оскорбленную невинность. — Я не прошу давать ответ сию же секунду. Здесь нужно многое обдумать и ещё больше обсудить, я это прекрасно понимаю. Вопросы, подобные этому не решаются спонтанно. И я открыт к предложениям, обсуждению и различным возможным вариантам, спешить в общем-то некуда. Свят будет в Калифорнии как минимум год, в Лос-Анджелесе есть прекрасная клиника, можно в любое удобное время всё устроить. Если будет желание, разумеется, — добавляю, не пытаясь ни давить, ни склонять её к принятию решения. Сломать девочку не хочется, оттолкнуть тоже, удержать… сколько угодно. Но не любой ценой. Если она откажется, будет жаль, безусловно, будет, но я не хочу вынуждать и не оставлять выбора. Даже в знак благодарности за оказанную ей помощь с разводом, мелким бизнесом и разделом имущества. Плевать, что лишь благодаря моему содействию у неё остался её магазин и даже совместно купленная квартира в шикарном комплексе. — Цена этого вопроса тоже очень высокая, я умею быть благодарным и щедрым. — В любом случае это нужно обдумать. Я пока что, если честно, не понимаю, как вообще что-то подобное выглядит, разве что в теории. Для меня идеальной моделью отношений всегда было поэтапное развитие. Знакомство, период узнавания друг друга, период, который закладывает фундамент для чего-то большего, непосредственно сами отношения, логический их этап в виде совместного проживания и как следствие — свадьба, и лишь потом поднимается тема продолжения рода. Я очень люблю детей и очень хотела стать матерью, но подобный вариант вызывает шок и словно обесценивает разом множество ступеней, которые хотелось бы с любимым человеком преодолеть. Колет за рёбрами, колет чувствительно. От понимания. Понять её несложно, было бы странно, расплывись она в неприкрытом восторге и улыбайся сытой акулой, что кровь, а в данном случае — огромные деньги — учуяла. Людмила не дура и знает прекрасно, что родить мне внуков — автоматически стать частью семьи. Она мать, у неё много прав, много может быть и требований. Она способна так поиметь меня, получив при этом многое, что нет смысла даже озвучивать варианты развития событий. Только не акула она. Не алчная. Не меркантильная. Настоящая. И её сомнения — елей на моей душе. Какой бы ни была ситуация, с чем бы мы не сталкивались за всё это время… не разочаровывает. И это, чёрт возьми, просто удивительно. — Просто дай мне знать, если всё это не будет для тебя слишком, ладно? Подумай, взвесь, не спеши. Но и тянуть слишком не стоит, чтобы я понимал: искать ли мне незнакомых девушек, готовых подзаработать, чтобы детей родить, а после из их жизни исчезнуть? Или же нет. Нечестно. Всё же давление, я спекулирую на её любви к детям, вбрасывая в её голову мысль о том, что если это не сделает она — сделают другие. И они не будут столь внимательны к потомству, забрав заработанное и из жизни их сгинув. Сердце Людмилы от подобного будет в протесте. Стопроцентно. Нечестно. Знаю. Всё знаю, но так сильно упустить шанс привязать её к своей семье… не хочется, упустить, отдать кому-то другому, позволить ускользнуть. Что в остром желании оставить рядом — в каком угодно качестве — готов начать мухлевать. А это тревожный звоночек, очень тревожный, внутри всё сигналит о том, что девочка-то пробирается всё глубже и глубже, а я даже не пытаюсь замедлить этот процесс. Который стопроцентно будет иметь последствия. Неизбежность. И после потери Сергея это последнее, что мне нужно. Просто влипнуть в кого-то по уши, как подросток, и свихнуться. Никто ведь не стабилизирует больше. Ничто. Мало мне, долбоёбу, скорби, нужно ещё и безответно влюбиться. Старость на пороге стоит, а я всё о мечтах, а ведь казалось изнутри всё вытравил. Вместо цветов в душе — давным-давно полынь и пепел. Много пепла, всё от боли сгорело. Сергей порой снится ночами, ночами же я о нём думаю чаще, чем в любое другое время, загруженный по самые уши всем остальным. В одиночестве оставаться опасно. В одиночестве балом правит скорбь и сучья тоска, что исчезать никак не планирует. А я и понимаю, что просто слишком мало времени прошло, и тотально всем этим измучен, и если Люда уйдёт, загнусь. Лишь её присутствие в моей жизни дарит шанс выкарабкаться, выбраться из тёмной ямы, зарубцевать глубокую рану на заживший шрам я даже не надеюсь. Нечестно… быть настолько красивой, слишком красивой, и дело давно не в сходстве черт с Аней. Людмила покоряет собой, показав, насколько они разные, становится той, кто слышит от меня откровения, известные лишь почившему другу. Ей хочется открыться, с ней хочется искренне, рядом с её мерцающим светом, мне почти совестно, что имея высокие цели когда-то очень давно, я скатился в противоположную сторону. Перед ней практически стыдно за то, чего я достиг, какими способами, а ведь всегда без исключений этим гордился. Впереди меня идёт и репутация, и имя. Множество сломанных судеб, дорожки вытоптаны болью и кровью, смертью. Путь на вершину не мог бы быть менее грязным, высоко пушистые, чистые и безгрешные не сидят, не забраться туда, идя лишь на поводу благородных альтруистичных целей. Всем давно известная истина: чем больше нулей в пожертвованиях общественных деятелей и бизнесменов, тем больше на их руках крови и загубленных судеб. Это всего лишь слабые попытки себя хотя бы немного обелить. Бесполезные. Просто для галочки. А Людмила такая… звезда, что в руки падает, обжигающая, сияющая и прекрасная, потрясающая, но пугает до одури. Об неё не хочется раниться, ранить не хочется и её. И захлёбывается от противоречий душа, тянется к ней тонкими щупальцами, которые я намеренно обрываю, прижигая скорбью и тоской, топлю в не утихающей боли. Напоминая себе, чем счастье моё призрачное было оплачено. Выполаскиваю в воспоминаниях, в который раз твердя неугомонному сердцу, что стоит просто успокоиться, нельзя в неё врезаться на скорости, нельзя нырять в этот омут, куда важнее просто человеческая близость, остальное можно при желании найти и у шлюх, с ними всё прозаично, и цели со старта ясны. Ты платишь — тебе дают тело. Никакой лишней драмы и лирики. Никаких побочных чувств. Только утолённый животный голод и забитая просыпающаяся похоть. В тот день, когда я озвучиваю своё предложение о материнстве, мне на несколько долгих и бесконечно печальных минут кажется, что это наша последняя встреча. Что стоит ей уйти, я никогда больше не увижу глубину сине-серых глаз, не втяну носом невероятный запах, не смогу мимолётно коснуться шёлка волос и бархата кожи. Что всё-таки поспешил, стоило еще немного выждать, а не делать попытку привязать, стоило лишь укрепиться связи. И этот страх навязчиво обволакивает, проникает мне в поры, спирает дыхание, не позволяя вдохнуть, ускоряет биение уставшего от бесконечных потерь сердца. Я практически готов встать и сказать, что ошибся. Что предложение было глупым, неуместным, низким и потребительским. Душа мечется и умоляет извиниться за бестактность и настойчивость, попросить всё оставить как прежде, сделать вид, что разговор не состоялся. Сказать, что мне в разы дороже наши встречи, прогулки, разговоры, установившаяся близость, чем далеко идущие планы. Удержать её. Мне жизненно важно понять, что не потерял её вот так по глупости. Но… я её отпускаю. Отпускаю, скрепя сердце, наступая себе на глотку, позволяя в очередной раз судьбе и женщине всё решить. Это сложно, давно укоренившееся во мне желание контролировать абсолютно всё и всех истошно вопит и изводит. Пускать по течению, подчиняться событиям, отдавать кому-то право выбора — психологически очень сложная вещь. Просчитать риски таким образом попросту невозможно, бесчисленное количество вариантов вероятного исхода — уничтожают покой. А внутри и без того беспокойно до крайности. Отпускаю, откровенно говоря, не надеясь вообще ни на что. Не рассчитывая на положительный ответ, не рассчитывая встретить её в ближайшее время, а быть может, вообще никогда. Разве что случайно столкнуться в черте города, только вероятность подобного сводится к нулю, ведь я передвигаюсь на лимузине либо вертолёте, пешком проходя критически малые расстояния. Занимаюсь спортом дома под присмотром личного тренера, семейного врача и диетолога, что корректирует моё питание в зависимости от изменений в формулы крови. Отпускаю… Но каково же моё удивление, что спустя пять дней она приходит ко мне сама. Снова в обеденный перерыв, только в этот раз с ней нет домашней еды, а мне бы хотелось… Зато серьёзный настрой отражается в сосредоточенных глазах и руках, что она складывает в замок на коленях. Подобралась вся, словно пружина сжалась, готовая при необходимости в меня выстрелить и прошить насквозь. Стойкая девочка, сильная. А я хотел бы быть предельно внимательным, но засматриваюсь против воли, понимая насколько скучал… — Я обдумала всё, Леонид Васильевич. Даже не сомневался, ласточка. Ты слишком умная, успела оценить все плюсы и минусы затеи, взвесить перспективы и лишения, с которыми столкнешься. Посоветовалась, вероятно, с подругой, что близка тебе с первого курса, или же матерью, которая, за редким исключением, слепа и не вникает в жизнь дочери. Этот шаг слишком ответственный. А ты слишком правильная во многом. И я мог бы сказать бесконечное количество соблазнительных слов, чтобы склонить её к решению в собственную пользу, подтолкнуть, не дать улизнуть, не пытаться её слушать в самом деле. Просто дожать, чтобы малейшие сомнения развеялись. Однако, вопреки призыву внутри, молчу, откинувшись в кресле, отложив ручку и прикрыв крышку рабочего ноутбука, обращая на неё свой взгляд, готовый услышать, а не просто слушать мягкий тембр голоса. — Во-первых, у меня есть условие. — Как мило. — И я считаю, что имею право его поставить. — А ещё смело и очень интригует. — Я категорически против договора о суррогатном материнстве, каком-либо виде контракта и оплате за рождение ребёнка, как будто это просто работа. Я не считаю, что нужно настолько опошлять это действо. В конце концов новая жизнь заслуживает большего уважения. А потребительское отношение обесценивает весь смысл, вложенный природой в деторождение. Чудо становится просто чем-то обыденным, как вложение капитала. Обездушенная инвестиция в будущее. — Даже так. Проглатываю вспыхнувшее удивление, не перебиваю, рот не пытаюсь даже минимально открыть. Слушаю её, понимая, что именно так и отнёсся бы к ребёнку от незнакомой женщины. Как к вложению в будущее. Вряд ли вспыхнув от горячей родительской любви со старта. Сложно сказать, как всё развивалось бы позже, возможно, во мне проснулось бы желание не только наверстать упущенное с сыном, а попробовать исправить ошибки ещё и с внуком. Возможно, нет, загадывать в данном случае будет ошибкой. — Во-вторых… я буду жить с ребёнком как полноправная мать, чьё имя будет указано во всех официальных документах. Я буду вынашивать ребёнка, я же буду его с момента рождения растить, с ним же жить. Няни будут отбираться в согласии с моим мнением. Всё, что касается детей, будет решаться совместно со мной. — Восхитительная. Я в эту самую минуту убеждаюсь в очередной раз, что не ошибся в ней. Даже здесь она не разочаровывает. Потрясающе, сказочно прекрасно, восторг такой величины затапливает, что я с трудом сдерживаю свою реакцию. Что бы ни происходило между нами, что бы не звучало, в какой бы ситуации мы не оказывались, какие бы тайны не открывались… Людмила ещё ни разу не вызвала во мне отторжение. Не набивает себе цену. Не строит из себя чёрт знает кого. Настоящая. Ни единого намёка на мои завышенные в её отношении ожидания, что не совпали с реальностью. Реальность, что исключительная редкость, превзошла в сотню раз мои даже самые смелые предположения и мечты. Замолкает, смотрит на меня, а я вижу складочку между её бровями, что пролегает мелкой птичкой. И её хочется стереть губами, успокоить, убедить в том, что материнство — не синоним рабства. Что ласточка не будет ни в чём нуждаться всю оставшуюся жизнь. Я озолочу её, буду носить на руках, трепетно беречь и не позволю никому никогда ни сказать в её сторону дурного, ни обидеть. — Леонид Васильевич, ваше молчание… — Пугает — знаю, но от волнения, что вскипает в крови вместе с чередой неожиданно приятных эмоций после той вязкой тоски, одиночества, страха очередной потери, скорби, что всё ещё внутри плотно сидит, это в кои-то веки прекрасные новости. И мгновение хочется продлить. — Лёня, Люд, просто Лёня, прекрати, мы уже почти породнились, а ты всё ещё держишься на почётном расстоянии. — Расстёгиваю пуговицу на пиджаке и встаю, поправляя подскочившие брюки. — Разрешишь? — спрашиваю, доставая портсигар из ящика стола. Видя её кивок, неспешно раскуриваю сигару, прикрывая от удовольствия глаза, отходя к окну, чтобы скрыть улыбку, что налипает на губы. — И у вас нет никаких встречных условий? — Бросаю на неё взгляд через плечо с лёгким многозначительным прищуром, на что она осекается. — У тебя — это непривычно. — А ещё ты слишком воспитанная, чтобы «тыкать» человеку старше вдвое, понимаю… И это неприятно скребётся. Ибо поддерживает и всегда будет поддерживать между нами полупрозрачную мембрану, непреодолимую стену, напоминая о различиях и пропасти, что находится между двух поколений. Порой непреодолимая. Совсем. — Почему же, будут и не одно, Люсь, разумеется, они будут. — Нагнетать глупо, но мне нравится, как её спина становится ещё прямее, а пальцы сжимаются. Напугана, но решила уже всё для себя. Красивая, статная, гордая, но в капкан мой всё же угодила. Или же выиграла джек-пот всей своей жизни, тут смотря с какой стороны посмотреть. — Во-первых, ты переезжаешь жить в мою резиденцию на постоянной основе. Внуки будут расти рядом со мной, этот вопрос не обсуждается, раз уж ты категорически не согласна быть на расстоянии с ребёнком или детьми, мы ведь не знаем их точное количество, то я считаю невозможным твоё проживание где-либо ещё. — Затягиваюсь, выпуская тугую струю терпкого дыма, рецепторы приятно щекочет привкус табака и кофе. — Во-вторых, твоё проживание в резиденции исключает, как факт, вероятность брака с мужчиной. Как и проживание мужчины с тобой в моём доме, ты это понимаешь? — Понимает, по глазам вижу, что она и не рассчитывала, что сможет и деньги из меня сосать, ни в чём себе не отказывая, и мужика завести, развлекаясь в стенах моего дома, и плевать, что там спален бесчисленное количество и они могли бы затеряться в любой. При мысли о том, что кто-то будет трахать её через несколько от меня стен, отдаётся полынным привкусом ревности, что вяжет во рту. — В-третьих, ты безропотно принимаешь все материальные блага, штат нянь, детского педиатра, прислугу в доме и едешь со мной в Калифорнийскую клинику, перед этим познакомившись там же со Святославом, и вне зависимости, понравится ли он тебе как личность, ты рожаешь ребёнка. С ним жить тебя никто не заставит, как и поддерживать близкие отношения. — Возможно, только лишь возможно, мне бы стоило быть с ней мягче, особенно в свете того, что она согласилась. Только своим согласием она провела между нами непреодолимую черту. Я никогда не получу её в свои руки, она не станет моей женщиной, она, вынашивая моих внуков, стопроцентно не станет моей, это будет неправильно. Да и ни к чему вообще. Слишком сложная комбинация. Слишком неуместная. Я хотел её рядом? Я её получу. Матерью своих внуков. И это, чёрт возьми, прекрасно. Жаль лишь, что об этом не узнает Сергей и рождение детей не увидит. Мне хочется думать, что он был бы за меня рад. Искренне и от всего сердца. — Могу я спросить, почему ты не хочешь попробовать стать отцом сам? — Потому что я в ремиссии, и обследование показало, что шанс иметь ребёнка у меня близится к нулю. Плюс ко всему я не вижу в этом смысла. А Святослав здоров физически, молод и в отношениях с мужчиной, что исключает появление у него детей естественным путем, — спокойно поясняю, спокойно же сигару раскуривая, наслаждаясь тем штилем, что образовывается внутри впервые со смерти Сергея. Нам предстоит много формальностей, обследование в клинике и всё остальное, прежде чем Людмила совершит первую попытку забеременеть. Но мне уже чертовски от этой мысли хорошо… Мне бесконечно правильно. *** Калифорнийское солнце в разы более безжалостно в сравнении с центром. Лето в Лос-Анджелесе намного красочнее, шум города активнее, атмосфера совершенно иная. И пусть мы летим на частном рейсе, что в разы комфортнее общедоступных самолетов, дорога всё же выматывает и не в последнюю очередь своей длительностью. Людмила поражает решимостью. Дотошным подходом к решению вопроса и очень ответственным отношением к теме материнства как такового. Не успели мы тогда поговорить о насущном и планах на будущее, как спустя несколько дней уже началась череда сдачи анализов. Обследования её репродуктивной системы и всего организма в целом, чтобы спустя тройку недель определить до мелочей уязвимые места, составить правильную диету и расписать план, по которому нам следовать придётся без отклонений. Результаты меня радуют. Состояние её тела прекрасное, фертильность отличная, анализ ДНК не выявил каких либо отклонений, мы получаем зелёный свет и множество пожеланий скорейшего разрешения ситуации. Калифорнийское солнце в её волосах слишком игриво бликует, я наслаждаюсь улыбкой, которой озаряется лицо Людмилы, стоит лишь рассмотреть вид из окна нашего огромного номера, который снят на двоих, но разделён на две приличного размера комнаты. С раздельными же санузлами. Её скромность, конечно, похвальна, но у меня цель приучить её к роскоши как можно скорее, чтобы не слышать регулярное «не стоило». Стоит. Теперь стоит считать обыденным и украшения с драгоценными камнями, и элитные автомобили, и лучшие из брендов одежды, как для неё, так и для детей в будущем. Я пытаюсь приучить её к мысли, что отныне и до конца своих дней обеспечение финансово — моя прерогатива. Что работать она не будет ни дня, максимум просто заведовать магазином, который остаётся под её руководством. Всё, что она пожелает — даже откровенные капризы — будет исполнено. Лучшая еда, лучшие условия проживания, лучшее всё. Для лучшей. Пусть она никогда и не будет в моей постели, но с момента беременности, безусловно, станет семьёй. Калифорнийское солнце налипает на её кожу слишком активно, несколько дней, проведённых в Штатах заставляют покрыться красивым ровным загаром, что оттеняет белоснежную улыбку и великолепный оттенок глаз. Солнце её ласкает и любит. Волосы становятся светлее, а Людмила без косметики, естественная и невероятная — ослепляет, чёрт возьми, я не устаю любоваться, так откровенно сжирая глазами, что попросту не в силах себя остановить. Чувства раскрываются в полную силу. В груди расцветают цветы, раскрываются бутоны, замещая собой ровно каждый угол. Скорбь начинает затихать, обосновавшись в той части сердца, где когда-то обитал Сергей. Любовь к нему навсегда останется в обособленном месте, любовь к нему никуда не исчезнет… любовь к нему я хочу увековечить проектом в его честь. Мемориалом, о котором начинаю раздумывать, пока ещё перебирая достойные его памяти варианты. Святослав же встречает нас на удивление пассивно, но всё же агрессивным. И не будь я уверен в том, что внешность собственной матери он вряд ли запомнил, потому сходства с ней, сомневаюсь, что проследил, решил бы, что встаёт в позу и показывает колючки именно по этой причине. Но как бы не так… Сын выглядит разобрано, потерянно, зло и обиженно. Улетая в ЛА, он был куда более мотивирован, горд собственным выбором и с горящими глазами, полными стремления как можно скорее достичь поставленной цели, чтобы ослабить поводок, на который добровольно себя усадил. Не замечающий по сей день той силы, что бурлит в его молодом неопытном теле, он недооценивает себя и психует, когда не получается всё в мгновение ока, раздражается и хочет бросить, переключившись на что-то другое. Проще или сложнее, уже не суть важно. Главное — от раздражителя уйти. Свят дёрганый, пытается уколоть словами Людмилу, которая очень внимательно его рассматривает, исследуя, словно экспонат, не пытаясь выглядеть обиженно, сосредоточена, и на фоне Святослава, что почти её одногодка, выглядит в разы взрослее, и как следствие — намного более зрелой и цельной. А сына хочется, как подростка — что беснуется в пубертате — заткнуть. Потому что он несправедлив, потому что его ничто и никто не интересует, он дальше своего небольшого носа не видит ничего, видеть и не пытается. Его не волнует ни чьё-либо душевное состояние, кроме своего и разве что Лаврова, ни настроение, потому что когда он ущемлён, ущемлены обязаны быть все вокруг. Он совершенно разбалован, и я в этом виноват бесспорно. Не воспитан — опять же моя ошибка. И эгоистичен, а это, к сожалению, в крови. Свят почти вынуждает меня оборвать его поток красноречия. Заставив взглядом захлопнуть свой прекрасный певчий клюв, пока это не сделал я, потому что перебарщивает. Очень сильно, а я собственной реакцией на его поведение безбожно палюсь. Показывая, насколько небезразличен в сторону Людмилы, к которой, по классике жанра, обязан быть нейтрален или просто дружелюбно настроен. Никак не влюблён. Свят исправляется, неожиданно на ужине представ совершенно в ином настроении. Вежливый, сдержанный, поддерживающий диалог, обсуждающий с нами детали и не пытающийся вырвать нервную систему и себе, и нам с Людой. Свят был бы для неё прекрасной партией в какой-нибудь параллельной вселенной, где его интересовал бы женский пол. И я бы дал своё безусловное согласие на этот брак. Я бы одобрил её кандидатуру мгновенно, стоило бы лишь взглянуть в глубокие умные глаза и понять, что она — драгоценность в