Объятия и слезы

            Легкие Нацуо пылали от продолжительного бега, ноги болели по той же причине. Новый вдох горячего воздуха сушил горло лишь сильнее, в рот забивались черные хлопья пепла, а в нос бил запах горелой плоти.       И горелых жизней.       Посреди хаоса сражений и разрухи Нацуо искал его так, словно его вели за руку и толкали в спину одновременно.       Решимость, от которой зависела его жизнь, давила страх и желание убежать в безопасность, хотя бы в зону морального комфорта.       Но Нацуо привык покидать её настолько же внезапно, как и обретать. Так было всегда.       Нацуо знал, что он не способен на длительные сражения, а раз Энджи все еще стоит вон там вдалеке, рядом с Шото, — значит, не повержен.       А он не даст себе умереть, пока не заставит Энджи ощутить пережитый собою Ад. Он будет поддерживать сожженную кожу железом в едва здоровой плоти, станет менять имена в знак того, что возрождается из огня снова, даже сознавая, что это не будет длиться бесконечно.       И Нацуо его понимает. Как никто другой, кто был ближе всего к нему и кто не способен простить Энджи за всю ту боль от вонзаемых им клыков.       Но сейчас важнее всего — спасти.       Спасти того, кого он считал умершим, кого похоронил, от кого раньше отмахивался, а когда постарался помочь, было уже слишком поздно.       Нацуо не смог вытащить его из огня, так вытащит из горящей ненависти.       Когда Нацуо находит его, он стоит к нему спиной, опираясь о камень и осторожно что-то высматривая.       И Нацуо начинает колебаться, потому что, может быть, это не он, и выгоревшие белые волосы со стекающей черной краской на концах прядей вовсе обман.       — Тойя? — голос звучал приглушенно, но все же был услышан. Когда тот оборачивается, и Нацуо видит до боли знакомое, хоть и повзрослевшее, пусть и в шрамах, лицо, ошибки быть не может.       Даби — Тойя. Сгоревший много лет назад старший брат — еле-еле, но живой. Господи…       Нацуо застывает. Отвечает на загнанный и испуганный взгляд горьким осознанием и падающим в пятки сердцем. Совсем как в детстве. Совсем ничего не изменилось. Разве что, вместо чистых голубых глаз с оттенком мягкой бирюзы, у Тойи в глазах озеро с сероводородом, в котором он сам и тонет.       Но в душе Нацуо теплятся радость, счастье, давно увядшее нечто пробивается на свет.       Пусть Тойя уже не тот и вжился в роль Даби, пускай Тойя теперь злодей, забравший собственным огнем те жизни, которым и которые хотел спасать, — он все еще остается братом Нацуо, он все равно такой родной и любимый.       Он все равно дышит, даже превозмогая боль в сгоревших легких.       На этот раз Нацуо точно его спасет.       Нацуо срывается с места, обнимая раскаленное тело с живой душой крепко-крепко, чуть ли не ломая половину костей и без того почти мертвого брата, и плачет беззвучно, бессвязно шепча что-то про дурака, про то, как все по нему скучали, как будут рады видеть и еще что-то в таком духе.       Тойя не сильно слушал. Он был потрясен, словно его ударили по голове. Вокруг было глухо и мутно, но внутри трепетало какое-то облегчение и тепло.       Знакомое тепло холодного тела человека, который ему настолько дорог.       Тойя, все еще не веря, обнимает его одной рукой, потрясенно глядя перед собой.       У людей нет права испытывать жалость к злодеям, у злодеев нет права на доброту к людям. Только что он ходил по черепам, по черным телам, слыша в ушах крики жертв крематория, который создал. Только что он пылал сам, показывая истину Шото и надеясь утащить с собой отца на этот отчаянный адский танец, чтобы он ощутил…       …что ощутил?       Сейчас, рядом с Нацуо, он не чувствует привычных эмоций.       Он внезапно вспомнил, как Тойя плакал прозрачными солеными слезами из уголков чистых глаз.       Даби же плачет металлической алой кровью из шрамов, а глаза у него светятся чуть ли не неоном.       Потому что у Тойи в голубом пламени сгорели не только кожа, нервы и имя, а еще и слезы.       Но сейчас, когда он обнимает до боли любимого брата, его глаза начинает щипать впервые с тех пор, как он примерил фальшивое имя на себя.