мире фальши и ненатуральных эмоций, наигранных чувств и алчности, которая правит балом. Калифорнийское солнце прекрасно настолько, что мы ежедневно прогуливаемся на закате, завтракаем на террасе, и я регулярно одёргиваю себя, когда нет-нет да глазами прослеживаю то капельку пота, стекающую по её шее, то красивый вырез полупрозрачной блузки, то кружево обхватывающей её бёдра юбки. То лодыжку, что сексуально обтянута ремешком. Мне больше пятидесяти, но я как грёбаный подросток начинаю натурально сходить с ума от её постоянной близости, дурманящего запаха, что пьянит, словно вино, и взглядов, что она бросает украдкой. Я вижу её интерес, вижу, что существует симпатия, понимаю, что мы успели сблизиться в последнее время, оба заметили схожесть в мелочах, пусть и велика разница в возрасте, но она не ощущается чем-то непреодолимым. С ней приятно разговаривать обо всём, с ней приятно молча смотреть фильм или выступление в театре, с ней совершенно комфортно проводить много часов бок о бок, прогуливаться, отмечая красоту природы, яркость закатного солнца, насыщенность запахов и вкусов. Мне нравится то, как она разбирается в вине, её любовь к готовке и наведению уюта. Меня радует то, с каким рвением она подходит к вопросу материнства, чувствуется, что она действительно этим загорелась и совершенно искренне хочет, выбирая в бесконечных каталогах, что ей привозят, мебель, подолгу рассматривает одежду и активно участвует в подборе материалов для детской. Она рассматривает комнаты в доме, выбирает придирчиво сторону, что выходит в сад и имеет свою просторную лоджию. Не выделывается, отрицая как факт, что её комната должна быть смежной с детской, большой, хорошо обставленной, из качественных материалов. С горящими глазами посещает вместе со мной выставки, а после затаскивает в первый попавшийся детский магазинчик, улыбаясь слишком трогательно и бесконечно красиво, когда показывает мне малюсенькие носочки с кружевными вставками, надевая те на пальцы. И если бы я уже не был в неё влюблён не менее чем полгода, то в эти минуты пропал бы. Полностью. Людмила покоряет, подкупает чистотой, умом, мудростью в большинстве вопросов, которых мы касаемся, своим собственным мнением, которое не навязывает, но спокойно высказывает. Людмила принимает подарки очень воспитанно, она не забывает благодарить, искренне ценя то, что получает, и эта её неизбалованность подкупает до невозможности. А у меня, кажется, появляется новый фетиш, её горящие эмоциями глаза, которые озаряют всё вокруг. Людмила травмирует меня, перевозя свои вещи, постепенно обживая свою комнату, и с её появлением в резиденции — становится безумно уютно и каплю более будоражаще. Мелочи, незаметные глазу, вроде вазы с цветами или фруктами, еда, которую она готовит, пусть и не ежедневно, но всё же… Запах духов, что улавливаю, приезжая с работы даже затемно, порой и ближе к полуночи. И просто знание — она рядом, и более того, на моей территории, словно я затащил её первобытным завоевателем в свою пещеру… Людмила, как стихийное бедствие, разносит меня тайфуном эмоций, когда приехав, не успеваю зайти в гостиную — срывается с дивана и, подлетев словно птица, обвивает мою шею руками, хрупкость с лебединой шеей, изящество в смертное тело воплощённое. А я замираю, на автомате оплетая её, сжимая в объятиях, не понимая первые несколько минут, почему её потряхивает рядом со мной так сильно. Но чувствую, как пьянею от близости и тонкого, безумно вкусного аромата волос и кожи. — Я беременна, Лёня, у нас получилось, — шепчет куда-то мне в шею, так искренне радуется, что когда отстраняется, приходится прикусить себе щеку до крови, чтобы не склониться к её губам. Всматриваясь в мерцающие эмоциями глаза, блестящие от слёз радости, в то, как озарено её лицо, словно посреди ночи выглянуло огромное солнце. — Уверена? — звучу слишком тихо и хрипло, она несёт мне новость о том, что внутри её великолепного тела развивается жизнь моего внука, а я дурею от неё в моих руках, мысли сбиваются в пушистые комья, голова становится тяжёлой и непослушной. И ведь пока ехал домой, успел почти уснуть, вымотавшись до отруба, а стоило ей подлететь ко мне ласточкой, как энергия начинает циркулировать по венам, тело просыпается и тянется к ней. И виноват здесь явно не долгий физический голод, не то, что у меня после Сергея никого и не было, не хотелось, не тянуло ни к кому, кроме Людмилы, но сводить всё в постель показалось слишком неуместно. Особенно после того, как она меня остановила. То ли прикрывшись всё ещё не расторгнутым браком, то ли правда настолько принципиально правильная, что переступить через формальность не смогла. Подкупила ведь этим и руки связала в одночасье. Я понимаю прекрасно, что появись у меня настырное желание присвоить её как собственную женщину, я бы давно это сделал, нашёл способ, прогнул бы и пометил. Только оказалось, что желание удержать рядом не просто сексуальным объектом, а кем-то важным и близким — отодвинуло влечение подальше. Я давно не мальчишка, игнорировать похотливо пробудившееся тело могу без особых проблем. Существование бок о бок с Морозовым, случайные периодические связи жены, которая всегда ставила себя активной любительницей женского пола, но в итоге сбежала с мужиком… что крайне странно, повлияли на мою сексуальную жизнь. И отношение к сексу в целом стало другим. Менять это я не пытался. Давно не мальчишка, но близость вкусно пахнущего, горячего, мягкого тела в руках вызывает вполне очевидную неизбежную реакцию. И я нехотя отстраняюсь, плавно убирая ладони с тонкой талии, не отказывая себе в том, чтобы провести кончиками пальцев по полоске кожи, что виднеется между блузкой и узкими джинсами. Лёгкая заминка, секундная неловкость, скрещённый взгляд, словно две острые шпаги, так много мелочей разом, которые неуловимо происходят. Она тянется ко мне, и это очевидно. Вибрирует этим особым сочным, знакомым… желанием. Но я бы не хотел сейчас необдуманно начинать что-то с матерью моего внука, ведь сломайся это «что-то» между нами спустя непродолжительный промежуток времени — грядут проблемы. А то, что долговечно не выйдет — я уверен. Ведь я вдвое старше. Зачем ей старик в ремиссии? Деньги? Они у неё и без моего члена будут. Её положение настолько твёрдое, определённое и абсолютно безбедное по всем параметрам, что многим оставалось бы только мечтать. Власть надо мной или в этой семье? Она у неё есть по праву. Голос Людмилы отныне рассматриваться будет очень и очень весомым. Её положение исключительно. Она будет бережно хранима не меньше наследника, что принесет её чрево. Зачем я могу быть ей нужен? Увядающей красотой? Есть красивее и главное — моложе. Есть с характерами в разы проще, без багажа в прошлом в виде длительных отношений с мужчиной, которого я похоронил и года ещё не прошло как. Она и без того вычерпать способна максимальную выгоду. Ей ни к чему со мной спать. Пусть это и может показаться удобным вариантом, едва ли не единственным. Да, у неё запрет на брак с другим мужчиной, да, жить с кем-либо она не сможет. Что не помешает ей заниматься сексом, естественно, предохраняясь, ибо растить чужих детей и обеспечивать я точно не стану. Приносить в мой дом выкормышей из яиц её любовников не позволю. А ещё она беременна, и пока в её животе мой внук, я не стану её рассматривать сексуальным объектом. Она сосуд совершенно в моём понимании священный в этот момент. Своим грязным липким взглядом касаться её будет неправильно. Она достойна лучшего, большего, не меня явно. *** Два плодных яйца, отчётливое сердцебиение обоих, развитие, соответствующее сроку, хорошие анализы гормонов, прекрасное состояние будущей матери и примерная дата родов на конец мая. Новости потрясающие. Врач, который теперь в любое время дня и ночи будет в доступе, доволен увиденной картиной, назначает Людмиле плановый осмотр через несколько недель. Уже ранее выписанные витамины она благополучно пьёт с момента подготовки к беременности. Сбалансированное питание. Распорядок дня. И теперь уже подготовка комнаты для двоих детей увлекает её с головой. И без того активно во всём участвующая, Люда начинает и вправду, как ласточка, вить гнездо. По вечерам я всё чаще застаю её с книгой в комнате детей или же в гостиной со стаканом клубнично-бананового смузи и морковными кексами. В своих бесконечных шёлковых халатах она соблазнительной картинкой с рассыпавшимися на подушке кудрями привлекает к себе взгляд, тепло улыбаясь, когда встречаемся глазами, и так и манит присесть рядом. У неё еще совсем не видно животика, подтянутая фигура, однако, становится чуть более налитой, она как слива набирается сока, грудь кажется округлее, как и бёдра, губы чуть пухлее, а сине-серое море её бездонного взгляда… глубже. И я могу пройти мимо, я способен противостоять соблазну, но когда она с порога заводит разговор, сбежать, как будто обжёгся, как от огня, непозволительная роскошь. По вечерам я всё чаще сажусь с ней на диван, укладывая длинные стройные ноги на свои бёдра. Слушаю, как она читает мне очередной роман, не так сильно стараясь разбирать слова, как купаясь в мягкости её интонации, бездумно поглаживая по косточке лодыжки. Массируя ноги по подъёму через тонкий хлопок носка, в которых она постоянно ходит, независимо от времени года. По вечерам мне бы продумывать мемориал в честь Сергея, сооружение для людей, которых постигла незавидная участь потери самих себя, памяти, личности, жизни… Фонд его имени, который я собираюсь запустить предварительно в день его рождения в декабре. Благотворительная поддержка для людей, которые столкнулись с такой болезнью как деменция, близких, которые вынуждены наблюдать угасание любимых рядом, и самих несчастных. Материальная помощь в реабилитации, замедлении прогресса заболевания, обследованиях. Бесплатные тесты у разнопрофильных специалистов: неврологов, психологов, при необходимости психотерапевтов. Мне бы заниматься огромным количеством непрекращающейся работы. Помимо фармакологического бизнеса, есть ещё и теневая отрасль, где всегда без исключений свои «приколы». Мне бы подумать о том, чтобы нанять ещё несколько управляющих, расширить фермы чистого сырья, сосредоточиться на точках здорового питания, что входит всё больше в моду и становится с каждым месяцем востребованнее. Мне бы привычно держать руку на пульсе, прислушиваться к совету директоров, делать ставки, расширяться, поглощать мелкую рыбу, доминировать на рынке. А я сижу и глажу её по косточке, задумчиво, медитативно, совершенно уплывая от присутствия этой невероятной девочки, не в силах с собой бороться, чёрт возьми. — Выше… — я слышу ее голос, рука действует впереди запретов и мыслей, и не срабатывает привычно в голове резко нажатый тормоз. Ручник опущен. Пальцы касаются кожи её оголённого бедра, ныряя под полу халата. Я слишком поздно осознаю, что это была не просьба, а всего лишь часть текста, который она вслух проговаривает по моей просьбе. Слишком поздно осознаю, мурашки бегут от загривка вдоль позвонков, кусаются, стекают к пояснице. Меня наэлектризовывает ощущение нежной кожи призывных бёдер, то, как она прижимает мою ладонь, впивается тонкими пальцами, оставляя полумесяцы от ногтей, когда дёргаюсь, чтобы убрать руку, поняв свою ошибку. Слишком поздно осознаю. Её глаза мерцают в свете ночника, она смотрит на меня как притаившаяся тигрица, которая слишком долго наблюдала за своей жертвой, чтобы когда та попала в её лапы, вдруг взять и отпустить. Облизывается, а бёдра её плавно раскрываются, показывая мне тонкое просвечивающееся белоснежное кружево, что очерчивает половые губы, кружево, что чуть сжимает их, впиваясь, натянувшись, а меня ведёт как пьяного. Слишком поздно осознаю… она не дает мне шанса сбежать, не позволяет, направляя мою руку. И прикосновение к мягкой ткани, её тихий выдох, мелькнувший язык между приоткрывшихся губ, этот плотный контакт взгляда… Сводят с ума. Я всегда умел контролировать своё тело, сдерживать возбуждение, игнорировать, если потребуется, но в эту самую секунду почти готов позорно поддаться ей и попробовать молодую, красивую и стопроцентно вкусную девочку. Отказаться просто нереально. Отказываться не хочется, пусть так и будет правильно. Мне нравится, как она отзывается на касание. Как под поглаживающую руку подставляется, как сама потирается, а когда отодвигаю её белье, касаясь напрямую гладкой, поблескивающей влагой промежности, запрокидывает голову, хрипло выдыхая, приоткрыв свои облизанные губы. Абсолютно потрясающая в своём желании, совершенно неописуемая, бесконечно аппетитная, возбуждающая до невозможности. Мне нравится медленно ласкать её, скользить по влаге пальцами, массировать твердый клитор, слушать музыку её тихих стонов, которые она заглушает, прикусывая ребро ладони. Мне нравится, как двигается навстречу, как наслаждается без стыда и скованности, честная даже сейчас. Неповторимая девочка. И я так хочу её, хочу до боли… Но трахать её — как словить свободную птицу. Она захотела удовольствия, и я способен его дать. Осквернять же святое тело, священное, носящее ребёнка, собой — не стану. Мне нравится, как начинает дрожать, когда оказываюсь между её бедер, призывно разведённых в стороны, как вздрагивает, когда склоняюсь, обдавая дыханием, втягивая запах её возбуждения, прикрыв глаза от концентрированного кайфа. Мне достаточно просто коснуться её тела губами, чтобы уплыть в чёртову нирвану. Просто втянуть в рот клитор, коснуться языком и сойти с ума от вкуса. Лизать оголодавшим котом густые сливки, скользить ртом между её ног, осыпать поцелуями и снова лизать-лизать-лизать, пока её бедра дрожат, извиваясь под лаской. Мне нравится, как её рука вплетается в мои волосы, как она кончает, сокращаясь всем телом, как не отпускает, умоляя продлить ощущения, как дышит сорвано, потому что я не останавливаюсь. Она кончает так красиво, так сексуально, пропадая в удовольствии, утопая в нём, а я безумно боюсь ей навредить, потому лишь плавно ввожу в неё свои пальцы, чувствуя обжигающее нутро, как сжимает плотно мышцами, как те сокращаются. Мне нравится, что она настолько чувствительная. Что реагирует голодно, жадно впитывает ласку, прося тихо, со стоном, шёпотом «ещё»… Добавляя умоляющее «пожалуйста». Мне нравится ублажать её ртом, плевать, что сводит челюсть, что устает рука медленно и неспешно скользить в ней, что пальцы успели сморщиться от влаги. Плевать, что губы горят, что язык немеет. Я лижу её, лижу, пока она кончает от моего языка и пальцев, лижу, пока она прижимает мой затылок ближе. Лижу, пока она двигает бёдрами, чувствуя, какое мокрое моё лицо, а перед глазами плывёт реальность. Лижу, пока она не подтягивает к себе, вынуждая подняться, пока не впивается в мою шею ногтями, заставляя себя поцеловать, сбежать не позволяя, второй рукой расстёгивая ремень. И я хотел бы поймать её смелую руку. Хотел бы её отбросить как змею, что юрко пробирается туда, куда не стоит. Но лишь побеждённый к херам выдыхаю ей в губы, встречая горячий язык, что проникает в мой рот. Выдыхаю, потому что в горячей хватке её пальцев мой член дёргается так, словно она ставит на нём раскалённое тавро. Совершенно не нежно двигает влажной ладонью, отдрачивая, едва ли не до боли сжимая. Едва ли не до инфаркта изводя меня этим плотным контактом, гладя по своим влажным половым губам, скользя головкой, заставляя об неё потираться и кончить, взаимно захлебнувшись стоном рот в рот. Густо разливается по её промежности сперма, по её пальцам, по низу её живота, пачкая кружево, пачкая халат, пачкая нежную кожу мягких бёдер, пачкая мои брюки, вся ширинка измазана, к чёртовой матери. А её лицо напротив в считанных сантиметрах совершенно опьянённое, глаза тёмные-тёмные, губы зацелованные. А я блядски пропадаю. Влюблённый как мальчишка, недостойный её, не заслуживающий такого подарка. Пропадаю, не удержавшись и снова целуя, куда мягче и нежнее предыдущего раза, желая просто насладиться в полной мере её мягкими зефирными губами. Ощущением её тела подо мной, горячим дыханием, неожиданной взаимностью. — Я не могла больше терпеть, это невыносимо, — шепчет, оплетая ногами, не отпуская меня от себя. А меня ведёт как пьяного, я боюсь просто не сдержаться и трахнуть её, а ведь всё внутри протестует против этого. Я не хочу трахать её беременной, не хочу навредить детям. Так нельзя. Слишком рискованно, пусть и хочется до невозможности. — Невыносимо что, милая? — спрашиваю тихо, всматриваясь в её лицо, поправляю прилипшие к шее пряди, целуя вдоль челюсти, касаясь её, вдыхая ставший ярче запах, чуть более пряный. Касаясь, потому что не могу не… И контролировать себя не получается. — Хотеть тебя, Лёнь, ты как феромоновая бомба, такой далёкий и недоступный… — Я? — приподнимаю бровь, в глаза её всматриваясь. — Ты беременная, ласточка, в тебе две крохотные жизни, я не могу, даже если бы хотел, это неправильно. — Почему? — сводит брови, хмурясь. — Ты абсолютно чистое, святое существо в этом доме. А я просто старый мужик, у которого руки в крови и грязи, я весь измазан дерьмом, Людмила, по самую макушку и абсолютно точно не нужен тебе, — честно, искренне до последнего слова. Правда как есть, без утайки. Поздно, вероятно, несвоевременно, тем не менее я не могу не сказать. — То, что ты живёшь в моём доме, не обязывает тебя становиться моей. — Но я хочу. Ты так и не понял? Я согласилась родить не только потому, что хочу детей, а ещё и потому, что я готова быть с тобой, я понимала, на что шла, принимая окончательное решение. — Зачем тебе старик? — Её глаза не врут, я слишком много видел различной лжи, чтобы не понимать, когда меня демонстративно и очень неумело или же умело наёбывают. Это не тот случай. Она искренна. И это удивительное зрелище. И смотрит на меня сейчас как на великовозрастного дебила. — Тебе всего лишь пятьдесят три, а ты не выглядишь даже на пятьдесят. И явно недооцениваешь то, насколько привлекателен внешне. — Ты ведь могла бы найти себе лучше, чище, моложе. — Как хорошо, что ты никак не можешь повлиять на мои желания и решения, — расплывается в совершенно потрясающей улыбке. А я завороженно смотрю на её губы. Эта женщина меня с ума сведёт. Абсолютно неземное создание. — Тебя нужно было назвать не Людмила, а Любовь… ты её прямое воплощение. — Кажется, это взаимно. *** Совместное проживание в одном доме открывает человека совершенно с иной стороны. Помимо стойкости, смелости, мудрости и ума, я сталкиваюсь ещё и с упрямством Людмилы, которое она начинает демонстрировать с завидным постоянством. Несогласие с тем, что она не подходит мне по ряду причин, вернее, правильнее будет сказать, что я не подхожу ей в силу возраста и запятнанности в прошлом, первое время катастрофически напрягает. Люся игнорирует моё «нет», пропуская мимо ушей просьбу подумать хорошенько, на что она подписывается. И срок я ей предоставляю до конца беременности, ведь когда она родит… всё ещё уверенная в собственном решении, я её уже не отпущу. Просто не смогу, окончательно распробовав и присвоив, а она так и напрашивается, отираясь кошкой, ступая мягко, глядя из-под ресниц, прижимаясь к моей спине, когда наливаю себе кофе, стоя у кухонной тумбочки, чувствую через несколько слоев ткани её горячее мягкое тело. Вечерние посиделки с книгой теперь проходят по уже известному нам обоим сценарию. Всё начинается целомудренно, её голос разливается по гостиной, порой с нами в комнате находится Михаил, который комментирует современную литературу, слегка саркастически отмечая, что слог нынче авторы сильно упрощают, смысла вкладывают куда меньше, привычного ему, уделяя куда больше внимания любовной составляющей романа, чем сюжетной линии или переживаниям внутренних коллизий. Михаилу Людмила очень нравится, он откровенно признаётся ей, что она действительно внешне очень похожа на его умершую дочь. Извиняется, пусть и не обязан, что в некоторых чертах видит в ней Анну и потому порой засматривается дольше, чем позволяют приличия. Просит этого не бояться, обещает быть ненавязчивым, а Люся, как девушка крайне сочувствующая и душевная, наоборот, гладит ладонь старика, утверждая, что её подобное не задевает. Наоборот, если от этого Михаилу будет легче, её лишь обрадует подобное положение вещей. Вечерние посиделки всё чаще схожи с пресловутой прелюдией, когда раскаляясь от мимолётных взглядов, изменений в интонации или внезапно оказавшейся на страницах сценой сексуального характера, вокруг мгновенно меняется атмосфера. Сдерживаться в её присутствии всё сложнее. Длинные стройные ноги, красивая грудь, что то и дело мелькает в вырезе, дразнящий язык, что смачивает слюной розовые губы, и бесконечная бездна желания в темнеющем взгляде толкают оказываться между ног Люды раз за разом, впиваясь поцелуем в промежность и ласкать до хриплых стонов, что вырываются из её сладкого манящего рта. Мне нравится её ласкать. Я без ума от её вкуса, от запаха возбуждённого тела, от шелковистости половых губ, что обсасываю, выцеловываю и вылизываю с особой жадностью. Мне нравится лизать ей. Безумно нравится. Я всё чаще гладко бреюсь, чтобы не ранить нежную кожу щетиной. Всё чаще слежу за своим лицом и растительностью вокруг губ, чтобы, когда всасываю твердеющий клитор, не уколоть её и не причинить даже минимальный дискомфорт. Мне нравится трахать её пальцами, изгибать те внутри тела, поглаживать чувствительные влажные стенки, чувствовать, как подаётся навстречу, как её руки дрожат на моём затылке, дуреть от сокращений мышц в предоргазме. Изучать её эрогенные зоны, довольно быстро заметив, как она возбуждается от ласк живота, как её заводят долгие поцелуи с привкусом собственной смазки, как стонет, стоит лишь провести головкой по припухшим и бесконечно чувствительным половым губам, надавить на клитор. Я знаю, что она хочет меня внутри, но подчиняется установленным рамкам. Я знаю, что это лишь мой внутренний блок, то, что я не могу её полноценного трахать, пока внутри неё развиваются оба моих внука. Я знаю, что врач, наблюдающий её беременность, дал зелёный свет на половую жизнь, не видя причин в ограничениях, единственное, что прося: не перебарщивать с интенсивностью, советуя быть мягче и осторожнее. Я знаю, что у неё гормональный всплеск, что тело просит много секса, очень много, я замечаю прекрасно этот голодный взгляд, почти требующий. Я чувствую, как её потряхивает от возбуждения, когда заползает на мои колени, сама целует и ластится, трётся, двигая бёдрами, трётся о мою ширинку, о скованный тканью член, и даже этого хватает, чтобы кончить. Даже этого ей достаточно, чтобы сверкать расплывшейся кляксой зрачка, что застилает радужку. Даже это ей доставляет, а меня кроет как мальчика совсем неопытного рядом с ней. Мурашки скользят от её едва слышного шёпота с чередой просьб и признаний. Я не говорю громких слов. Не кричу ей о любви неземной, о том, что отныне и до гробовой доски мы связаны. Что навечно, вместе, навсегда и прочее. Мне всё ещё сложно избавиться от мысли, что пока Сергей погребён под землей, я строю своё счастье, и это несправедливо. Мне всё ещё некомфортно вспоминать о нём, всё ещё больно, всё ещё дёргает словно нарыв. На улице конец ноября, совсем скоро мы узнаем пол детей, животик Людмилы выступает всё больше, её фигура наливается, грудь набухает, а губы кажутся вечно припухшими. Беременность её преображает всё больше. Её движения и без того были плавными, жесты изящными, а запястья хрупкими. Теперь же она кажется мне и вовсе парящей над землей. Ступающей будто по воздуху, сотканной из лунного света. Само воплощение и любви, и порока, и нестерпимого желания. На улице конец ноября, но в душе буйным цветом цветет весна. Я себя чувствую помолодевшим, ожившим, в кои-то веки дышащим. С работы хочется домой не ехать — лететь. Дела, не требующие моего пристального внимания — активно сбрасываю на помощников, вникая лишь в нюансы, требующие критически быстрых реакций и решений. В Калифорнии же обстановка начинает накаляться всё больше. Конкурирующая сторона, которая казалось, что вроде как сдалась, всё это время испытывающая нас на прочность мелкими шалостями, вдруг начинает шевелиться в разы серьёзнее. Что настораживает, но причин для паники вроде как нет, или же я настолько поглощен бурной личной жизнью, что становлюсь менее подозрительным, соответственно, внимание рассеивается, сосредоточенность падает. Увы. Конец ноября становится пиковой точкой для моей мартовской кошки, что едва ли не урча передвигается на своих длинных ногах по дому в её излюбленных шёлковых халатах и хлопковых мягких носках. Конец ноября… должен готовить к самому холодному периоду в году. Только температура в стенах резиденции нарастает, стоит лишь войти в дом, как на меня, словно феромоновое облако, оседает её запах и призывает как можно скорее коснуться хозяйки. Я совершенно ей одурманен, подчинён и обворожён. Она словно ведьма, сошедшая со страниц своих излюбленных романов, охмуряет, околдовывает и взглядом, и тягучестью интонаций, и лаской. А у меня вскипает кровь в венах, я так много эмоций разом, пожалуй, никогда не испытывал, даже во времена, когда рядом была Анна. Любимая девочка со звучной фамилией Шац, казалось, куда более холодной и эгоистичной. Моя же личная Тревога нахрен меня сожгла. Конец ноября знаменателен не только тем, что мы становимся в своих ласках смелее, срываясь, не в силах останавливаться, подолгу целуясь и просто касаясь кожи друг друга, но ещё и тем, что Люся всё решает за меня. В один из вечеров, пока находится на моих коленях, просто направляет член в себя, плавно опускаясь с громким стоном сверху, не дав и пикнуть слова против. А у меня искры из глаз сыплются, в голове взрывается фейерверками наслаждение, ощущение её плотно обхватывающих мышц, что обволакивают раскалённым жаром в полном контакте, уничтожают любую из побочных мыслей. Протеста нет. Протест она силой взаимного желания попросту выжигает. Я не думал, что умею так стонать, но её бедра, что двигаются в чётком ритме, её гибкое тело, что изгибается на мне, её губы, что требовательно целуют, заставляют всё громче и громче выражать восторг от происходящего. Люся объезжает меня как породистого коня, умелой наездницей неспешно раскачивается, насаживаясь и вбирая максимально глубоко, сверкая удовольствием в глубине сине-серого взгляда, настолько потрясающе красивая в этот момент, что я не могу отвести своих ахуевших от ощущений глаз. Люся — бездна. Совершенно бездонная. Наполненная настолько, что я не успеваю отмечать всё новые и новые оттенки. Кажущаяся скромной, сдержанной, даже слишком правильной, вдруг открывает себя страстной любовницей, что словно тигрица жадно впивается поцелуями в мою кожу, царапая короткими ногтями и не стесняясь своего желания. Люся — моя бесконечная нежность. Хрупкая птица, оказавшаяся в руках так неожиданно, но так желанно, что от счастья в груди горячо и печёт, словно кто-то раскалил добела покрывшееся металлом сердце. Растопила, девочка моя. Отогрела. Вдохнула в меня, как в затянутый паутиной склеп, жизнь, распахнув ставни, впуская свет и от солнца, и от луны. Люся — сама вселенная, хранящая внутри себя биение жизни, сердцебиение которой я лично слышал, когда мы посещали кабинет УЗИ. Люся — любовь, её прямое воплощение, а я так одарён сукой-судьбой, что страшно лишний раз моргнуть, потому что не переживу, если она исчезнет. Люся — мой синоним к слову «наслаждение». Я могу, даже просто глядя в её сторону, получать такое колоссальное удовольствие, эстетический оргазм небывалой силы. Люся высасывает меня, вбирает в себя всю сперму до капли, успевая дважды кончить, пока двигается на члене. Однако не спешит с меня слезть, кайфуя от наполненности, гладя моё лицо, улыбаясь довольной сытой кошкой, а мне бы отчитать её, что снова всё сделала так, как сама пожелала, да тело настолько удовлетворено и томится в истоме, что лень даже немного, чисто для проформы повозмущаться. — Чувствовать тебя внутри — потрясающе. — Пальцы её порхают по надбровным дугам, она гладит виски, пропуская мои отросшие волосы сквозь пальцы. Скользит по скулам, пока я прикрыв глаза, наслаждаюсь тактильными ощущениями, теплом и контактом кожи к коже. Расстёгнутая рубашка помята теперь как несвежая газета. Штаны снова измазаны и спермой, что из её прекрасного тела вытекает, и смазкой, и слюной, что оставалась на её промежности. — Стоило так долго терпеть? — Я ведь просто давал тебе шанс передумать, не связываться со стариком, не мараться об мою жизнь, ведь грязь из неё не исчезнет, не испарится и кровь. Я ведь всё тебе рассказал, Мила, всё до последней крупицы, оголив и нутро, и правду о моём бизнесе. Я убивал, убивал и мой сын, а его мужчина и вовсе элитный наёмник одной из организаций, а его отец верховный судья. Это всё настолько непросто, настолько запутанно, что я бы не хотел тебя в это вмешивать, но не сумел уговорить себя позволить тебе уйти. Влюбился и оказался беспечным и слабым. Теперь ты привязана к моей семье детьми, что носишь внутри. — Глажу обеими ладонями её небольшой живот, горячий и гладкий. А внутри трепет такой величины от настолько простых вещей, что замирает дыхание в груди. — Я соглашалась не просто родить тебе внука, Лёня, я изначально знала, ради чего иду в этот дом. — И ради чего же, ласточка? — ласково спрашиваю, глажу по растрёпанным волосам, закладывая прядь за ухо. И разговаривать вот так, всё ещё чувствуя её изнутри — удерживая в тесных объятиях — очень интимно. — Ты. Это было так странно с момента знакомства. Ты был так галантен, обходителен, уважителен и красив. Королевская стать, этот вечно молодой, озорной, горящий взгляд чуть насмехающихся глаз. В каждой черте природная игривость. Ты не флиртуя, флиртовал. Не пытаясь соблазнить, не прилагая усилий, притягивал. Так сложно бороться с красивым мужчиной, уверенным, зрелым, опытным. Так сложно противостоять заботе, которая совершенно безвозмездна. Ты просто решил все мои проблемы, словно сложил детский конструктор. И не попросил ничего взамен, а ведь будь кто-то другой на твоём месте, я бы попала в руки человека, который имеет власть и пользуется ей, потому что может. И я понимаю, что огромную роль здесь сыграла моя похожесть с Анной. Что сразу тебя зацепило именно это, а уже после ты начал понимать, что я и она два совершенно разных человека. Но ты не можешь отрицать, что наша встреча словно предрешена была. Всё… что было в моей жизни, вело к тебе. Случайно ли — или судьба это сделала намеренно, но у меня стойкое ощущение абсолютной правильности. — Надеюсь ты об этом не пожалеешь, Мила, — шепчу, понимая насколько сильно её слова на меня действуют. — Это меня уничтожит. — Я счастлива здесь, Лёнь, у меня внутри наши дети, мы живём в потрясающе красивом доме, и я очень хочу, чтобы мы стали семьёй, полноценной семьёй, — выдыхает, бегая глазами по моему лицу, а ресницы её длинные как стрекозиные крылья трепещут. — Ты мне предложение только что сделала? — прищуриваюсь с улыбкой, видя, как она взволнована, но не отрицает, честно кивая в согласии, а я улыбку сгрызаю с губ, становясь серьёзным. — Ты хочешь стать моей? Взять мою фамилию? Быть женой, спутницей, подругой? — Я не думал об этом, видит бог, я даже не мечтал о подобном раскладе, просто позволяя девочке насыщаться моим телом, позволяя чувствам цвести внутри, позволяя восхищению заполнять до краев. — Люсь?.. — Да, да я хочу. — Губы у неё дрожат, а у меня дрожь внутри, в самом сердце. С уголков её глаз срываются две прозрачные капли, я же шокированно их языком ловлю, встречая взгляд, полный таких сильных эмоций, что меня вышибает как кеглю из реальности. — У меня было достаточно времени, чтобы узнать тебя, чтобы сделать выбор, чтобы оказаться беременной в твоём доме. Я не вижу ни одной причины, чтобы отказываться от возможности стать твоей женой. Спать в одной постели, делить ответственность, поддерживать друг друга. — Не так я представлял себе это, вернее, не представлял вообще, — признаюсь, крепче обняв, оплетая дрожащее в моих руках тело, прижимая к себе, дыша её концентрированным запахом, целуя волосы, раскачивая свою девочку. Смелую. Такую смелую, что не побоялась вообще ничего. — Мы обсудим это с тобой детально позже, хорошо? Теперь тебе нужно поспать, нам обоим. В нашей постели. — Слышу, как всхлипывает, прижимаясь ещё ближе. А я, кажется, только что очутился в раю, глядя в подвесной потолок с огромной хрустальной люстрой с улыбкой, которая отказывается исчезать. Надеюсь, Серёж, ты за меня и правда порадовался бы. Я не хочу признавать твою правоту. Не хочу думать о том, что когда ты ушёл, с меня будто спали оковы, и жизнь в одночасье изменилась. Не хочу допускать мысль о том, что так и должно было случиться. А стечение обстоятельств было лишь роковым решением самой судьбы, что наконец разорвала нашу порочную связь, чтобы хотя бы один из нас начал по-настоящему счастливо жить. Я не хочу думать, что ты так дорого заплатил, чтобы не только у смерти выкупить сына, но и оплатить мою старую мечту о семье. Полноценной, счастливой, любовью и детским смехом наполненной. Я не хочу. Но я в эту секунду безумно благодарен за этот шанс именно тебе. Моя любовь грешная, мной непонятая и непринятая. Спасибо… И прости. *** Четвёртое декабря всегда было днём, который подразумевал под собой время, когда любой из капризов Сергея исполнялся. Четвёртое декабря — день, когда он не признавал отказов, отказывать ему и не хотелось. Четвёртое декабря — его день, и сорок лет подряд мы праздновали его вместе, в каких бы отношениях не находились. Выпивали, проводили ночь, или он созывал пафосный прием, а после похищал меня, когда время было далеко за полночь, и плевать, что число на календаре успевало смениться. Четвёртое декабря было привычным, ритуальным, периодически утомляющим, но ещё никогда оно не было таким одиноким и тихим. В этом году четвёртого числа выпадает скудно, слегка припорашивая землю, снег. Мраморные памятники в потёках, крупные капли, словно роса, оседают на портретах и статуях. Вороны не прекращают надрывать свои чёртовы глотки. А я стою с письмом, зажатым в руке, перебираю конверт пальцами, зажав подмышкой толстую папку с обследованиями Морозова, где детально расписано, что происходило с его организмом. Симптомы, тестирование у разных специалистов, реакция на медикаментозное лечение, его восприимчивость к различным из практик. Я беру с собой это не потому, что мне доставляет удовольствие раз за разом погружаться в это болото из тоски, печали и боли. А потому, что я надеюсь, что сегодня увижу Филиппа, который почтит отца в этот день. Решив, что идеальнее момента, чтобы поговорить с ним, у нас не будет. Всё лето он лечился, боролся, двигался дальше. Осенью была череда праздничных событий, наслаждение временем, что он получил после долгого сражения. Период, когда сын Сергея расслаблялся, встречался с любимыми, радовался за близких. И я не стал ему мешать, влезать в его будни, бередить раны, омрачая светлую полосу его жизни болезненным прошлым, что было сокрыто вуалью тайны. Только вечно оттягивать момент разговора — о котором в прощальном письме попросил Сергей — я не могу. С этим нужно покончить раз и навсегда. Просто открыть правду Филиппу, успокоить или, наоборот, огорчить, дать понять, что я ему человек стопроцентно не чужой и готов участвовать в его жизни. Что он — моя семья, брат Святослава, дядя ещё нерождённых детей, и для меня в каком-то смысле тоже дорог. И мне безумно приятно, как-то особенно тепло оттого, что я замечаю его, приближающегося к могиле Сергея, с сосредоточенным лицом, с букетом лилий, в чёрном с головы до ног. Мне хорошо оттого, что во взгляде его я не вижу отторжения, раздражения или неприятия. Он не замедляется, когда замечает меня, не разворачивается, не морщится, как от лимонного сока. Филипп продолжает движение, а за ним словно тень, непреодолимая стена и мембрана от опасности — двигается Эрик Гонсалес. — Здравствуй, Филипп, — здороваюсь, протягивая ему для рукопожатия руку, которую он без промедления сжимает, кивая в ответ. Укладывает цветы на памятник, становясь к нему лицом, плечом к плечу со мной. — Приятно видеть тебя во здравии, — не кривлю душой, я и правда рад, что он в порядке. Мне бы не хотелось, чтобы своеобразная жертва Сергея ушла в пустоту, чтобы смерть его была напрасной. Его уход — огромная потеря, которая должна была иметь хотя бы какой-то тайный смысл, чтобы обида за то, что он бросил нас обоих, не душила так сильно. Ещё немного, и минует год, как его рядом нет, а боль слабеть не планирует. Людмила отгоняет полынное чувство горчащей скорби. Только целиком перекрыть собой невероятную потерю даже моей ласточке не под силу. Увы. — Благодаря вам не в последнюю очередь, Леонид Васильевич, — ровно звучит его голос, с непривычно короткой стрижкой вместо всегда длинных волос, он выглядит моложе, уязвимее и серьёзнее. Черты его лица кажутся более резкими, взгляд острым, профиль таким же красивым, каким был у его отца. Морозовы всегда отличались статью и породой, это у них в крови. — Я надеялся встретить тебя здесь сегодня, — не зная, с чего конкретно начать, начинаю с откровенности. — Нам давно стоит поговорить, но не хотелось отвлекать тебя от приятных событий, а поздравлять с успешной операцией и прекрасными прогнозами относительно твоего выхода в пока что частичную ремиссию, которую хотелось бы начать считать полной спустя несколько лет, не стал. Я когда-то прошёл через это, рядом тогда был твой отец, который помог мне бороться. Прекрасно, что рядом с тобой тоже были близкие тебе люди, которые поддерживали и вытаскивали в особенно тяжкие периоды. Он выглядит удивлённо. То ли моей просвещённостью по части присутствия рядом с ним Лаврова и Гонсалеса, то ли тем, что я тоже болел онкологическим заболеванием, то ли тем, что именно его отец вытаскивал меня с того света, поднимая на уши все свои связи и не жалея крупных, порой заоблачных сумм. Хмурится, всматриваясь в моё лицо, что-то там пытаясь разыскать, но не найдя, просто ждёт, что ещё я позволю себе озвучить. — Наедине, если можно. — Бросаю взгляд в сторону Эрика, а тот смотрит на Филиппа, и лишь когда он кивает, сказав своё тихое «всё в порядке», покидает нас, отходя на приличное расстояние, но не исчезая совсем. — Некоторые вещи конфиденциальны, надеюсь на твоё понимание. — О чём вы хотели поговорить, Леонид Васильевич? Скажу честно, я не слишком настроен сегодня на светские беседы. Какими бы ни были сложными наши отношения с отцом, но его смерть не принесла мне ни облегчения, ни отмщения, одно лишь опустошение. Воскрешать воспоминания я не хочу. Обсуждать его поступки, если быть до конца откровенным, тоже. — Понимаю, но он кое о чём меня попросил. Посмертно. А воля умершего, как ты знаешь… — Закон. Я слушаю вас. — Поворачивается ко мне корпусом, стоя теперь боком к чёрному мрамору величественного памятника на могиле Сергея. — Будет проще, если ты сразу прочтёшь вот это, — протягиваю ему письмо. Да, оно слишком личное. Оно способно шокировать того, кто никогда даже близко не допускал о чём-то подобном мысли. Да, рассказывать о многолетних отношениях с Морозовым мне чертовски сложно, почти невозможно, несмотря на лояльность к данной теме от его сына, несмотря на то, что он сам в отношениях с мужчиной, несмотря на множество факторов, произносить подобное вслух или же просто посвящать кого-то в это — отвратительно. Внутри всё буквально в спазме сжимается, протест вскипает, ошпаривает, хочется отвернуться, уйти, исчезнуть, только бы не испытывать всё ещё пробуждающийся вопреки всему стыд. Я любил его. Не так, как ему бы хотелось, не настолько сильно, недостаточно. Но я любил его не только как друга. Я ложился с ним добровольно, я уже готов был просто сдаться, набегавшись десятки лет по кругу от его чувств, признал, что ближе него никого не было и нет. Только он внезапно нас покинул. Я готов был сдаться, что всё равно не означало — целиком эту часть себя принять. Принять этот изъян я не мог, мог лишь смириться и научиться с этим жить. Наблюдать за Филиппом, у которого неметафорично расширяются глаза по мере прочтения, могло бы быть забавно, не знай я, о чём идёт речь в письме. Он бросает на меня очень осторожный взгляд, встречаясь с моими глазами, склоняет обратно голову, первым прерывая контакт. И я понимаю, всё понимаю, некоторые вещи, вероятно, лучше никогда не узнавать о собственных родителях, но Сергей попросил: расскажи ему всё. Я и рассказываю, подробной инструкции о темах, что допустимы или как раз-таки нет, он не оставил. И я бы хотел, чтобы отец и сын лично обговорили каждую тему. Чтобы они примирились, перестали друг друга ранить, ощутили любовь, что взаимна. Отношения с родителями — это всегда безумно сложно. И, безусловно, каждый должен прилагать усилия, чтобы не возникало отчуждения, обид и боли. Я не был никогда хорошим отцом, и вряд ли им для Свята когда-либо стану. Я был неправ. Возможно, обречён, так и не сумев до конца пережить эту боль, что мне причинили. И ошибки эти уже не исправить мне никогда. Время не отмотать. Близости, что выстраивается с глубокого детства со своим ребёнком, не установить. Я могу лишь попробовать показать ему, что он для меня важен, пусть и осознание этого пришло гораздо позже, чем должно было быть. Но лучше ведь хотя бы так? Чем всю жизнь испытывать отторжение к собственному ребёнку, вменяя ему вину за совершённые матерью поступки. — Это выглядит как очень хуёвая шутка, скажу честно, и не знай я почерк отца, решил бы, что это… я не знаю даже, как назвать информацию, которая тут содержится. Попробуете объяснить? — Приподнимает листы, дочитав и выглядя немного растерянно, и не мне его винить. Я бы отреагировал ещё хуже. — Правильнее будет начать с самого начала, я так думаю. Или же с конца, спросив у Гонсалеса: правду ли Сергей здесь пишет, смог ли он сделать всё согласно собственному плану? А после мы поужинаем, и я расскажу тебе всё, что ты захочешь знать. Но тебе нельзя переохлаждаться, на улице зима, а разговор будет долгим. Что скажешь? — Хорошо, — кивает и жестом подзывает к нам Эрика. Тот выглядит внимательным, цепко осматривает, сканирует своими тёмными глазами, теплея лишь при взгляде на Филиппа. — Я хочу, чтобы ты ответил на один вопрос, Эрик Гонсалес, — начинаю без промедления. — Когда к тебе пришёл Сергей, он взял твой пистолет и сам прервал собственную жизнь? Опустим детали, то, о чём вы разговаривали перед его смертью — слышали лишь стены. Вряд ли он пришёл только лишь для того, чтобы молча подставиться под пулю, это не в его характере. — Вы не оставляете шанса, слишком правильно формулируя вопрос, Леонид Васильевич. — Гонсалес выглядит уставшим, словно это то, о чем он максимально сильно не хочет разговаривать. — Сергей сам выстрелил из твоего пистолета или ты из собственного пистолета его убил, когда он пришёл в твою комнату? Это очень простой вопрос, Эрик, но мне нужен ответ. Он смог воплотить свой план в жизнь или нет? Это важно. — Я понимаю, что смог, вижу это в его взгляде напротив. Взгляде, который он направляет на замершего без движений Филиппа. То отчаяние, которым горят тёмные глаза, вина, что в них плещется. И это не для моих глаз зрелище, но тут уже как вышло. — Сергей Сергеевич взял мой пистолет, приставил его к виску и выстрелил. Сам. Отказываясь оставлять кровь на моих руках. Вы удовлетворены ответом? — агрессивно звучит, с него будто как пластырь содрали кожу, заставляя оголить нутро. — Фил… — Мягкость сменившейся интонации, протянутая в жесте рука, что-то дребезжащее и стонущее между ними заставляет меня отвернуться. Я не вижу реакции Филиппа, не знаю, говорит ли о чём-то его взгляд, позволяю без моего сосредоточенного на них внимания к чему-то прийти. А после мы двигаемся в сторону машины. Я называю им адрес и присаживаюсь в лимузин, всё ещё держа папку, оставив Филиппу только письмо, которое он решил перечитать по пути к ресторану. Где мы оказываемся спустя почти час. После тёплого салона автомобиля холод улицы, что проникает под полы пальто, неприятно обмурашивает тело. Хочется выпить чего-то согревающего и плотно поесть. Но я не забываю заказать вина — любимую марку Сергея, что не ускользает от Филиппа, который усаживается чётко напротив и смотрит очень выжидающе и заинтересованно. — Кажется, сегодня день открытий, — выдыхает, выглядя уставшим и отчасти растерянным. — Если делать выводы из того, что я прочитал, то вы долгие годы были в отношениях с моим отцом? — Больше тридцати лет на самом деле. Хотя полноценными эти отношения всё же нельзя назвать. Всё началось в тот день, когда твоему отцу исполнилось шестнадцать. Продолжалось до момента, когда я встретил твою мать. Потом начались качели, мы то снова возвращались к новой модели установившихся отношений, то всё затихало. Наверное, полноценно и в понятном для тебя виде отношения у нас были после тридцати. Около шести лет продолжались, а после снова всё вывернулось наизнанку. — Точнее, меня в очередной раз накрыло от непринятия происходящего. Сложно было, слишком для меня сложно, слишком для нас обоих утомительно. — Мою мать? — уточняет. — Аню, — киваю, видя, как чуть морщится и отпивает из высокого стакана воды. А после делает заказ у подошедшего к нам официанта, чтобы мгновенно вернуть ко мне своё внимание. — Я встретил её, когда учился в экономическом. В то время я ходил по одному и тому же маршруту домой мимо художественной школы, в которой она училась. Познакомился, влюбился, мы начали встречаться. Если кратко. — В то время, как были в отношениях с моим отцом? — приподнимает бровь. Сергей считал, что рассказать нашу историю будет просто? Со стороны всё звучит буквально сюрреалистичным и местами откровенно нездоровым, насквозь одержимым и больным. Тому, кто не варился в этом долгие годы, понять хитросплетения и чувств, и поступков, будет почти невозможно. — Это сложно, Филипп. Если сравнивать с тем, что происходило у тебя и Максима, или с тем, что происходит с Эриком, то наши отношения с Сергеем даже близко на это не походили. Мы были очень близкими друзьями. Только один умудрился вляпаться в другого, а второй это стоически отрицал, периодически поддаваясь на провокации. — Прошлое, облекаемое в слова выглядит очень странно. Для меня как участника процесса. А для Филиппа, вероятнее всего, кажется откровенным бредом. Но правда чаще всего звучит абсурдно. Увы. — Я всегда хотел классических отношений: найти девушку, построить с ней семью, родить совместных детей. Точно не спутываться с лучшим другом, скрываться, находясь в сомнительной гомосексуальной связи, которая во времена нашей молодости и вовсе была наказуема. Но Сергей был очень дорог мне, безумно близок и едва ли не единственным, кого я к себе на протяжении своей долгой жизни подпустил. — Получается, что вы первым познакомились с моей матерью? Но как тогда вышло, что именно за моего отца она вышла замуж? — Хороший вопрос, — киваю, одобряя такую постановку, Филипп сильно упрощает мне рассказ нашей истории. — Я познакомился с Аней. Мы начали с ней отношения. О которых случайным образом узнал твой отец, я рассказывать не стремился, особенно зная силу ревности, в которой он меня бы со старта просто утопил как нерадивого. Он был в те годы чересчур импульсивным и обидчивым. Остро реагировал на всё, что меня касалось, и безумно злился на любое внимание в мою сторону, как и на мой интерес. Не то чтобы я прослыл героем-любовником в юношестве, Сергей умело отсекал любые поползновения, оградил едва ли не высоким забором, а здесь недосмотрел. В то время твой дед, мир его праху, как оказалось, уже начал втягивать твоего отца в дела семейного и не самого чистого бизнеса. Полагаю, он просто в силу занятости и откровенного шока от некоторых открытий упустил из виду тот факт, что я могу кого-то случайно встретить. Обычно хорошо контролируя мои знакомства, мой же досуг, являясь неотъемлемой частью моей жизни, то ли забылся, то ли расслабился… Чёрт его знает, почему на самом деле. Так вышло. Я встретил твою мать и влип, как муха в банку с вареньем упав. Начал тратить на неё своё свободное время, которого было не сказать что много, потому что у меня была цель получить диплом с отличием. Говорить Сергею что-то вроде: я тут кое с кем познакомился, не будешь ли ты против, если я немного развлекусь с красивой девочкой, которую, кажется, с первого взгляда люблю? Было самоубийством. Я знал Сергея как облупленного и понимал, что с его характером… он воспримет это очень плохо, и под «очень» я подразумеваю, что разверзнется ад на земле, он мало того, что меня измотает морально, так ещё и начнёт делать назло, потому что когда ему было больно… болеть должно было всем вокруг. В нём включалась токсичность, сука, поднимала голову и начинался бег с препятствиями. Он пытался найти тот самый угол, куда меня загнать и снова обрубить любое общение и влияние извне, потому что был собственником невероятной силы. Вот и вышло. Я и Аня сближались, он это проморгал, а когда заметил перемены в моём поведении, то поступил без изысков — проследил за мной. — И это не закончилось ультранасилием? — Отчасти. Он буквально вынудил меня их познакомить. И какое-то время всё выглядело отдалённо нормальным у нас с Аней. С Сергеем же было изматывающе. Он изводил меня истериками и ревностью. Угрожал, что уведет её, только бы я ей не достался, или убьёт собственными руками. На мелочи твой отец не разменивался, Филипп. В желании окончательно присвоить он готов был пойти на крайние меры. Потому что не мог иначе, не с его характером. — Увёл? — спрашивает, выглядя откровенно любопытным. — Увёл, — подтверждаю его догадку, кивая. И даю нам паузу в несколько десятков секунд, чтобы просто посмотреть в глаза друг друга. Вычитав там неозвученное. И боги, как же он на отца похож, особенно с этой короткой стрижкой. Буквально вышвыривает меня в воспоминания. Сергею тогда было едва за тридцать, он тоже внезапно взял и кудри свои состриг, решив, что так будет намного удобнее. Потом пожалел, правда, но тот период запомнился мне ощущением щекотки, когда он тёрся макушкой об мою кожу. А ещё моими пальцами на его затылке, что с непривычки тёрлись о кожу и жалкие пару сантиметров волос вместо длинных прядей. — Потом он сам пришёл ко мне с мировой, всегда так делал: орал, злился, проклинал. А потом остывал и максимально уставшим, поверженным и гордым, всё же возвращался. Но тогда ему казалось, что он поступил гениально, потому что якобы доказал, какая Аня сука и что не стоит моего времени и уж тем более чувств, надеялся, что всё станет как прежде. Я же просто выставил его. — А потом вы удивляетесь, почему в нашей со Святом жизни так много драмы, — фыркает, а я прикусываю кончик языка, чтобы подавить усмешку, что так и рвётся изнутри. Он этой реакций только что прошёл тест ДНК, не меньше, только Сергей на моей памяти вот так умел играть эмоциями, мелкими уколами, как ледяной крошкой, скользить по оппоненту взглядом и насыщать интонации особым эмоциональным окрасом. Уникальность, что казалось присуща лишь его отцу, отразилась всё же и в нём — в сыне. Поразительно умеет проявляться родственная кровь. Поразительно красиво, и это причиняет острую боль и из-за узнавания, и из-за тоски. Я смотрю в глаза напротив и понимаю, как сильно скучаю по его отцу. Как Сергея до одури не хватает. Как невыносимо хочется, чтобы он сейчас сидел здесь с нами. Поужинать втроём, пообщаться тепло и по-семейному, уговорив ещё и Святослава нас посетить. Идеалистичность картины, такой теперь нереальной, изрезает меня острыми лезвиями внутри, полосует на тонкие лоскуты. Это так больно, что я на мгновение задерживаю дыхание, чтобы переждать вспышку. Время идёт… Почему не становится легче? И станет ли вообще? Сергей?.. Насколько же ты пропитал меня насквозь собой, что я буквально заново учусь жить после твоей кончины? — Это всё вы виноваты оба, разве можем мы с ним жить иначе, если у нас это все от вас в крови? То ли от отцов, то ли от матери, то ли от всего разом, нихуя непонятно… — Снова отпивает воды, а я понимаю его возмущение. Я с ним целиком и полностью согласен. Винить нас есть в чём, только ошибки прошлого, на то и ошибки прошлого, их чаще всего уже попросту невозможно исправить. То, что происходит в жизни наших детей, последствия давнего опыта, боли, любви. Что-то закономерность. Что-то случайность. Из этих нюансов и плетётся сука-жизнь. Сука-судьба иногда помогает. — Твой отец был очень радикальным, он решил пойти дальше и обезопасить себя, сделать так, чтобы я точно не сошёлся с твоей матерью, закрыть подходные пути. Решился на отчаянный шаг. Аня забеременела. — И родился я, — начинает смеяться, только в смехе так много горечи, что её оттуда можно вычерпывать цистернами. Бедный мальчик, такую правду я бы узнать о собственном отце не хотел. Но Сергей попросил. А ему я не хочу отказывать. Даже посмертно. — Они поженились. Родился ты, Морозовы купили твоим родителям дом. Сергей ушёл в эти новые ощущения отцовства, проникся тобой. И безумно с момента рождения полюбил. Тебя. Но не Аню. Они оба любовь выжимать из себя не старались. Девочка хотела красивой сытой жизни, статуса и власти. Она это получила. Твой отец не хотел, чтобы я ей достался. — Но почему тогда она после ушла к вам? — Потому что о чувствах отца твоего узнала и решила вот так криво ему отомстить, забрав теперь уже у него меня. — Омерзительно, сколько не вспоминаю, столько и чувствую этот привкус гнили во рту. Меня бесило всегда, что в глазах Сергея я был словно трофей. Да, безумно им любимый. Дорогой и очень нужный. Что не уменьшало ощущения, будто я просто вещь в некоторые моменты нашей жизни. Он не мог меня из рук выпустить, я не мог от него окончательно отказаться. Фатальность ситуации была в том, что глубоко внутри мы оба хотели свободы. Полагаю, именно она осчастливила бы нас. Свобода от чувств, свобода от выбора, свобода друг от друга. Утопия. — Филипп, твоя мать была меркантильной, хитрой, со стороны кажется, что очень продуманной и умной. На деле она себя же переиграла, слишком в собственные силы поверила, наворотила дел и не выбралась живой. Ты не виноват в том, что она оказалась плохой матерью. Ты не виноват в том, что она от тебя с лёгкостью отказалась. Я помню, как Аня документы подписывала с постным лицом. Ты не виноват в том, что она тебя бросила, предпочитая месть за уязвлённое самолюбие и попытку вырваться одному лишь богу известно к каким надуманным вершинам. Она перешла дорогу влиятельным людям, мне пришлось жениться на дочери одного из абсолютных ублюдков и растить случайно рождённого от Ани сына. Наше прошлое настолько запутанное, там столько ошибок и боли, мести, дерьма, что я бы не хотел вас со Святославом в это вмешивать вообще. Вас разделили, потому что таким было желание отца Инессы. Михаилу запретили приближаться. Святослава записали сыном Инессы, несмотря на то, что у неё были огромные проблемы с репродуктивной системой. Мы даже какое-то время пытались зачать ребёнка по наставлению её отца, но ничего, как видишь, не вышло. Да и она любила всю жизнь женщин, пусть и предала меня, убежав с Чистяковым. Что опять же история чересчур мутная. Хотя кто их — баб, знает, может, на старости лет она решила, что ей необходим член для счастья? — Слишком много информации, я не успеваю это усваивать. — Трёт переносицу, выглядя озадаченным. — Получается, моя мать вышла замуж за отца, потому что он сделал ей ребёнка. А сделал он ей ребёнка для того, чтобы вы не сошлись с моей матерью снова. То есть я — плод ревности? — В некотором роде, — честно признаюсь. — Изначально этим он просто хотел её у меня забрать, убрать конкурентку. Ревновал и злился. Боялся, что потеряет, потому что мать твою я любил. Очень любил. Так, как не мог любить Сергея, ведь признать нетрадиционную связь просто не мог. Не каждому это сделать легко. Не то было время. Да и сейчас, откровенно говоря, для меня это сложная тема. — И что он сделал, когда моя мать к вам ушла? — А ты как думаешь? — хмыкаю, глубоко вдыхая, отпивая пару глотков вина, только что разлитого по нашим бокалам. Вино у меня до конца жизни будет ассоциироваться с ним. Выпьем, Сергей, пока твой сын в тотальном «ахуе», как ты любил говорить. Моргаю несколько раз, чтобы исчезло ощущение присутствия, которое порой с ума сводит. И начинает казаться, что я становлюсь безумным без него.— Злился. Психовал. Знал, конечно же, он почти сразу узнал, что она со мной спит. Сама же ко мне пришла, особенно сильно скрываться даже не пробовала. А Сергей всегда был поблизости, где бы я ни был. Тотальный контроль вошёл ему в привычку, я думаю. Всё могло быть иначе, Филипп. Аня могла бы быть жива, плевать, чья, скорее всего, к этому времени уже с кем-то другим. С её-то завышенными ожиданиями по жизни и максимализмом… Возможно, Сергей мог бы её от незавидной участи спасти, влияние твоего деда в то время было огромным, но Морозовы отказались содействовать. Категорически, я бы сказал. Анна слишком много сделала ошибок, а для них была важна лишь твоя целость и собственный сын. Ей позволили родить Святослава, на этом закончились малейшие поблажки. Чудо в целом, что ребёнку позволили выжить, там уже подсуетился и Михаил, и мой тесть, это было выгодно и удобно. Аня же выглядела проблемой. От проблемы избавились. — Но вы всё равно остались с моим отцом рядом. Почему? Он ведь отобрал у вас любимую женщину. Он делал намеренно больно. От него было слишком много дерьма по жизни. Но вы оставались с ним много лет, всю жизнь, по сути. — Я любил его, Филипп. Но не так, как он хотел. Чтобы ни происходило в нашей жизни — твой отец всегда был самым близким мне человеком со школьной парты и до момента его смерти. Сергей был очень сложным, противоречивым, мстительным и просто чистокровной сукой. Мы ссорились как сумасшедшие, он меня бешено ревновал всю дорогу, регулярно обижался и уходил, потом сам же возвращался. Мы делали друг другу больно. Оба. Но я доверял ему, как никогда не смог бы доверять даже себе, он знал обо мне всё, и самые болезненные моменты мы проживали вместе. Его любовь ранила нас обоих. Своей любовью он причинял вред и тебе. Сергей просто был вот таким с острыми гранями, как разбитое зеркало. Но в этом и была его уникальность. Второго такого попросту нет и никогда больше не будет. Он любил и любил сильно, так, как умел. — Отчего внутри снова всё сжимается в болезненный ком. Собственные слова ранят не менее сильно, чем когда-то поступки Морозова. Он был сукой. Сукой и я был. А теперь боль вгрызается в меня так же агрессивно и полосует. Безжалостно. Скорбь, чёрная, как мазут, обволакивает. Тоска о том, что никогда уже не вернуть. Не увидеть напротив знакомые до крапинки цветные радужки, не фыркнуть от хитрой ухмылки, в которой расплывались розовые губы, не почувствовать, как обнимает со спины, не позволяя уйти. Не давая шанса от него отказаться. Я скучаю. И глядя на его сына, это ощущается как никогда остро. Женщиной, даже такой потрясающей, как Людмила, Сергея никогда не заменить. Пусть и говорят, что незаменимых не существует. Но он таким оказался. — С прошлым мы разобрались, не уверен, что хочу знать ещё больше подробностей вашей связи. Меня точно не касается: кто кого трахал и в каком количестве. Это ваше с ним личное дело. Слишком личное, и без того голова идёт кругом. — Покачиваю в согласии головой. Совершенно согласен с каждым прозвучавшим словом. — Понятно теперь, что мать моя была просто самонадеянной сукой, не то чтобы это меня слишком удивило. Но стало, если честно, немного спокойнее, что ли? Я всё думал: в чём же моя вина? Как она могла вот так просто от меня отказаться? Одно ведь дело — уйти от отца к другому мужчине, да даже опеку ему отдать, чёрт с ним, зачем было из жизни меня вычёркивать как ненужную ей псину, которой она наигралась, а потом её щенок утомил, оказавшись не таким и забавным и милым? Могла ведь продолжать общение, не поверю, что отец бы ей эти встречи запретил. — Не запретил бы, я думаю. И твоей вины здесь определённо точно нет. Так бывает. И нам встречаются люди, которым есть дело лишь до себя и собственных желаний. Я любил её, но никогда не обманывался. Считать Анну ангелом мог лишь слепой или откровенный дурак. — Дураком я какое-то время был. Благо, недолго. Что всё равно не мешало её любить. Аномальщина. — Бог ей судья, не хочу о ней больше говорить. Я так понимаю в папке, что вы с собой притащили — обследования отца? Насколько всё было плохо, он и правда начинал терять рассудок из-за диагноза? — Если делать выводы из моих личных наблюдений последних месяцев его жизни, то у него начала страдать кратковременная память. Я спрашивал про прошлые несколько суток, вспоминал наш диалог или какой-то случай, а он смотрел на меня, словно в голове его абсолютно чистый лист. Перепады настроения чаще обычного. Растерянность. Спешка, с которой он пытался привести в порядок дела. В папках его тесты, официально поставленный и множество раз подтверждённый диагноз. Я могу оставить её тебе, если ты хочешь подробности изучить. Не уверен, имеет ли это смысл, но… — Нет, не хочу тратить на это время. Это всё равно ничего не изменит, его не вернуть. — Грусть в глазах Филиппа отзывается у меня внутри взаимностью. — Я ведь спросил у него в наш последний разговор: почему у меня ощущение, что он прощается? Спросил: увидимся ли мы? Он сказал: да. Видимо, уже по ту сторону, — покачивает головой. — Я любил его. — Поднимает на меня глаза. — Очень любил, потому и обижался так сильно и всегда остро реагировал. Я не был хорошим сыном, как и он — идеальным отцом. Но мне, честно говоря, приятно, что он ощутил сильное чувство и провёл рядом с дорогим ему человеком всю свою жизнь, уже как-то похуй, что там вышло у них с матерью или его второй женой. У него были вы. Это будет меня успокаивать. — Я бы хотел кое-что исправить, если ты позволишь. — Подрагивают пальцы, внутри вибрирует всё от лёгкого волнения. Ощущение крайне непривычное, разбуженное сердце учится заново чувствовать, и это удивительно. — Сергей когда-то очень просил меня стать твоим крёстным отцом. Но меня душила обида из-за их предательства, боль ослепляла, я не хотел иметь с ними ничего общего, но отказаться не мог, мы были слишком молоды. Глупые, импульсивные, не понимающие, что есть что-то важнее наших чувств, мы много раз ошиблись. Твоего отца больше с нами нет — это трагедия. Невосполнимая потеря, и его не сможет заменить никто ни для меня, ни для тебя. Но у тебя есть брат, Филипп, у тебя есть Михаил, который очень любит своих внуков. У тебя есть я, — делаю паузу, встречая его тёмные глаза, мерцающие незнакомыми мне эмоциями. — И вскоре появятся племянники, — добавляю, видя, как облизывается, внимательно слушая. И эта такая знакомая искренность его черт, такая отцовская, чёрт возьми, полосует меня. Мучает, но я мазохистом впитываю это чувство, едва ли не наслаждаясь. — Ты — неотъемлемая часть нашей семьи. Ты не один, и я хочу, чтобы ты это знал. У тебя, Филипп, есть все мы. И ты всегда можешь ко мне обратиться за любой помощью. Двери моего дома для тебя открыты. Я не смогу его заменить, я даже не буду пытаться, но тебе необязательно оставаться одному. А Гонсалес семью тебе не заменит. — Да он бы и не смог, насколько я в курсе, тот сам сирота с недавнего времени. У него есть лишь младшая сестра, с которой довольно неплохо ладит Святослав. Оба мальчика удивительно одиноки, и в этом очень похожи. Одинокими им не обязательно быть. — Когда всё успело так сильно измениться? Такое чувство, что последние несколько лет заставили ровно каждого переоценить свою жизнь, отношения, чувства. Выкарабкаться, потерять, что-то понять и утопиться в сожалении. — Мудро. Зрело. Очень мне по душе его слова, очень внутри отзываются. Филипп — умный мальчик, и я рад, что вместо того чтобы порывисто меня послать, он согласился выслушать. Взрослый совсем. Болезнью потрёпанный, а я его помню крошечным, едва научившимся ходить. Я смотрю на его сына, а тоска немилосердно грызет. Тоска — та ещё сволочь. А за плечом словно Сергей стоит. Словно моими глазами Филиппа бесконечно любит, наслаивая свою любовь на мои чувства. Пробуждает их у меня внутри. — Спасибо, этот разговор многое прояснил. Мне нужно было это всё услышать, просто чтобы отца отпустить. Продолжать любить, и хранить его память, не омрачая всё ненужной обидой. Мне показалось, что он бросил меня, не дождался результата лечения, отказался быть рядом, сделал из себя героя своим уходом, ещё и от руки человека, что я полюбил. Реальность оказалась в разы сложнее. У отца не осталось и выбора, и сил, он устал и решил выжать из ситуации максимум. Очень в его духе. — Главное, чтобы его жертва не была напрасной. Он за нас с тобой, за наше будущее — собой заплатил, мы теперь просто обязаны быть счастливы. — Аминь, — приподнимает бокал, ждёт, когда я возьму свой, и тонкие края прозрачного стекла сталкиваются, разрезая пространство звоном. Это звучит тостом лишь с огромной натяжкой, но за прозвучавшее и вправду хочется выпить. С печальной улыбкой, что на влажные от вина губы налипает. — С днём рождения, Сергей. — Поднимаю глаза вверх вместе с рукой, сжимающей бокал. Поздравление звучит шёпотом, но Филипп меня слышит. — С днём рождения, пап. — Поднимает свой бокал, отзеркаливая мою позу. — Надеюсь, там, где ты сейчас находишься, тебе наконец спокойно. *** Никогда не считал себя верующим и придерживающимся хоть каких-то религиозных взглядов. Праздники всегда оставались лишь красным днём календаря, особого восторга даже в глубоком детстве не вызывало ни Рождество, ни Пасха, ни какой-либо ещё якобы святой праздник. Меня не таскали ни добровольно, ни принудительно, ни каким-либо ещё образом в церкви. Я не крещён, никогда не носил крестик, не молился. Ни в тёмные времена, где страх просачивался внутрь и плотно оседал, захватывая территорию. Ни в куда более светлые. Я не каялся, не умолял, не просил обелить мою душу. Я же не благодарил. Всегда придерживаясь мнения, что каждый получает ровно столько, сколько потрудился заработать. И тут уже неважно совершенно: физически или своим гениальным мозгом. Никогда не стремился быть дотошно правильным. Идеалист внутри, скукожившись, умер в тот момент, когда я осознал, что даже противоречащее моей сути — я в собственную жизнь впускаю по той простой причине, что человек, который втягивает меня в это вязкое болото, исключительно близок и дорог. Я не могу от него отказаться, следовательно, не исключаю последствия собственного выбора. Никогда не ждал с замиранием сердца какую-либо дату. Ни день рождения, ни Новый год, ни день молодёжи/матери/профессиональных праздников. Но в этом году всё меняется. И не потому, что я внезапно преисполнился в своём сознании и решил уподобиться вопиющему большинству, восхищённо наряжая ёлку в собственном холле, чтобы после объедаться до изжоги индейкой или гусем/уткой, а после забивать желудок кексом с цукатами от личного повара. Просто так вышло, что плановое обследование УЗИ у Людмилы совпадает с Рождеством, которое она, в отличие от меня, действительно любит с детства. И вот мы едем в лимузине в клинику, чтобы узнать пол детей, убедиться в том, что они в порядке, что беспокоит меня едва ли не так же сильно, как и волнения в Калифорнии, где всё чересчур подозрительно, а возможно, и вовсе опасно. Наличие надежды, которая воплощена в ещё неродившихся детях, и растёт внутри любимой женщины, совершенно точно никоим образом не преуменьшает важность Святослава в моих глазах. Наследники — это прекрасно. Но он мой сын, моя кровь, которую я отвергал большую часть собственной жизни, однако пересмотрев, переоценив, особенно после потери Сергея, вдруг искренне захотел максимально сблизиться с ним. Понять его. Поддержать, насколько могу. Улучшить наши отношения настолько, насколько это в принципе возможно. Мы едем, а я держу тёплую ладонь, что хрупким птичьим крылом трепещет в моей руке, чувствую себя ненормально счастливым. Потому что день начался просто потрясающе. Потому что вечером ожидается семейный ужин, где я поближе познакомлюсь с четой Тревога, наконец официально представлю себя мужчиной Людмилы, и не то чтобы это важно, заручусь их поддержкой в вопросе узаконивания наших с ней отношений в будущем. Мы едем, а я вспоминаю, как она вжималась в моё тело, всё ещё не до конца проснувшаяся, но остро реагирующая на ласку. Вспоминаю, как выдохнула с дрожью, стоило лишь сжать её грудь, целуя прогнувшуюся лебединую шею. Как сама приподняла ночную сорочку, как заводя за спину руку, спускала ниже тонкое бельё, как умоляла всем телом войти в неё, а после не сдерживала тихих, но таких искренних стонов, когда мой член оказался глубоко внутри. Секс с ней — нечто неповторимое. Смесь исключительной нежности, концентрированной чувственности и сладкой терпкой страсти. Быть в ней, целовать припухшие губы, ласкать бархат кожи руками, губами… описывать круги языком. Лизать её, наслаждаясь вкусом, упиваясь наслаждением, что растекается по красивому лицу. Впитывать её оргазмы, удовольствие, которое она получает непритворно, не стесняясь своих желаний, проявляя зачастую первой инициативу. Секс с ней невероятен. Чувствовать себя бесконечно желанным мужчиной, помолодевшим душой, с ожившим сердцем, что теперь горячо в груди пульсирует — непривычно. Сергей хотел меня, это четко считывалось в его взгляде и жестах. Но он был жёстким в этом, порой и вовсе жестоким, наказывая нас обоих за то, что так вышло. Это разрушало нас. Испытывало. Сводило с ума и запретностью, и всегда сопровождающейся болью. С ней же так созидательно и правильно, что малейшие сомнения утекают слишком быстро, оставляя лишь потрясающие ощущения единения. С ней каждая ночь, каждый поцелуй, каждый контакт хочется продлить, хочется в этом всём утонуть с головой, хочется быть рядом, слышать, слушать, любоваться и бесконечно всем своим существом чувствовать. Я влюблён как пацан. При взгляде на неё не выходит сдержать улыбку, касаясь упругого живота, не выходит скрыть трепет, и я понимаю, что внутри неё мои внуки, но ощущаю их своими же детьми, пусть это и странно. Я так много переосмыслил с момента встречи с ней. Так много перемен внутри чувствую. Так много всего вновь хочу и о многом мечтаю, что впору бы назвать меня дураком, слишком наивным и поверившим, что сука-жизнь и её подруга — не меньшая сука-судьба, вдруг позволят в полной мере взять и насладиться. Они ведь всегда делали так, что я мгновенно жалел, стоило лишь допустить шальную мысль, что мне в кои-то веки повезло. Везение и я — даже не товарищи, мы обходим друг друга стороной. Всего добиваться мне нужно через страдания, пахоту и боль. Двадцать пятое же декабря ознаменовывается эгидой счастья. В утробе Людмилы королевская пара из девочки и мальчика. Прекрасно развитые, немного обгоняют сроки, они с комфортом расположились в животе матери, и звуки их бьющихся сердец, трепетных, словно птичьих, заставляет всё внутри меня предательски замереть. Эти маленькие жизни, за которые я уже чувствую огромную ответственность, как тот самый шанс сделать что-то правильно. Как чёртово искупление. Как оплаченное жертвой Сергея будущее. Я смотрю на монитор, слушаю комментарии врача, что описывает дальнейшие наши действия, встречаю взгляд сине-серых взволнованных глаз, отвечая ей сдержанной улыбкой, и далеко не впервые начинаю задумываться о том, что пора менять не только себя, свой быт, уменьшать занятость, но и озаботиться максимальной защитой. Её. Своей. И сына, который находится в более чем половине суток пути. Этот ненавязчивый импульс, что ни единожды спасал, когда были спорные ситуации и оправданные, или наоборот, неоправданные риски, вдруг внутри начинает слабо мерцать. Я смотрю на монитор, вспоминая, что есть лишь один человек, которому я согласен доверить вещи чрезмерно щепетильные. Человек, что и сам не так давно стал отцом двух мальчиков, пусть и кровным сыном является для него лишь один. Человек, что никогда и ни при каких условиях не предаст Святослава, он скорее пожертвует собой, чем позволит чему-то с ним случиться. Человек, которого я хочу держать как можно ближе, плотно привязать, обязать отгонять любую из угроз не только от моего сына, но и от Людмилы, что сейчас ценнее, чем воздух для меня. Я задумывался об этом с момента отлёта сына в Лос-Анджелес, пытался придумать, как сделать так, чтобы не навредить им обоим, раз уж Святослав сделал свой сложный выбор, но в то же время поспособствовать варианту, где они работают в сцепке. Один строит свои замки, воплощая идеи и мечты, достигая целей, а другой пристально бдит, стоя в его тени, отгоняя любую из опасностей на подходе. Я задумывался, и этот вариант показался мне идеальным, вопрос стоял лишь в реализации и их состоянии. Сила чувств, которая связала настолько разных мальчиков, у каждого из которых свой личный опыт настолько непохожий, и отношение ко многому сильно отличается, удивляет меня. То, каким слабым становится из-за него насквозь тёмный и душой, и сердцем Фюрер, и каким сильным и амбициозным ради него становится мой тепличный птенец Свят. Они как симбиотические сосуды, их переплело в настолько плотном контакте, что я мог бы сравнить их отношения с тем, что было у меня и Сергея. Только наша связь не была укреплена абсолютной взаимностью чувств, пусть мы и шли вопреки всему вместе по жизни. У Святослава же с Максимом именно любовь скрепляет союз, что сам по себе мезальянс едва ли не классический. Я к мысли о Лаврове возвращаюсь снова и снова, и по пути из клиники, где слушаю Людмилу о том, что стоит докупить детям, что поменять в уже готовой комнате, ведь внутри неё разнополые двойняшки, и как она рада подобному исходу. И во время ужина, где нужно бы быть сосредоточенным максимально, ведь родители Люси настроены не сказать что враждебно, но счастливыми их даже с натяжкой не назовёшь. Сдержанная агрессия отца и дискомфорт простой матери совершенно не располагают к налаживанию семейной связи, а скепсис на их лицах при словах о том, что после родов мы наши отношения скрепим на законном уровне — вовсе начинает раздражать. Я не привык лебезить, в своё время мне это осточертело, успев набить оскомину. Я своё отбегал, прогибаясь и сдерживая чёткий порыв послать к ебени матери ровно каждого умника, что решил, что имеет право мной манипулировать. Я наслушался и критики, и унижений, натерпелся преуменьшения собственных приложенных усилий. Терял много и часто, но упрямо шёл вперёд и добился своих высот не потому, что меня как на трамплине подкинули в гору — я карабкался. По головам, дробя ботинками чужие кости, по крови скользя, измазываясь в дерьме и переступая через личные принципы и взгляды, жёстко шлифовал свою личность, сменял ориентиры, искал новые ценности. И никогда себя не жалел. И вот напротив сидят двое, что не попытались в своей жизни сделать почти ничего. Ненамного старше меня, едва ли не одногодки. Родили когда-то единственную дочь, на большее количество детей попросту не было ни времени, ни сил, ни достатка. Они не пытались ничего менять, предпочитая по вечерам обсуждать несправедливость жизни, что кто-то сидит высоко, обсасывая золотую ложку, что далась ему чересчур просто. Пока у них мозолистые огрубевшие от работы руки. Они смотрят на меня с лёгким, но всё же превосходством, словно я чернь, пробившаяся к вершине, не проронив ни капли пота, совершенно безмозглое существо, которому дали старт родители, а после все смотрели в рот, ибо счета, как пухлые старые кошельки, готовы от денег лопнуть. Её родители выглядят жалко в своём пренебрежении в мою сторону. Своими вопросами о моём образовании, о том, во сколько я получил в свои руки созданную империю, хмыкнув на нейтральное замечание, почему они не попытались уйти с фабрики, неужели так сильно там работать всю жизнь нравилось? Они — та самая пара, что столкнувшись с трудностями, возвела их в непреодолимое препятствие, выстроила огромную стену из недовольства всеми, считая, что должны им, а никак не они. Тот самый сорт людей, что любят выглядеть в глазах других трудягами, упрямыми и гордыми мучениками, которые вырастили прекрасного ребёнка, о чём я даже не пробую спорить, и им не по душе, что она готова быть погребённой со стариком, пусть и в золотом замке. Деньги для них скорее минус, чем плюс. А Толик, которого они вспоминают с теплотой в голосе, был таким молодым, красивым и так любил Людочку, так любил… Что они бесконечно её разводом расстроены, искренне считая, что я его оклеветал, чтобы кровинушку их в свои лапы забрать и присвоить. А дети — мой шанс её привязать навсегда, удерживая едва ли не в плену и как вампир из её молодого тела силы высасывая. Абсурдность ужина в конечном итоге приводит к тому, что я едва в силах себя сдерживать, вынужденный выслушивать всё это в собственном доме, видя, как мрачнеет Люся, что ожидала радости на лицах родителей, а те в итоге и праздник, и настроение в целом решили испортить. А я даже попытался бы их понять, с чем-то и вовсе смело могу согласиться, ведь и сам считаю, что разница в возрасте у нас пренеприятная и ласточка достойна лучшего. Только счастье она бы явно не обрела с Белокопытовым, который гнида редкостная, и я не стал его убирать лишь по одной простой причине — она. Умывать в крови её бывшего мужа руки показалось мерой чрезмерной. Острой необходимости в его исчезновении я не ощутил. — Прости, не думала, что они могут быть такими злыми, на них это слабо похоже, — слышу, когда снимаю рубашку в комнате, чувствуя мягкие прикосновения к лопаткам. Её тёплые нежные руки скользят к моему затылку, слегка массируя. — Отца так радовало то, что Толя начал зарабатывать намного больше, он не уставал каждый раз поднимать тост за зятя, который огромный молодец и вызывает в нём гордость. Мать же хотела внуков, постоянно намекая, что раз уж с карьерой всё отлично, пора бы семью расширить. Мне казалось, что на фоне не самого приятного развода единственной дочери, увидев, что у меня появился достойный мужчина и вскоре родятся двое детей, они обрадуются. — Они бы и обрадовались, будь я вдвое младше, Люсь, — выдыхаю, расстёгивая ремень, глядя в зеркальную створку шкафа. И наше отражение в нём… красиво. Я никогда не выглядел старше своего возраста, не выглядел и сильно моложе… Но следя за своим здоровьем и физической формой, считал, что если не обманул природу, то хотя бы достойно старею. Ни одна из мимолетных любовниц не выказывала недовольства. Сергей так и вовсе сокрушался, что мы одногодки, а я словно нашёл молодильные яблоки. Или где-то храню эликсир молодости. И седины не сказать, что слишком много в волосах путается. И морщины не настолько глубоки, как могли бы быть… Но разница в возрасте с молодой, безусловно красивой и нежной Людмилой заметна. — Я понимаю, что это болезненная для тебя тема. Но тебе ведь не восемьдесят, к чему эти комплексы? Ты выглядишь прекрасно. В твоём теле бушует мужская сила. — Пока что, — хмыкаю, блеснув на неё глазами. Хочется с весельем — выходит насмешливо. — А потом буду старый дряхлый импотент при молодой жене. Предел мечтаний, правда же, ласточка? — Ты ведь знаешь, что спокойно живут и с куда большей разницей в возрасте без особых проблем. — А ещё я знаю, что эти самые молодые барышни трахают таких же молодых любовников, от которых пачками избавляются их возрастные мужья. Как думаешь, сколько я повидал историй с подобным исходом хотя бы за последние несколько лет? Мир денег и власти — кровавый и грязный. Но пташки всё равно в него летят, потому что хотят красивой жизни. А после понимают, что достаток, сытость и роскошь ещё не всё. Им хочется получить каждую микрочастицу удовольствия, которую они не получат от престарелого миллиардера рядом. — Тебе напомнить, что наша ситуация выглядит иначе, пахнет иначе, началось всё совершенно иначе… Значит, и исход будет другим? — терпеливо поясняет, и не будь этот разговор очередным по счёту, далеко не первым, а она чуть менее умной, это могло бы привести к ссоре. Только девочка моя мудрее остальных. — Лёнь, мне хорошо с тобой. Очень. Ты заботливый, сильный, внимательный, романтичный, красивый… — Разворачивает к себе лицом, обнимая за шею. — У нас будет двое прекрасных детей, которые будут бегать по дому, рисовать на твоих дорогих обоях, разбивать коллекционные вазы, портить обивку мебели, сделанной на заказ. У них будет прекрасный дедушка, который станет им ещё и отцом. И всё это в разы больше, чем даже самые смелые мечты. Получить за столь короткий срок сразу всё, а это без преувеличений очень много… выглядит как нереальная сказка. Мне казалось, я жила в любви, что рядом красивый муж, недоставало лишь ребёнка, чтобы почувствовать полноту жизни. Но потом всё начало рушиться. А я порой задумываюсь, что я просто обязана была через это пройти, чтобы познать в сравнении и действительно оценить то, что пришло ко мне в руки. Ведь не окажись я с ним, могла бы никогда тебя не встретить. Не почувствовать настоящего мужчину, который оградит от всего, решит все мои проблемы, не станет давить или требовать, будет уважительным джентльменом, который слышит меня, а не просто как красивую картинку делает вид что слушает. Я люблю тебя. Как человека, в первую очередь, который открыл себя без страха быть осуждённым, рассказал такие подробности своей жизни, распахнув душу, что не каждый даже самый невероятно смелый мужчина смог бы. Я люблю тебя как любовника, что так внимателен и сдержан был, пока я не переступила сама черту, понимая, что ты слишком меня уважаешь, чтобы привязать физически. Я люблю тебя как отца детей, которых ношу, которых ты так ждёшь и изнутри светишься, всё больше оживая. Перестань, пожалуйста, сомневаться в том, как сильно подходишь мне лишь по причине того, что немного старше. — Больше, чем на двадцать пять лет, — специально напоминаю, видя, как потрясающе глаза свои красивые закатывает, привставая на цыпочки, чтобы оказаться нос к носу. — Я тоже тебя люблю, ласточка, — тише добавляю, оплетая её талию руками, притягивая ближе. — Как увидел, так и пропал, ты не оставила шансов, все мысли были лишь о том, как увидеть тебя снова, просто рядом побыть, забрать у неблагодарного придурка и бросить к твоим ногам весь мир. Волшебная девочка… — Полуприкрыв глаза, потираюсь носом о бархатистую кожу её щек, смотрю сквозь ресницы на улыбку, что расплывается по мягким розовым губам. — И мне кажется, что в Рождество есть традиция — успеть до полуночи дважды кончить, или трижды, не помню точно, старческие изменения памяти начались, — шепчу, пока она смеётся, подхватываю под бёдра и аккуратно прижимаю к себе, чувствуя, как оплетает ногами. Лёгкая, словно перо. — Никогда о таком не слышала, но тебе я поверю на слово, — мурлыкающая интонация, сверкающий взгляд, становящийся обволакивающим и мерцающим неприкрытым желанием. Моя феромоновая бомба, что мгновенно взрывается от жажды в вечно голодном теле, где бушуют гормоны. Была ли она такой до беременности, или это перестраивающийся организм сделал её настолько горячей и требовательной — без понятия. Но когда касаюсь её между разведённых в стороны ног, там снова пульсирующий жар и вязкая влажность. Она течёт так сильно, смазки всегда так много, а реагирует так жарко, что ласкать её становится моим самым любимым занятием. Наслаждаться её удовольствием. Пить его, лакать с припухших половых губ, раздвигать их языком, проникать в неё, насколько возможно. Я так неприкрыто кайфую от её тела, выцеловывая округлившийся живот, гладкую кожу, что натягивается всё сильнее. Полную грудь, что наливается всё больше, лаская чувствительные горошины сосков, а её стоны ласкают мне уши, скользя мурашками по телу. Людмила — вибрирующая струна, изящная скрипка в моих руках, кончающая так быстро, умоляющая «ещё и ещё» так много, сдающаяся раз за разом, что я не могу остановиться, упиваясь ей, вбирая без остатка. И двигаясь-двигаясь-двигаясь в обхватывающем плотном жаре мышц, что словно раскалены. И эти потрясающе влажные звуки от соединения наших тел, пошлые, прекрасные, возбуждающие, заставляют глаза закатываться под веками. Я обожаю кончать в ней, входить глубже, замирать на мгновение, а после продолжать трахать, пока член сохраняет твёрдость. Мне так нравится наблюдать, как из неё вытекает моя сперма, какая она мокрая от своих соков. И вылизывать её после секса — особый вид удовольствия. Особый вид неразбавленного кайфа. Особенно когда после она жадно и без брезгливости тянет к себе, чтобы долго целовать, наслаждаясь этой сытой посторгазменной негой. Засыпать же, чувствуя её в объятиях, одурманенный нашим смешавшимся запахом, синхронизировавшимся сердцебиением, прижимая к своей груди — невероятно. Засыпать с ней всегда без исключений просто потрясающе, потому я не сразу осознаю сквозь дрёму, что звонит мой телефон. Всего несколько минут как пробило два часа ночи, в такое время меня беспокоить может разве что смертник либо вестник крайне хуёвых новостей, потому не стоит здесь вопроса: поднимать ли трубку, телефон у уха оказывается мгновенно, как и я на ногах у кровати, начавший натягивать сброшенные штаны. — Леонид Васильевич… — Кваттрокки тем и ценен, что связывается мгновенно после любых из значительных изменений, наше сотрудничество настолько прекрасно успело себя показать, что назвать его халатным или неисполнительным — язык не повернётся. И откровенно говоря, главой базы, где раньше руководил Сергей, вряд ли мог бы хоть кто-то стать лучше. Максимилиан смог, пусть я в нём и сомневался. — Ровно в три часа дня по Калифорнийскому времени на объект упал вертолет, по предварительно собранной информации он был начинён взрывчаткой, человеческие потери незначительны, Свят в порядке, дай бог здоровья его внимательному водителю. Пиздец. Первые пятнадцать секунд всё, что в моей голове находится, это судорожно бьющаяся в панике мысль — не зря интуиция сигналила. Что расслабился я напрасно, жизнь ведь всегда наказывала, шутить со мной она не умеет, мгновенно размазывая, не пытаясь пинать, сразу же убивая известиями. Что потеря Сергея — ещё не все жертвы, что мне придётся принести на пути к личному счастью. Что рассчитывать в принципе не стоило. Не наивный же пацан, уже опытом научен, должен был понимать — сказка не может быть вечной, с какой-то из сторон прилетит. Прилетело. В прямом, сука, смысле этого слова. — Ты знаешь, что делать, Максимилиан, срочно собирай всех наших людей, что находятся в центре, я сейчас же прикажу начать подготовку самолёта к отлёту, Святослава нужно немедленно забрать домой. — Кто будет руководить операцией? — прямо спрашивает, а у меня уже готов ответ. Это стоило сделать давным-давно, не пытаться щадить чьи-либо чувства, не идти на поводу выбора сына, просто поставить перед фактом, что либо так — либо никак вообще. Лавров станет начальником моей охраны на любых чёртовых условиях, я заставлю, если придётся, ситуация и без того становится критической, нет времени уговаривать, ждать и медлить. Хватит уже. Наигрались они оба в самостоятельных. — Лавров, — коротко отвечаю. — Собери людей, до связи. Людмила привстаёт, сонно потирает глаза, я же понимаю, что выгляжу бешеным, мечущимся, в попытке одеваться и одновременно звонить. Максим трубку не берёт, что неудивительно, с потерей слуха он вряд ли отказывает себе в удовольствии, чтобы без слухового аппарата хотя бы спать. Насколько я в курсе, а консультировался я с хорошим сурдологом, головные боли при ношении наушника на постоянной основе способны извести даже самого терпеливого. Максим не берёт трубку, а я завожусь лишь сильнее, решив набрать сына, чтобы удостовериться, что Свят не бьётся в истерике, заверить, что вскоре за ним вылетят, а пока ему нужно быть предельно аккуратным. Раз ублюдки решили, что самое время в день праздника — пока все отвлечены — подорвать почти достроенный реабилитационный центр, то это может быть лишь началом. К сожалению. От долбоёбов никто не застрахован. — Чем обязан, Леонид Васильевич? — Ещё никогда я не был так бесконечно рад хриплому голосу старшего сына Валеры. Максим может и раздражал меня временами, особенно тогда, когда путался и с моим сыном, и с сыном Сергея, в той запутанной ситуации, когда Мельниковы решили, что это наилучшее время, чтобы поквитаться. Но сейчас я готов его расцеловать как родного. — Центр Свята взорвали в Лос-Анджелесе. — Бомбу скинули в ЛА, бомбу скидываю и я на голову Макса. — Предвещая твою панику — он цел и невредим, а водителя его стоит озолотить как минимум, если бы не он, мы бы его хоронили. — Кто? Как? — Люблю, когда переходят к делу без хождения по кругу. — Выясним. От тебя требуется первое — возглавить его охрану. — Контракт? — Контракт, есть возражения? — Ни единого. — Второе — самолёт я сейчас прикажу готовить к отлёту, Кваттрокки собирает наших людей, что в центре, заберёшь с собой два отряда, выезжай в мой офис, поставишь на документе подпись, Максимилиан после приезда всё заверит, официально переходишь в новую должность немедленно. Остальное мы успеем обговорить после, сейчас самое главное и основное — забрать его домой. — Успеть забрать, прежде чем может произойти непоправимое. Успеть, господи, потерять сына будет слишком сокрушительным ударом, к которому я не готов совершенно. К такому готовым быть невозможно. Спустя полчаса я уже в офисе. Поднятый юрист показывается на моём пороге с распечатанными документами, а я бегло просматриваю контракт в ожидании Лаврова, что вскоре пересекает порог моего кабинета, выглядящий максимально собранным и сосредоточенным. Ему всё равно, какие условия в контракте, его не волнует ни оплата, ни пункты, ни мелкий почерк внизу. Он ставит свою подпись сразу же и смотрит выжидающе. — Самолёт готов? — В процессе, — коротко отвечаю, закуривая и пододвигая к себе пепельницу, в которой окурков всё больше. Вредно, но нервное напряжение просто зашкаливает. В любые из спорных критических моментов рядом или на прямой связи был Сергей, а это всегда успокаивало, стабилизировало и дарило мне силы бороться. Сергея нет. А я себя чувствую беспомощным и слабым. Напротив же горящие тьмой глаза, что сулят смерть всем, кто виновен. И я с ним категорически в этом согласен. И от его решимости мне становится самую каплю, но спокойнее. Я прекрасно знаю, что могу доверить сына ему. Только ему. Вряд ли существует хоть кто-то настолько заинтересованный в благополучии Свята. Заодно он сможет стать прекрасной защитой и для его детей, а значит, и Людмилы. Идеальная комбинация. — Я отдам тебе свой ноутбук, ознакомишься с предполагаемым виновником. В последнее время конкурент из ЛА, у которого нам удалось увести жирный кусок территории, шевелился. Пока что по рабочей версии это его рук дело. Ознакомишься и с остальными тонкостями, ты теперь не только глава охраны моего сына, ты в целом руководишь вопросами безопасности моей семьи, что включает в себя ещё и его детей с их матерью. И меня. — Понял. — Выглядит напряжённым, острым словно копьё, что способно сейчас любого пронзить, и немногословным. А я наблюдаю за тем, как пододвигает к себе ноутбук, закрывает тот, укладывает в переноску. Принимает сигарету, когда предлагаю ему раскрытую пачку, и остаток времени ожидания, пока подтягиваются наёмники от Рокки и подготавливают самолёт, он просто молчит. Я же теряю покой и сон всё то время, что он в пути в Калифорнию. Зная, что Святослав с Олсоном в гостиничном номере сидят тише воды ниже травы, плотно окружённые охраной. А я понимаю, что ни черта сделать не могу, всё, что остаётся — ждать и надеяться, что это последний из пренеприятных сюрпризов. Надеюсь зря, спустя ровно сутки вертолёт падает и на территории центра, а это ещё отвратительнее, ведь одно дело, когда пытаются выдворить с условно чужой земли, и совершенно другое — когда к тебе настолько близко подбираются. Я на ногах уже больше суток, кусок в горло не лезет, нервы настолько расшатаны, что мои же люди боятся ко мне подходить, потому что если бы я мог полосовать взглядом как скальпелем, полы были бы залиты кровью. Выяснить что-либо не получается, концы обрываются. Понимание, что Калифорнийская верхушка не пошла бы настолько радикально показывать своё недовольство, ещё и настолько лично, выводя из строя именно принадлежащее Святославу, даёт мне чёткое понимание, что здесь стоит вопрос скорее мести, чем просто борьбы за территорию. И, несмотря на то, что мстить мне могут многие — цепляться за сына единицы. Возвращение Свята меня сильно успокаивает, увидеть его целым и невредимым рядом с Лавровым — как елей на уставшее от переживаний сердце. Ощущение, что сейчас самые важные для меня люди в безопасности, даёт мне наконец шанс хорошенько происходящее обдумать. И отзвониться Людмиле, чтобы успокоить её, ведь тоже нервничает и мечется, пусть и к Святославу она практически равнодушна, сердце её сходило с ума из-за меня. Что могло бы быть чем-то знаковым и сильно приятным, не будь она глубоко беременна. События начинают закручиваться воронкой, несмотря на то, что Кваттрокки теперь не начальник охраны, не глава отдела безопасности, но он всё ещё продолжает работать со мной в сцепке, ведь, по сути, стоит над Лавровым и все вопросы по поводу контрактов, людей и прочего решаться будут и дальше с ним. Поэтому вообще не новость, что в то время, как Свят с Максимом после долгих перелётов запираются дома, мы с Максимилианом занимаемся всем остальным. В городе беспокойно, количество жертв после упавшего вертолёта насчитывается десятками. Моя команда юристов работает на износ, просчитывая вместе с бухгалтерией убытки и перспективы. Потери колоссальные, въебало по мне мощно, стоило ли сомневаться, что сука-жизнь будет на мелочи размениваться? Стоило ли верить вообще в то, что наступила беззаботная белая полоса и в кои-то веки можно просто насладиться? Судьба приучила, что всегда без исключений нужно платить за наслаждение. Кровью. Болью и откатами. И я плачу, меня вынуждают. — Не думаю, что вас удивит то, что посодействовал взрыву в центре Белокопытов. Особенно если учесть, что вашу постель не первый месяц греет его бывшая жена, которая в данный момент глубоко беременна. Нам не удалось его перехватить, но мы прижали подельников. — Кваттрокки хочется и поблагодарить за довольно быстро нарытую информацию, и захлопнуть нахуй, потому что высказываться о Людмиле в подобном тоне я не позволю. Несмотря на то, что кроме правды, он не сказал ничего, меня это неожиданно сильно злит. То, что её в принципе в это всё вмешивают. Разговор заканчивается, так толком и не начавшись, нам обсудить можно многое, в частности: где конкретно крысу-Анатолия искать, чтобы с ублюдком разделаться. Я пощадил его после развода с Люсей, но сейчас, после того дерьма, что по его вине в центре произошло, он просто обязан заплатить своей сраной жизнью, цена которой ломаный грош. Или меньше. Разговор заканчивается, потому что ко мне внезапно с визитом решает зайти не кто иной, как глава Верховного суда собственной персоной. Валерий Алексеевич Лавров. Который прийти может лишь в совершенно исключительном случае. Особенно в паре с кем-то, кто носит фамилию О’Коннор. — Сказал бы, что день добрый, но обстоятельства говорят об обратном. — Пожимаю протянутую ладонь Валеры, здороваюсь с Джеймсом, и киваю вошедшему младшему сыну Лаврова. В кабинете, который довольно просторный — внезапно становится едва ли не душно. Тесно. Потому что когда так концентрированно разливается давящая аура не самых простых людей, дышать всегда, без исключений, в любом из возрастов становится сложнее. Раньше был рядом Сергей, он нивелировал многое своим присутствием, уравнивал, своей безусловной поддержкой расширял моё влияние и показывал иной коэффициент силы. Только Сергея больше нет, и из ситуации в ситуацию в череде событий мне раз за разом напоминают, насколько после его ухода всё изменилось. Увы. — В преддверии праздника, в конце года, когда самое время подводить итоги, вдруг становится слишком жарко. Мне это не нравится. — Мне тоже, Валер, — спокойно отвечаю. Я знаю, кто передо мной присаживается в кресло. Знаю, что для большинства он — глас закона в городе и не только. Для многих он фигура безусловно важная, безусловно авторитетная, несомненно имеющая много власти и при желании способная потягаться со многими. Но лишь избранным известно, что именно Лавров держит руку на пульсе города, контролируя едва ли не всё. Его можно было бы назвать «смотрящим», если бы мы жили во времена суровых девяностых, когда на улицах творился беспредел и лишь фигура вроде него была способна призвать к ответу. Но те времена прошли, многое стало иным, система изменилась. Однако важность судьи, которым он является и в криминальных кругах — и на законном основании — осталась прежней. — Белокопытов сейчас закрыт в следственном изоляторе, чтобы не ускользнул. Вину признал, собой гордится, жалеет, что не лишил тебя сына. Говорит, у тебя и без того скоро баба нового родит, невелика потеря. Отомстить захотел, ведь ты у него жену увёл, себе забрал и обрюхатил. Ущемился выродок знатно. — Даже не сомневаюсь. Сигарета снова оказывается между пальцев, в последнее время я слишком много курю, прямо пропорционально стрессовым ситуациям. К мелочам в бизнесе давно привык и не дёргает, максимум раздражает. Тут же ситуация иная. Нетипичная, как не крути. — Я понимаю, почему он захотел отомстить, и ему плевать на то, сколько жертв сопутствует. Он это назвал нежелательным ущербом, не более. Я не понимаю другое, почему ты его не убрал давным-давно? Дерьмо он бесхребетное и совершенно бесполезное, лучше бы землю удобрил, чем устроил в центре пиздец. — Он бывший муж Людмилы, это вызвало бы ненужные вопросы. В том числе с её стороны, не то чтобы я обязан отчитываться, — выдыхаю вместе с дымом. — Ты ведь сам понимаешь, чьими руками я его уберу. — Понимаю. — Улыбка далека от доброжелательной. Жесткость в каждой черте. Восхитительная черта Лавровых. — И потому знаю, что всё будет в лучшем виде. — Ещё бы, исполнителем ведь будет его сын. — Джеймс согласился посодействовать в урегулировании вопроса касательно Лос-Анджелеса. Не хотелось бы, чтобы всё это затянулось, юристам стоит как можно скорее выплатить компенсацию пострадавшим от взрыва, не хватало ещё бесконечного потока исков в твою сторону. — Он сказал, по какой причине ждал так долго? — спрашиваю прямо, выяснить, конечно, можно потом. Самому. Пойти вместе с Максимом и наблюдать, как тот ублюдка потрошит, заодно выдавливая вместе со стонами боли ответы. — Во-первых, не так и легко было найти ниточки в Калифорнии, но он нашёл, — подаёт голос ирландец, всё это время молчаливо нас слушающий. Закинув ногу на ногу с очень важным видом, и как бы имеет право. — Во-вторых, его сильно задело, что жена его, — делает акцент и паузу, — бывшая жена, — намеренно, даже театрально исправляется, — сразу же сбежала от него и запросила развод после твоего пристального в её сторону внимания. После и вовсе переехала к тебе в резиденцию, а в довершение всего — оказалась беременной. Жену… бывшую, он любил, разводиться, о чём ты и сам знаешь, не хотел. Пойти против тебя в одиночку — не смог бы, до ЛА дотянуться было сложно, но не невозможно. Дорогу и там ты умудрился перейти не последнему человеку. Сергей был всегда слишком дерзким в решениях, то, что вы с ним вырвали территорию в Калифорнии — скорее везение. То, что зря это сделали — факт. То, что тебя захотели проучить — закономерность. Взорви они центр лишь на территории Штатов, я бы не стал делать ничего, они в своём праве. За дерзость в Калифорнии наказать могут и жёстче. Но произошедшее на вашей территории — лишнее. Ущерб возмещать Калифорнийская сторона не планирует. Предлагают другое — выкупить землю по первоначальной цене с подписанием договора, в котором есть один очень важный пункт: ты не пытаешься влезть к ним на территорию, они же не трогают ваш дом. Я стану гарантом сделки. И это не то чтобы условие, с которым ты можешь не согласиться, Басов. — А гарантом того, что ещё какое-нибудь ушлое дерьмо не дотянется до твоих людей в ЛА ты можешь стать, Джеймс? — Не люблю, когда разговор идёт в подобном тоне. Не люблю, когда мне вменяют вину, тычут в ошибку. Я уже и без того осознал, что в Лос-Анджелес не стоило лезть, лучше бы Святослав начал строиться в Берлине, там люди в разы лояльнее. Менталитет у них приятнее. Куда более близкий нам. Не в пример пафосным американцам. — Только если ты не решишь найти себе ещё одну молодую жену, которую вырвешь из рук обидчивого ублюдка, что увидев её от тебя беременной, решит начать мстить. Всего не просчитать и не предусмотреть, а с последствиями разбираться после порой слишком утомительно. Вообще вам сильно повезло, что я всё ещё здесь, так как собирался возвращаться в ближайшее время. — Короткий взгляд в сторону младшего сына Валеры, и лёгкая ухмылка, что, однако, не достигает глаз. Ирландец чем-то сильно недоволен. Что не моего ума дело. Хватает и своих проблем. — Останешься на приём? Я планировал его более чем полгода, было бы жаль, если б ты не попробовал то прекрасное вино, что на него доставят, — хмыкаю, а он улыбается теперь более искренне. — Всенепременно, Леонид, буду рад пропустить с вами по стаканчику перед отъездом. — Встаёт, поправляя подскочившие брюки. — Господа, — склоняет голову, пожимает руку Валере и уходит из кабинета, оставляя нас одних. Разговор от дел в центре плавно перетекает к обсуждению контракта Максима, который тот подписал перед отлётом в ЛА. Согласие Валеры с тем, что это, пожалуй, действительно идеальный вариант для всех в данном случае и сильно упрощает нам дальнейшее сотрудничество. Я рассказываю ему, что Людмила носит детей Святослава — не моих. Информация не для чужих ушей, но мы едва ли не семья теперь, наши сыновья вместе, и не имеет смысла нечто настолько важное от него скрывать, с учётом власти, что хранят его руки много лет. И защиты, что он способен дать. Мы обсуждаем многое, пока его младший сын просматривает огромную кучу документов, а после, попрощавшись, уходит. И наедине Валера становится чуть более уставшим, задумчивым и серьёзным. Рассуждает о детях, об угрозах, которые нужно предотвращать заранее, не упрекая, но намекая на мою ошибку с Белокопытовым снова. Недовольный тем, какая заварилась каша и что теперь её будет не так и просто разгрести, потому что город гудит после произошедшего как улей. Мы уславливаемся в начале января разобраться с Белокопытовым, дав пока что несколько дней Максиму и Святу на относительный отдых. Чтобы выдавить из ублюдка побольше информации, прежде чем отправить к праотцам. *** Официальный приём — стандартная программа из года в год, которая включает в себя сразу два повода — мой день рождения и непосредственно Новый год. Удобство затеи неоспоримое, делать застолье в резиденции, в куда более узком кругу, созывать «избранных» и далее по списку, никогда не хотелось, никто и не предлагал. Инессе было глубоко всё равно на ровно каждый повод, она с куда большим удовольствием пошла бы на очередную псевдовыставку, что означало бы непрекращающиеся блядки с чередой легкодоступных девушек. Посещение ею различного рода приёмов, будь то благотворительные или имеющие более приземлённый повод вроде личных праздников, были скорее одолжением с её стороны. Морозов же предпочитал оставаться в такие даты наедине, когда я позволял. Бутылка на двоих, сочный стейк и несколько оргазмов, его бесконечные ненужные мне подарки вроде дорогих часов, машин или жилья, которое разбросано по всему миру. Виллы, яхта, даже самолёт — его рук дело. Мне не пришлось покупать себе даже лимузин, он просто затащил меня в салон к знакомому, заставил того петь соловьём о преимуществах приобретения: бронированных дверях и стёклах, удобных креслах и множеству потрясающих вещей, что можно делать по дороге с одной встречи на другую. Сергей тогда лишь спросил у меня ровным тоном: «Цвет?», а через неделю ко мне подогнали уже средство передвижения. Он сорил деньгами бездумно. Не то чтобы я нуждался в подобном с его стороны, но отказывать с глубокой молодости не пытался, просто потому что отказ его всегда без преувеличений обижал. Я и без того слишком редко в его сторону оттаивал, чтобы конфликтовать ещё и в подобных мелочах. Только теперь я старше его на год. А ещё нет навязчивого шёпота куда-то в затылок о том, что меня ждёт очередной поход в бутик на примерку потрясающего костюма от легендарного портного, что совершенно случайно прилетел из Италии. Как удобно, правда? Нет брошенной якобы мимолётной фразы о том, что утром мне пригонят мою новую тачку, о которой я не просил, да и не нужна она мне. Нет ухмылки на знакомых до микротрещин губах при словах о том, какой потрясающий букет у вина семьдесят шестого года, я просто обязан его попробовать. Чтобы в тот самый момент, когда я делаю глоток много лет назад забродившего винограда или же вишни, он накрывал губами мой член, вбирая до самой глотки с урчанием огромной кошки, которая наконец получила доступ к желанному деликатесу и так просто теперь не отпустит. С Сергеем было сложно, выматывающе, а ещё — всё же неповторимо. Я так привык к нему рядом, что утром первого числа, несмотря на загруженность и бесконечную нервотрёпку, останавливаюсь посреди комнаты, словно сразило громом, просто от осознания… что он больше не позвонит. Усмехнувшись, не заявит, что как встретишь новогоднюю ночь, так и проведёшь, потому он всегда будет рядом. В любом из состояний, даже если ко мне придётся ползти, он всё равно будет поблизости под бой курантов. Потому что без меня бесконечно длинный год — не жизнь. Без меня жизни нет вообще. С Сергеем было… С ним теперь ничего и никогда больше не будет и это всё ещё, а ведь прошёл едва ли не год, причиняет сильнейшую боль. Я стою в собственном кабинете не в силах сдвинуться с места. Стою, глядя в широкую стену, понимая, что тремором искусаны пальцы, а внутри всё дрожит от непривычной истерики. Ночью было почти забавно. Людмила рядом поражала красотой, сын выглядел счастливо, партнёры поздравляли его с помолвкой, а он притягивал взгляды окружающих и собственной красотой, и крупным бриллиантом на длинном пальце, спрятанном под тёмным кружевом. Звучал смех. Обилие смешавшихся запахов, обилие закусок, приятная музыка, всё отвлекало отлично… Теперь, оставшись в одиночестве… я не могу себя ничем отвлечь, кроме мысли, что вот оно — первое число — мой день. Только впервые за огромное количество лет — Сергея нет рядом. Я так привык со школьной скамьи к неизменности традиции, что ощущаю себя крайне, абсолютно растерянно, а ещё до ненормального непривычно волнообразно накатывает истерика, состояние, что слишком далеко от моего характера и устоявшейся привычки держать всё глубоко внутри. И в безумной рефлексии, по большей части молчаливо, я до вечера почти ни с кем не общаюсь, пока не слышу шум за дверями собственного кабинета, в который тихо стучится так по-особенному моя ласточка, и с улыбкой заглядывает, предлагая присоединиться за ужином. И я мог бы отказать ей, даже не соврав о том, что совершенно нет аппетита, как и настроения. Что ночь была сложной, эмоционально тяжёлый период ведь, и плевать, что решили поквитаться с Белокопытовым после праздников, дав всем нам этот короткий перерыв. Сказать, что ночью уже отпраздновано было всё, что только можно было. Что нет смысла в каких-то там ужинах, а судя по платью, которое красиво обтянуло её меняющуюся фигуру, это не просто очередной приём пищи. Я не хочу. Я не могу, в конце концов. Серёги ведь нет. Куда мне, сука, радоваться? Я потерял его, умудрившись после его ухода почему-то чересчур многое в кратчайшие сроки приобрести. Всё, блять, налаживаться начинает. Да, с вылезающими проблемами и рисками. Да, я деньги и ресурсы просрал, но это всё наживное. Его нет. А мне тут что, безоблачно радоваться? Я не могу. У меня сегодня тупо не выходит, а в груди всё сжимается, хочется вдруг Филиппу позвонить. Просто услышать голос его сына, поговорить о чём-нибудь, немного сблизиться, чтобы зов крови Морозовых душу заставил поутихнуть, а сердце уговорил не сжиматься так судорожно. Мне бы отказать ей, понимающая ведь, стоит лишь намекнуть, что мне нужно немного пространства, без обид и навязчивости отойдёт тихо в сторону на несколько часов, найдёт чем себя занять. Плетёт ведь гнездо, готовится стать идеальной матерью. А мне не быть идеальным отцом. Мы с ним в этом похожи. Выдыхаю, смотрю на Людмилу, на языке уже чешутся слова без ювелирности, с которой можно было бы найти тысячный предлог с ней не спускаться. Только почему я всегда живу с этой сраной эгидой отказов? Сергей их выслушивал десятки лет. Теперь на Люсю перекочевала немилость? Я всегда буду в протесте в отношении любимых? Пока не потеряю в итоге? Через силу, наступая себе на горло, сглатывая рвущиеся оправдания, встаю из-за стола, поправляя брюки. Жилетка сидит, словно корсет, кажется, даже внутренности сдавливает, я сам не заметил, как надел тот самый костюм, что тогда итальянец под заказ шил. Рубашка еще тёмно-синяя, как Сергей любил, правда, рукава небрежно закатаны, что для меня не характерно, а в остальном… Встаю, иду к ней, вижу, что девочка взволнована, я в последнее время напряжённым проводом вибрирую, произошедшее с центрами сильно ударило по всем нам, нервы натянулись, грозясь лопнуть окончательно. И даже известие о разнополых двойняшках не так греют, как могли бы, будь вокруг всё спокойно. — Я взяла на себя смелость организовать нам семейный вечер, ничего особенного и всего лишь несколько гостей. — Внимательные глаза в окружении пушистых накрашенных ресниц. Нежный оттенок помады, что хочется вместе с губами съесть. А еще её запах, что прорывается в меня и сквозь беспокойство, рефлексию и неустойчивое состояние, заставляет реагировать, примагничиваться к ней ближе, вдыхать глубже, понимая, что от одних её глаз становится спокойнее. Она разгоняет сгущающуюся тьму. Тьма её боится. — Гостей? — Мысленно вздрагиваю при мыслях, что Люся могла позвать родителей, ибо еще одной встречи с четой Тревога я точно пока не в силах пережить, чтобы остаться до конца вежливым и адекватным. И без того на ужине я с сотню раз пожелал выставить их нахрен и запретить пересекать порог моего дома. Как сдержался? Её глаза держали как на поводке, не хотелось расстраивать, потому что она как минимум беременна, а как максимум — дорога мне. — Да, я позвала твоего сына с женихом и сына Сергея с его парой. Раз уж они будут иметь непосредственное отношение к детям, думаю, нам стоит немного больше проводить времени вместе? Плюс сегодня у одного прекрасного мужчины праздник. — Маленькая льстивая ласточка с самой безупречной улыбкой. — Так уж и прекрасного? — приподнимаю бровь, но улыбка сама тенью налипает мне на губы. Видеть её сверкающее эмоциями лицо и быть безучастным — невозможно. — Ему снова исполняется восемнадцать, говорят, на завтрак он пьёт эликсир, что сохраняет его тело вечно молодым, а разум трезвым, однако мудростью предков светятся красивые глаза. — Боже… я потерял миллионы. Два крупных участка территории просто в руинах. Белокопытова нужно убрать, а после признаться ей. Глядя в прекрасные глаза сказать, что по моей инициативе убили её бывшего мужа, он, конечно, уёбок ещё тот, но она любила его, возможно, всё ещё немного любит. И простит ли так просто этот поступок? Я не уверен. Но слушая мягкий игривый голос, глядя на неё такую красивую, купаясь в комплиментах, которых не жалеет… слышу себя словно со стороны искренне рассмеявшимся, а ведь ещё недавно от перенапряжения, тоски, скорби и глубокой печали хотелось как ребёнку рыдать и избитым животным скулить. В обеденной комнате накрыт стол, когда она всё это придумала, а тем более, когда всё это успело приготовиться, и главное кем, ведь вряд ли они в четыре руки с кухаркой тут мудрили, ума не приложу. Но всё сервировано красиво, запах одуряющий, желудок сжимается. Свят сидит в объятиях Лаврова, о чем-то разговаривая с Михаилом, спокойный, совершенно другой, когда Макс рядом, в сравнении с тем, каким я видел его в ЛА — нервным, обострившимся и стремящимся ужалить и посильнее — дома он мягкий, словно патока. Максим же переводит на меня глаза стремительно, я ничем не выдал себя, но вышколенные годами рефлексы, кожа, что мембраной считывает чужие взгляды, мгновенно реагирует, и я вижу его ответный сканирующий взгляд. Короткий кивок с лёгким прищуром, которым награждает, без слов всё спрашивая, в ожидании развязки сложившейся ситуации, он явно не горит желанием что-либо праздновать, у него иное в крови бурлит. Филиппа всё ещё нет, потому в ожидании его приезда я размышляю о том, как отреагирует он, когда увидит Людмилу без карнавальной маски, что была сегодня ночью, где я представил их друг другу, и всё прошло без эксцессов. Сейчас на ней нет ничего, что скрыло бы феноменальное сходство с Анной. И пусть прошло много лет, но он не может не узнать в чертах её давно умершую мать, что совсем ребёнком его бросила. Филипп приходит с Гонсалесом, не сказать, что я рад присутствию одного из сикарио Синалоа, но выбор сына Сергея уважаю, лучше иметь поблизости кого-то, кто в случае чего окажется ещё и полезен как минимум связями и защитой, чем слабого, красивого, но любящего мужчину. Филипп замирает, влипает в Людмилу глазами и выглядит как тот, кто на огромной скорости врезался в невидимую, но оттого не менее твёрдую стену, размозжившись словно насекомое. Его глаза распахиваются шокированно, как бы не пытался держать он лицо, что и без того было бледным, а стало, кажется, вообще меловым. И не удивляет, что находит меня взглядом, то ли борясь с паникой, то ли требуя немедленных ответов, потому что вопросы из него готовы литься рекой. Спасибо Михаилу, который понимает, что происходит ожидаемое, но всё же патовое… И отвлекает остальных, призывая устраиваться, в то время как я — жестом за собой Филиппа зову. — Как такое возможно? Это какая-то шутка? — резко звучит, требовательность его синевы напротив непреклонна. — У матери была ещё и дочь? Или это её сестра? Какого хрена? — тише спрашивает, хмурится, оглядывается, пусть мы и на приличном расстоянии, и оба не пытаемся шуметь. — У них нет родственных связей. Я всё проверил, Филипп, — выдыхаю спокойно, что его не успокаивает… очевидно, что нет, меня бы тоже не смогло. — Так случается, набор схожих черт — просто набор схожих черт. Почти двойник, что на её характере не сказалось даже минимально. Мне стоило предупредить, если бы я знал заранее, что ты придёшь на ужин, то сделал бы это. Но Людмила всё решила сама. — Она знает о ней? Об этом ненормальном сходстве? — Знает, благодаря твоему отцу она знает в разы больше, чем стоило бы. А после остальное рассказал уже я. Михаил тоже сразу был шокирован, но жизнь такая штука… сталкивает нас с необъяснимым. — Так вот почему отец так отреагировал на неё, да? Он увидел в ней Анну, понял, что раз вы любили её так сильно когда-то, что и сейчас мимо не сумеете пройти, поэтому просто ушёл в сторону, — задумчиво складывает паззл за паззлом. Смотрит куда-то в стену, не моргая. — Всё обретает ещё больше смысла в его письме. — Это не должно менять твоё к ней отношение, Филипп. Она мать твоих племянников как минимум. Как максимум — прекрасная молодая женщина, которая не виновата в том, что похожа на твою мать так сильно. — Сомневаюсь, что он будет устраивать сцены, но лучше предотвращать, чем разгребать после. Простая истина, простейшая. Прислушивался бы я сам к ней куда чаще, чем привык, возможно, большую часть проблем избежал бы по жизни. Но нет… Но нет. — Это буквально шокирует. — Проводит по волосам нервно, жест, с которым раньше зачёсывал к затылку длинные пряди, привычка, которую с изменённой стрижкой не изменил. Тело в моменты потрясений действует на рефлексах. Вечер же на удивление проходит просто потрясающе. Филипп задаёт вопросы очень продуманные и нейтральные, Эрик поддерживает шуточные реплики Максима, Михаил им вторит, звучит искренний смех и череда поздравительных тостов. Вкусная еда, приятные разговоры, поднятая тема с именами детей, рассказы Лаврова о том, как Марсель на нём спал первые недели беспрерывно, сияющий взгляд Святослава рядом с ним и хрупкая ладонь в моей руке… пробуждают что-то тёплое глубоко внутри. Непривычное, но комфортное. А я благодарен ей. Так благодарен, что готов на руках носить, запрещая ступать по земле, ведь её стопы не должны касаться даже микрочастицы пыли. Она вытащила из тоски снова. Вырвала меня из рук скорби. Окружила заботой, не наигранно, не потому что хочет поживиться, залезая в мои карманы и выуживая безлимитные кредитные карточки, чтобы обвешаться драгоценностями, дорогими нарядами и элитными брендами косметики затариться на несколько килограммов. Так сделало бы большинство — просто выдаивая всё, что только будет позволено, даже если не нужны им ни очередные бриллиантовые серьги, ни бесконечные кольца и цепи, пары обуви или шубы из натурального меха лисицы. Машины. Квартиры. Обязательно салон красоты, потому что каждая уважающая себя цыпочка на попечении у папика обязана такой иметь, и плевать, что по большей части те — просто второсортные заведения с посредственным спектром услуг, обычная распиаренная точка, чтобы малышка не скучала и не жалко ведь. Типично. Изжито. На каждом шагу. Людмиле не нужно ни-че-го. Кроме надлежащего и достойного ремонта для детской и всего остального, что напрямую касается детей. Одежда, коляски, мебель. Натуральное дерево, какой-то там правильный состав краски, пустышки со скошенными сосками, бутылочки, ионизаторы, и ещё огромное количество натуральной косметики для новорождённых типа гелей, кремов, шампуней и остального. Я не разбираюсь даже в половине, просто вручив ей несколько карт и сказав, что она может ни в чём себе не отказывать. Ради любопытства заглянул после и даже не удивился, увидев, что списаны со счётов незначительные суммы и лишь в магазинах с продуктами либо же из детских отделов. Людмила — аномалия. Искренняя, понимающая, какая-то слишком чистая, слишком идеальная, всё с припиской слишком. Я смотрю и не понимаю: как мне могло повезти? Каким образом я заслужить её умудрился? Она ведь — ожившая мечта, она просто воплощение всего, что я так сильно хотел когда-то и ждать попросту перестал, разочаровавшись. Она… неземная, великолепная, потрясающая. Очаровательна с этой красивой улыбкой, к ней быть равнодушными просто невозможно, даже Святослав с его слепотой абсолютно в любую из сторон с ней вежлив, сдержан и довольно дружелюбен. Филипп смотрит всё ещё настороженно, но поддерживает диалог. И это, я считаю, огромное для всех нас достижение. А мне в кои-то веки засыпается удивительно спокойно, особенно при мыслях о том, что сына Сергея я аккуратно и без спешки попробую в семью ввести. Дать ему потерянное, не заменить, просто заполнить образовавшиеся бреши. Семьи внезапно слишком сильно хочется. Большой, настоящей, любящей. Семьи крепкой и сильной… хочется достичь. *** — Ты слишком себя переоценил или недооценил нас, Толик? — Главный вопрос, что появился в моей голове, как только я увидел бывшего мужа Людмилы, которого Валера выпустил из СИЗО, сделав всего лишь один звонок знакомым. В итоге скованного наручниками, не первой свежести мужика забрали уже мои люди. Разумеется, рядом всё это время, следуя по пятам, был старший сын Лаврова. Максим пусть и выглядел молчаливо и сосредоточенно, но тьма, плескавшаяся в жидкой ртути его взгляда, давно дала красноречивый ответ на то: готов ли он поквитаться с ублюдком, что едва ли не убил его любимого человека. За что и ценен — он не задаёт лишних вопросов, интуитивно принимает верные решения, отлично считывая желание нанимателя, разбираясь во внутренней кухне теневой стороны даже слишком хорошо. И нанять его, возможно, лучшее из принятых мной за долгое время решений. Что следовало сделать давно, опуская мысли о смешивании рабочих и личных процессов. Его близость лишь упростит многие из повседневных нюансов и сблизит меня с сыном. А со Святославом особенно остро хочется понимания достичь. Быть может тому виной возраст, быть может — потеря Сергея, быть может, просто наконец пришло осознание, что каждый из нас не вечен. — Ты не всемогущий, даже если твоя фамилия Басов, на кровавых деньгах ты далеко не уедешь, Люда не станет с таким уродом старым, как ты, жить, — выплёвывает — в прямом смысле этого слова — свою пламенную речь. Голос его хрипит, от тех льстивых улыбок и попыток прогнуться бескостным животным не осталось и следа. Нутро Белокопытова оголяется охотно и очень красноречиво. А я просто надеюсь, что с ней этот уёбок так себя никогда не вёл. — А знаешь… какая у него фамилия? — спокойно спрашиваю, указывая кивком в сторону Макса. Пока тот неспешно закуривает, отвечая нам своим волчьим взглядом, с застывшим безэмоциональным лицом. Сжимает губами сигарету, выдыхая дым носом, натягивает кожаные перчатки на свои татуированные пальцы. А я даже если бы не знал, что он из себя представляет и кем является Святу, впечатлился бы открывающимся зрелищем. Таких, как Лавров, хочется либо иметь на своей стороне, либо не сталкиваться вообще. Никогда. Потому что в зрачках его пульсирует бесстрашный вызов всему миру, в его запахе ощущается опасность, он то ли проморозить обещает, чтобы после раскрошить, раздробить и уничтожить, то ли сжечь силой взгляда и не оставить от врагов даже угли. То ли разорвать на мелкие ошмётки, перемолоть в фарш голыми руками. Страшная машина для самых смелых пожеланий нанимателя. Идеальный, никогда не покорившийся кому-либо зверь, идеально сыном моим вопреки всему прирученный. Аномальная вещь и совершенно восхищающая. Анатолий же смотрит на него с долей неуместного скепсиса, что очевидно, ответить на вопрос не в силах, банально не понимая, кто перед ним. Храбрится, гордость объективно не вовремя выпячивая, молча смотрит крайне раздражённый, однако вынужденный вариться в ожидании. — Лавров, — просто озвучиваю, склонив голову набок, наблюдая за разливающейся палитрой эмоций на лице теперь уж точно «не жильца». Макс же коротко хмыкает, цепляя пальцами сигарету и выдыхая теперь дым в лицо сидящего на стуле прикованного ублюдка. На корточки перед ним присаживается, лучась фальшивым весельем. — Знаешь, кто я, уёбище? Помимо того, что являюсь старшим сыном верховного судьи этого сраного города? — вкрадчиво спрашивает, скалясь кривоватой улыбкой. Всматривается в потенциального смертника, так внимательно ловит эмоции напротив, что мне начинает казаться, что в любой из моментов он просто не выдержит и прервёт пульс сидящего на стуле виновника абсолютного пиздеца голыми руками. Вырвет его горло, окропив нас фонтаном крови и будет при этом улыбаться чересчур удовлетворённо. — Я — тот, кто не оставит от тебя даже мокрого места на ёбаном бетоне. А знаешь, почему? — У вас был один преподаватель по актёрскому мастерству? — Допустим, кишка у Анатолия не настолько тонка, насколько могла показаться. Возможно, ублюдок просто решил, что терять ему в принципе больше нечего, а блеснуть саркастическим складом ума, невиданным ранее острым юмором и гнилым языком самое время. Но звучит не в пример уверенно для того, кому жить осталось не сказать что слишком много. — Мне похуй на то, что ты выблёвываешь, — спокойно выдыхает Макс вместе с дымом, едва ли не скучающе. — А вот на то, что из-за тебя — уёбка, мой любимый человек мог погибнуть, мне не похуй. Пара-тройка или пара-тройка десятков жертв у твоей херовой выходки — пыль для меня, видевшего слишком много смерти, в слишком многих случаях её причиной ещё и являясь. Устрой ты геноцид хоть целого города, не задевая близких мне людей, я бы даже не расстроился произошедшим. Но ты — уёбище самонадеянное, покусился на того, за кого, для кого и ради кого я готов истребить не то что семьи, структуры, города, я бы за него выпотрошил целый ёбаный мир. — Так твой сынок пидор? — Начинает смеяться просто омерзительно. А я ведь и сам не сказать, что в восторге от вкусов сына, я не в восторге и от собственной жизни, что провёл в отношениях, которые сковывали в разы чаще, чем дарили свободу. Я от многого не в восторге, но сука, никому не позволю так отзываться о Святославе. Он — моя плоть и кровь. И пусть отец из меня откровенно дерьмовый, но пока я дышу, это можно попробовать исправить. И если у меня терпения километры ввиду огромного количества совершенно разных, спорных, критических ситуаций. Сложных переговоров. Всякого, через что пришлось пройти. Не в последнюю очередь благодаря Сергею. То у Макса, очевидно, нервишки начинают шалить. Сильно. Вот он на корточках перед носом Белокопытова, вот он уже над ним нависает хищной птицей, вцепившись рукой в чёрной кожаной перчатке в не слишком длинные волосы Анатолия, заставляя того запрокинуть голову едва ли не до хруста позвонков. А спустя короткий миг комнату разрезает неприятный звук поскрипывания натягивающейся кожи его перчаток, когда вторая рука складывается в кулак, а следом он впечатывает его в лицо слишком смелого придурка. Трижды. Бетон окропляют первые капли крови. Максу же на то, что она же оседает на его одежде, всё равно. — Ты поэтому побежал как можно скорее обрюхатить мою бабу? Потому что от сынка-то наследников не дождёшься, да? А шлюха продалась, мечтала выблядков родить, а ты и рад стараться на старости лет пизду помоложе натягивать. — Сплёвывает кровь и шмыгает носом, из которого обильно течёт. — Одобряю, сам бы ровно так же согрешил. Но я слишком молод, чтобы купаться в детском дерьме и подгузниках. А тебе уже всё равно, лишь бы стоял и лишь бы давали. Хотя с твоим-то баблом потерпеть малышки могут пару минут пыхтения, лишь бы хорошо платили, да, Леонид Васильевич? Трахал-то хоть Люсю без виагры или понадобились допинги? Красивая она, только сраное бревно в постели, лучше под коксом элитную девку натягивать, чем валяться в супружеской постели. — Грязь из него выливается толчкообразно, кровь стекает из носа к подбородку и капает на его грудь, измазывает и без того уработанные штаны, окропляет и колени. Грязи в каждом слове такой концентрат, что Максим на меня смотрит, вздёрнув и без того резкие брови, ожидает то ли «зелёный свет», чтобы урода заткнуть. Навечно. То ли пытается понять, захочу ли я лично марать руки. А мне с одной стороны хочется въебать сукиному сыну так, чтобы затрещал череп. А с другой стороны — мараться об дерьмо не вижу смысла. Как и тратить на него драгоценное время. Это понимает и Макс. В этот самый момент наша с ним взаимность удивительно тепло внутри отзывается. Восхитительные инстинкты в его теле, восхитительно анализирующий разум он имеет, цепкий и умеющий остро, а главное, верно реагировать и распознавать скрытые сигналы. Мне стоило намного раньше начать работать с ним в куда более плотном контакте. — Ты заслуживаешь самого отборного пиздеца, парнокопытное, — выдыхает и брезгливо морщится, бьёт по ножке стула ногой — тот опрокидывается вместе с сидящим на нём. Громко. Резко. Эффектно. Как и рука его, что поскрипывая кожей, прикручивает глушитель к Беретте. — Однако я лучше проведу несколько лишних минут с пидором, кончика ногтя которого ты и близко не стоишь, даже быть под ним же грязью, чем потрачу хотя бы десяток минут, чтобы пытать тебя, превращая в кусок мяса. Мне наслаждения это не принесёт ни миллиграмма. Удовлетворения или отмщения. Ты тупо не стоишь даже мучительных страданий, понимаешь? Ты настолько посредственное ничто, хуже и непригляднее пыли. На неё, по крайней мере, тратят порой целые часы, чтобы убрать, её регулярно стирают с глянцевых поверхностей, вычищают из укромных углов, возводят вокруг едва ли не культ. А ты, бесславно обосравшись, просто сдохнешь в этой небольшой комнатке, лёжа на бетонном полу, задрав кверху ноги. В совершенно унизительной позе, просто потому что я не хочу, чтобы брызги крови и твоих мозгов разлетелись вокруг. От тебя останется просто лужа крови, дерьма и мочи. Пока, как ты говоришь, твоя продажная шлюха, что носит детей, будет продолжать прекрасно и в достатке жить. С мужиком, что её старше вдвое. Нося в себе детей пидора, которого я люблю. Почти пламенная речь. Могла бы быть. Не говори он это настолько монотонно, словно рассуждает о погоде. И не успевает прозвучать последнее слово, как с тихим щелчком на лбу Белокопытова расползается кляксой свежайшая рана. Идеальное пробитие между бровей, замершие глаза, полные страха и злости. Растекающаяся лужа крови вокруг его головы. Растекающаяся и лужа мочи, которую предсказывал Макс. Смесь отвратительных запахов. Смесь отвратительных же чувств, начинающихся от удовлетворения свершившейся местью до сожаления, что Людмиле придётся пережить это чувство потери. Теперь уже чужого ей человека, но ведь в прошлом любимого, и вряд ли чувства способны так быстро окончательно, как неработающий орган, отмереть. Любовь — штука странная, даже страшная. Анна совершила поступки её, безусловно, не красящие. Она предавала, бросала, обижала, а после делала это снова. Анна показала, какой коварной способна быть женщина. Особенно та, что имеет определённые ожидания, амбиции и представление о качестве собственной жизни. Анна умудрилась привить мне определённого рода брезгливость к чувствам, обесценив те, смешав с дерьмом, накормив плохо усваиваемым коктейлем. Анна разбила мне сердце, осколки его разметала, но не сумела прикончить любовь. Та жила вопреки всему, пусть и объект был мёртв. Любовь же Людмилы была предана не так давно, и пусть события в её жизни развиваются стремительно, многое смешалось, усложнилось и наслоилось, по щелчку пальцев перестать чувствовать в сторону бывшего мужа она вряд ли способна. Пусть и говорит, что меня успела полюбить. Любовь Людмилы — ценнейшая награда для меня, и я безумно не хочу её потерять, едва успев обрести. Она та самая тихая гавань, обладающий целебной силой родник, сила природы, судьбы очарование и дар небес. Она воплощает в себе все мои самые смелые ожидания и мечты. Сладкая и мягкая, покорная, но с характером, имеющая стержень, но умеющая понимать и принимать, что главное. Ласточка, которая выносливо преодолеет огромное расстояние, если потребуется навстречу, совьёт гнездо, заворожив изящностью, хрупкостью и умением трезво оценивать вещи. Смотреть глубже многих. И не осуждать. Любовь Людмилы потерять чудовищно страшно. Только я не имею права молчать, пусть и мог бы с лёгкостью скрыть факт кончины Анатолия. Она беременна, ей стрессы даже минимальные ни к чему, в особенности подобные потрясения. Но я твёрдо уверен, что услышать эту новость она должна от меня, как и причины, по которым я подобным образом поступил. Поступить иначе было просто непозволительной роскошью и неоправданными рисками. Внутри неё развивается жизнь, она важна вместе с детьми. Запредельно сильно. И угроза в лице Белокопытова, который мог бы попробовать устроить нападение снова, только теперь на неё напрямую, была слишком очевидной. А я не готов подвергать её опасности. Как и категорически отказываюсь рисковать сыном. Любовь Людмилы пройдёт своё первое испытание, вероятно, не последнее, к сожалению, но тут уж как распорядится жизнь. А пока я покидаю небольшое помещение, прекрасно зная, что Максим всё сделает в лучшем виде, ни грамма не сомневаюсь в его профессионализме, абсолютно доверяя в ряде чересчур щепетильных вопросов. И потому, когда отправляюсь домой, твёрдо уверен, что об Анатолии я больше не услышу, даже мельком не услышит больше никто. Ублюдок окажется в безымянной могиле или развеянный прахом. Не заслужив даже места на кладбище. Кончина соизмерима вине проступка. Справедливость нашего мира, здесь нет места сочувствию или оправданиям. Из-за него, в конце концов, погибли люди. Его обида и ревность стоили другим жизни. Приехать домой пораньше оказывается решением… спорным. Можно было бы отсрочить своё появление, можно было бы не приносить ей новость, видя удивлённое, но улыбчивое красивое лицо. Решила ведь, что я соскучился и потому приехал на несколько часов раньше привычного. И не опровергнуть же, права на все сто, к ней тянет огромным, ненормально сильным магнитом. Тянет всегда. Сердцу всё равно, что на мне теперь вина нескромным грузом нависла. Сердцу глубоко похер, что девочка не заслужила определённых вещей. Сердце в её руки стремится, подталкивая к откровениям, что лучше было бы ей не знать. С Люсей хочется быть честным до критической отметки. Что лишнее в девяноста случаев из ста. Только любовь развязывает язык. А лучше бы наоборот, завязала на узел, а рот к херам склеила. Пользы было бы больше. Она беременна. Боги. Внутри неё маленькие хрупкие жизни, стрессовые ситуации в её положении категорически противопоказаны. Одни лишь положительные эмоции должны окружать, никак не потрясения. И я себя таким уёбком чувствую, не намного лучше почившего Белокопытова. Но молчать не могу. Молчать, ложась с ней в одну постель, просто, сука, неправильно. Мы разговариваем на удивление недолго. Слова выливаются беспрерывным потоком. Плавно. Спокойно. Слишком ровно для той темы, что мной выбрана. Я рассказываю ей без подробностей и ненужных описаний типа лужи мочи и крови. Не говорю о том, как выглядели его затухающие глаза. Не упоминаю: о чём урод говорил накануне, как отзывался о ней и детях внутри её тела. Не описываю, что с ним успел сделать Макс, не рассказываю о способе убийства, поставив перед фактом, что Анатолия больше нет в живых. И да, я к этому напрямую причастен. А далее ряд выдвинутых причин. Риск для неё. Риск для детей. Риск для меня и Святослава. Его причастность к взрыву в Лос-Анджелесе. Его причастность к взрыву в черте города, что потрясло её до глубины души и переживать заставило. Человеческие потери, потеря ресурсов, потеря вложений. Белокопытов обошёлся мне слишком дорого. А мог нанести вред ещё больший, поэтому оставлять его в живых было бы огромной ошибкой, которая в будущем стопроцентно аукнулась. Я уже однажды его пощадил, итог оказался печальным. А я нихера не альтруист или чёртов благодетель. Людмила же вопросов задаёт мало. Один из них: была ли его смерть быстрой? Другой: моими ли руками был нажат курок? Третий: по какой из причин я поставил её в известность? Людмила в целом очень мало говорит, выглядя бледной и расстроенной. Понятное дело, что она не ожидала подобного, ведь знать о моём роде деятельности, теневой стороне бизнеса, крови на руках — это одно. Сталкиваться вот так лицом к лицу — совершенно другое. Людмила выслушивает, не бьётся в истерике, не отпрыгивает от меня как от исчадия ада, но и не расплывается в восторге, что очевидно. Она слишком далека была от этой стороны жизни, не сталкивалась с людьми, что живут частично в тени. Для неё абсолютная дикость разговаривать о смерти знакомого или незнакомого, не имеет особого значения, человека, особенно разговаривать о непосредственной причастности к ней. Я понимаю, что это рушит её представление о многих вещах, вероятно, разочаровывает, но дети внутри неё так плотно её ко мне приковывают, что сопротивляться подобному бессмысленно. Она это понимает ровно так же хорошо, как и я. — Людмила, это шокирующая правда, и я понимаю, что некоторые вещи могут быть принципиально неприемлемыми. И по-прежнему даю гарантию того, что несмотря ни на что, дети и ты — их мать — не будете нуждаться ни в чём, даже если после услышанного тобой сегодня ты вдруг решила, что я буду удерживать тебя рядом насильно. Я прекрасно представляю, какого рода мысли могут быть в твоей голове. Ты соприкасаться с подобным не планировала, соглашаясь родить моих внуков, стопроцентно не допускала мысли о столкновении с чудовищными вещами. И я не прошу тебя с этим мириться, закрывать глаза или игнорировать. Если после услышанного откровения ты более не желаешь продолжать наши отношения, то я заверяю тебя, это не изменит того факта, что до конца собственной жизни ты никогда и ни в чём не будешь нуждаться. Никто не лишит тебя детей. Никто не укажет на дверь и не выставит. Ты не обязана проглатывать смерть своего бывшего мужа и моё в этом участие. Не обязана прощать или спускать на тормозах. Не обязана прогибаться, склонять голову и безропотно идти туда, куда я скажу, и делать то, что мне хочется. Ты не раба в этом доме, тебя никто не купил и не использует. Ты — равноправная единица, ты — часть семьи, и я слишком тебя уважаю, потому сразу же пришёл и донёс новость лично, не пытаясь ничего скрыть. Это звучит почти жалко, я так старательно смягчаю углы у заведомо острой темы, что выгляжу почти смешно. Только в глазах её нет насмешки. С Сергеем в этом плане было бы проще простого, я бы просто упомянул о последствиях, и человека внезапно не стало бы. Он расправлялся с подобным удивительно быстро, его не смущало вообще ничего. Я в сравнении с ним местами был наивнее и мягче. Морозов же кем-кем, а мягким точно не был. Разве что со мной и то в определённые моменты. Сейчас же я как пластилин выгибаюсь под различными углами, пытаюсь гибко разрешить ситуацию, вылепливаю для нас новую реальность, пытаясь быть искренним и откровенным, но чертовски боясь её спугнуть. Пугая при этом. Противоречивость ровно каждого слова настолько очевидна, что она не скрывает скепсиса во взгляде. Слишком умная для её возраста. Слишком непозволительно мудрая. Слишком откровенно разочарованная. Слишком это не пытающаяся скрыть. Разговор заканчивается довольно быстро, Люся просит дать ей время. Не давить, не поднимать эту тему, не убеждать её и не пытаться переломить. В вопросах криминала, тени, всего, что с этим связано — она непреклонна. Её не интересуют подробности, и посвящать в них не стоит. Категорически. Люся не тянет резину, не строит из себя уязвлённую, ущемлённую или обиженную. Она не игнорирует и не избегает меня, однако выглядит до непривычного задумчиво и молчаливо. Люся в подобном состоянии проживает около недели, в течение которой я тоскую невыносимо сильно по касаниям её ласковых рук, лишь лишившись их, вдруг чувствую как успел привыкнуть к близости, и теперь не иронично страдаю. Люся за ужином на восьмой после разговора день заводит об этом всём речь сама. — Мне не нравится твоя причастность к подобному. Мне не нравится думать о том, что в данном случае твоё решение имеет и смысл, и логику, и оправдание. Мне не нравится понимать, что Толя виноват по большей части сам, что из-за него погибли люди, что наказание отчасти справедливое. И пусть и кривое, но правосудие его настигло за дело. Мне не нравится касаться этой части твоей жизни, я не собираюсь просить тебя уйти оттуда, прекратить и всё изменить в корне, я не имею на это никакого права. В конце концов, это я проникла в твою жизнь, я оказалась рядом, в твоём доме, в твоей семье, это мне стоит адаптироваться. Мне не нравится криминальная сторона твоего бизнеса. И потому я не хочу больше об этом слышать, выбирая позицию: «если не слышу, не вижу, не знаю об этом, значит — этого нет». Я буду страусом, что прячет голову в песок. И пусть это позиция бездействия и своего рода трусости, но я просто ничего не хочу знать. Не хочу об этом думать. Осуждать или бояться. Но и касаться этого всего я тоже не хочу. Ты прекрасный человек, Лёня, заботливый, нежный, умеющий чувствовать. Ты яркий, греющий, окружающий собой. Ты как солнце. Однако и на тебе есть чёрные пятна, каким бы сияющим ты ни был. Я предпочту на них не смотреть. — И когда я приоткрываю рот, чтобы сказать хотя бы слово на её длинную спокойную тираду, чувствую, как прикладывает пальцы к моим губам, а я не могу не поцеловать их в порыве. — Не хочу ничего слышать. Не хочу больше об этом говорить. Я хочу спать спокойно, чувствовать и наслаждаться. Эта часть твоей жизни не должна касаться ни меня, ни детей. Будем считать, что это ещё одно моё условие. Ты согласен? — спрашивает, глядя так пронзительно и честно, умоляюще. — Абсолютно, ласточка, — едва слышно выдыхаю, обещая больше никогда её в подобное не посвящать, благодарный за то, что имея возможность всё разорвать и уйти, ни в чём более не нуждаясь. По-прежнему имея достаток и прочие плюшки, она решает остаться со мной. Играли бы здесь наиважнейшую роль деньги — девочка сбежала бы, выдоив из ситуации всё, ещё и вырвав пожирнее куски, начав шантажировать неудобной правдой. Манипулируя и выедая нервную систему. Если бы её цепляло лишь безбедное будущее, то она могла бы сорвать куш. Людмила же даже не попыталась. Предпочитая уйти в зону собственного комфорта подальше от нелицеприятной истины. Выбрав своё спокойствие. А ещё почему-то меня. Удивительно. *** Мемориальный фонд «Soul Memory» открывает свои двери в канун восьмого марта спустя почти год после смерти Сергея. Сокращённая аббревиатура благотворительной организации для помощи больным ранней деменцией и Альцгеймером, а так же помощи и адаптации их близким звучит как «SM», и лишь избранные знают, что она в себе несёт. Чьи конкретно инициалы. В чью честь организована. И по какой из причин данная организация на совершенно альтруистичных началах будет увековечена. Я не хороший человек, в попытках вспомнить действительно дельные вещи, что-то светлое и правильное, наталкиваюсь сплошь и рядом на тёмные выстроенные стены, на заре собственной жизни вдруг понимая, как мало я сделал, а ведь когда-то идеей помощи другим горел. Я не филантроп. Не общественный деятель. Выгода, расчёт, перестроенное в экстренном порядке мышление, новые ориентиры и преданные принципы — вели долгие годы вперёд. Я почти беспроигрышно наращивал своё влияние, превозносил данную при рождении фамилию и пользовался без зазрения совести властью. Только никому и ничем не помогал. Разве что можно считать с натяжкой фармацевтический бизнес — как попытку обелить множество из нелицеприятных вещей. Я не хороший человек. И будь Сергей жив — этот мемориальный фонд поддержки больных и их семей — никогда не открылся бы. Мне всегда было тотально похуй на деменцию, её разновидности, проблемы старения и прочего. Разве что в контексте собственного увядания, к чему прийти не хотелось, оттого телом своим я занимался очень дотошно, едва переступил черту в сорок лет. Я не хороший человек. У меня давно внутри сидела мысль открыть клинику пластической хирургии, зарабатывать деньги на чужой жажде сохранения красоты, попутно пытаясь словить за хвост ускользающую молодость. Иметь под рукой весь спектр услуг, без зазрения совести этим пользоваться, заодно наживаясь на остальных. Фармакология благоволила как ничто иное к данному роду заработка. Множество контрактов с крупными клиниками страны и далеко за её пределами — тоже. Найти специалистов было бы даже слишком просто. Первоклассных, имеющих репутацию и свою клиентскую базу. Я не хороший человек. Я с чистой совестью ворую идею родного сына, который в попытке понять, с чем сталкивается любимый человек, организовывает целый реабилитационный центр, направленный на помощь ровно настолько же пострадавшим людям. Я же понять тех, у кого деменция, хочу. Хотя бы просто понаблюдать, как это происходит, почитать исследования, что буду спонсировать, послушать отзывы о препаратах, помогающих замедлять разрушение мозга. Я хочу понять, как много лет ещё Сергей мог бы быть в здравом уме рядом, если бы этого захотел, а не решил, заебавшись от жизни и, возможно — меня — в том числе, уйти. Я скучаю. Перерезая алую, как кровь, ленту, сглатываю образовавшийся в горле ком, чувствуя его, стоящего как всегда плечом к плечу, критически рядом. Только год назад он был живым, теперь лишь красивая метафора. Фантомное присутствие, которое ощущается так ярко лишь потому, что на открытие присутствует его сын. Филипп выглядит красивым, успевшие отрасти волосы отливают пшеничным золотом, глаза, так похожие на отца, смотрят пристально и понимающе. Он знает о нас всё, мы много разговаривали после той роковой встречи на кладбище и успели неплохо сблизиться. Он проникся прошлым, принял настоящее и поддержал меня в решении увековечить память о его отце. Филипп выглядит грустным, пусть и розовые губы с лёгкой улыбкой, укладывает цветы к красивой статуе в форме дельфина на входе в новое здание в центре. Двигается внутрь, а я пропускаю их с Эриком, решив замкнуть своеобразную колонну, игнорируя вспышки камер журналистов и их выкрики, сказав, что после будет созвана официально конференция с прямой трансляцией на федеральном канале. Святослав где-то внутри, по моей просьбе следит за идеальностью исполнения поручений готовому к запуску персоналу. Максим целиком контролирует территорию в плане безопасности, удостоверившись, что ровно каждая камера ведёт запись и работает надлежащим образом, соколиным взором цепко и профессионально за всем наблюдает. Где-то со Святом ещё и Михаил, с нами нет лишь Людмилы. И не потому, что она решила, будто здесь лишняя, просто приличного размера живот, столпотворение и излишнее внимание её изматывают, а для меня важен её комфорт. А ещё ласточка пожелала организовать дома семейный вечер, снова пригласив Свята с Максом и Филиппа с Эриком, чтобы открытие фонда отметить подобным образом, подняв бокал за того, кого с нами больше рядом нет. И никогда уже не будет, однако память о нём продолжит жить вечно. Открытие проходит без эксцессов, «галочка» Сергея даже не соизволила засветиться на мероприятии, хотя и была приглашена. Дамочка, получив наследство, мигом от большинства вещей избавилась и перебралась в Канаду с детьми в один из пентхаусов, что ей оставил покойный муж. Мстительно запретив Филиппу хоть как-то с ними взаимодействовать, открестилась от фамилии, взяв девичью, и концы в воду. И с одной стороны понять её можно. С другой же — я оправдывать её не хочу. И не стану. Вычеркнув из наших жизней, раз уж она сама так решила. А ведь поддерживать мне было бы несложно, дети Сергея не виноваты в том, что у них дерьмовая и зацикленная на деньгах мать, которая в ближайшее время найдёт себе материальную помощь с мужской стороны, выкатив свои ненатуральные сиськи. Но в этом чёртовом мире каждый выживает так, как умеет — непреклонная истина. Её обвинить можно было бы. Только во многом можно и меня в таком случае винить. Обвинить несложно ровно каждого, святых среди людей попросту нет. Ужин тёплый, и речь идёт не о свежеприготовленной пище, речь об атмосфере, что царит в резиденции. Людмила — синоним не только слову «любовь», она ещё и синоним комфорта, абсолютного уюта и семьи. Дом преобразился с её появлением, в него теперь хочется как можно скорее вернуться, почувствовать запах, что он хранит, поужинать в ставших родными стенах вместо собственной сети ресторанов. Дом раньше чувствовался не крепостью, а дорогой и крайне пафосной ночлежкой, своего рода укрытием, где за высоким забором я мог позволить себе в разы больше, чем на людях. Здесь можно было сбросить шкуру оборотня, которым прилюдно приходилось становиться. Сползала маска и чёртов цирковой костюм, потому что в большинстве случаев с партнёрами и во время рабочих моментов я чувствовал себя клоуном. Который отчего-то не веселит, а тоску навевает. Я был тем, кто лишал многих многого. И всё ещё остаюсь таким. Только с появлением рядом Людмилы… внутри зарождается обжигающий шарик солнечного света, который, как светлячок в кромешной темноте ночи, потихоньку разгоняет от души тьму, выбеливая её такую чёрную и мазутную. И пусть первозданной чистоты никогда не достичь, серый налёт вопреки стараниям останется. Людмила толкает меня на тропу куда более созидательную, чем прежде, и потому открещиваясь всегда от темы благотворительности, реабилитации и помощи в целом, я внезапно осознаю, что работаю с сыном в потрясающем тандеме. Мы начинаем активно восстанавливать территорию, и я с неприкрытым удовольствием участвую во всех процессах, подолгу обсуждая те и чувствуя, как одобрительно отзывается всё у меня внутри. А в Берлине начинает строиться клиника пластической хирургии. Тот самый кусок территории, что я хотел Святославу вручить — вскоре превратится в элитное заведение определённого типа. К осени же, в качестве подарка, о чём признался мне сын, он хочет организовать благотворительный фонд, очень сильно идеей моей проникнувшись, только если я затронул тему деменции, спонсирую исследования и предоставляю бесплатно возможность полного обследования и тестирования у ведущих специалистов ровно каждого, чтобы выявить ранние признаки и бесплатно же получить лечение. Потому что я могу себе это позволить и считаю это правильным. То Святослав хочет нечто схожее, но для людей, имеющих проблемы со слухом. Врожденная тугоухость, приобретённая, следствие болезни или травмы, с бесплатным направлением в будущем на реабилитацию в его же центр. Он планирует всё расширить, охватить более глобально и посвятить это, конечно же, единственному человеку, который для него важнее, чем целый мир. Мы вдохновляем друг друга. Чего никогда ранее не было. Становимся всё ближе, успев обговорить множество раз острые моменты и прошлого, и настоящего. И оказывается совершенно несложно признаться ему в том, как сильно я в вопросах отцовства и воспитании в его отношении проебался. Озвучить причину, никак не оправдание. И получить его если не всепрощение, то понимание. Чтобы после двигаться дальше, отсекая прошлые ошибки от нас, позволяя будущему стать в разы лучше. А я всё ещё, сколько бы ни прошло месяцев после ухода Сергея, не могу избавиться от мысли, что именно его жертва оплатила мне этот выигрышный по всем фронтам билет. Его не стало — потеря невосполнимая, очень болезненная. Он незаменим для меня, как бы не брыкался, как бы не отрицал, как бы не преуменьшал его важность, прошёл уже год, а мне всё так же сильно болит. Только его не стало… и после этой потери, единственной потери, если не считать того происшествия с Белокопытовым и убытками, я лишь приобретаю всё больше и больше, не собираясь останавливаться. Он ушёл, чтобы я наконец сумел себя минуя пятый десяток… найти. Я чувствую, как смягчаюсь, как проржавевшее нутро обретает подвижность, как атрофированные чувства снова наливаются жизнью. Я чувствую, что начинаю, чёрт возьми, жить, до этого существовав в особом мареве, одурманенный то деньгами, то властью, то впадающий в анабиоз. Я посвятил себя работе, не в силах больше никому сердце открыть, не став и стараться. Старая рана рубцеваться отказывалась. Я понимаю, что смерть Анны пережить сумел окончательно лишь недавно, принять это и отпустить. Как и принимаю, пусть и не без труда, что именно потеря Сергея дала мне на это шанс. Отсечь от себя прошлое, каким бы оно ни было, оставив лишь тёплые воспоминания о, как оказалось, самом дорогом для меня человеке. Позволяя себе всё остальное забыть. Я понимаю, что будь он всё ещё рядом, токсичность наших отношений продолжалась бы, он постоянно возвращал бы меня в травмирующие события, одним своим видом провоцировал бы и напоминал, бесконечно напоминал, бесконечно этим раня. Пока он был рядом — я не мог с этим всем справиться, оно гнило годами, десятилетиями отравляло. Без него дерьмово и плохо, без него тоскливо, без него моментами пусто. Только без него я сделал тот самый шаг вперёд, когда-то давным-давно на месте зависнув. Шаг, что никогда не сделал бы при нём. И я, безусловно, не могу радоваться смерти его, только скорбь отступает, прогоняемая множеством приобретённых с момента потери вещей. Я не могу радоваться его поступку и решению, но у меня спустя довольно короткий промежуток времени получается это принять. И втайне его за эту огромную жертву благодарить.