лавандовая веточка

Я бы писал обо всём.

И вплетал рифмы в твои медовые волосы.

У Пейдж волосы мягкие, золотистые — особенно ранним утром, когда солнечный свет проникает меж плотных занавес штор и заставляет жмуриться от ярких лучей. Венти перебирает их с особой осторожностью: сплетает кудри в косы и слушает, как чужие размеренные вздохи ходят по комнате речной мелодией. Сладкое сопение Барбары в восемь часов, приторное клубничное варенье на тосты с кофе и она, Барбара Пейдж, рядом, под боком, совсем-совсем близко — утренняя идиллия для Венти. Для них обоих. Барбара улыбается морской гладью, обволакивает своей добротой и смеётся так, будто соткана из чистого золота. Венти в Барбару влюблен до изломанной линии пальцев на струнах своей гитары и скомканных, исписанных полностью страничек блокнота стихов: он бы правда писал обо всем. Об ее бархатных прикосновениях поздней ночью, поцелуях шелком, по коже, пока никто, кроме них самих, не видит. И когда вечером, напиваясь до беспамятства, он в полудрёме на коленях Барбары шепчет ее имя, Венти думает, что ему повезло встретить ее. Это было очень давно, лет пять назад, но он помнит то белое, воздушное платье и французские духи Пейдж с ароматом лаванды. Помнит в точнейших деталях, помнит тот ее взгляд морских глаз и улыбку, помнит, как он назвал Барбару своей первой и единственной музой. Воспоминания отголоском рассеиваются туманом в его голове, впечатываясь в разум, точно рифмы на разбросанных листках. Для них Венти заведет отдельный уголок в своей памяти, выделит и подчеркнет красным цветом, подпишет, что это самое драгоценное. Самое важное, самое нужное. Что это о Барбаре. И никогда не позволит этим воспоминаниям исчезнуть.

Я бы цеплял тебя запятыми, как богатый парень в клубе у бара юных женщин бокалом красного, дорогого вина. Только мои слова и запятые не из винного погреба — они из левого или правого шестого грудного ребра.

На свидании он целует ее, стоит им двоим подняться на колесе обозрения ввысь поздней ночью, и ветер обдувает им щеки холодом — медовые локоны Барбары колышет вихрь, сплетаясь с бирюзовыми косичками Венти. Барбара смеётся, Венти подхватывает, и кленовые осенние листья кружат вместе с ними вальс на мокром асфальте от моросящего дождя, когда они спускаются вниз. Венти протягивает ей руку, как в тех самых старых кино про средневековых принцесс, обхватывает ее талию, а после своим же голосом начинает напевать мелодию для танца. Танцует Барбара непозволительно восхитительно. Венти влюбляется ещё больше. И в каждом движении Барбары Венти читает свободу — Пейдж кружится так легко и так просто, словно является цветочным семечком, что несут ветренные потоки по одуванчиковым полям. Венти соберёт для нее все одуванчики в мире, напишет всевозможные сатиры и, коснувшись ее уст своими, шепотом скажет люблю три тысячи раз до бесконечности. Он сгребает ее в охапку объятий, поднимая на руки, когда та, замершая до мурашек по коже, но все же довольная, протирает свои плечи в попытке согреться. Обнимает крепко и несёт так до самого порога их квартиры, где ещё не раз покрывает ее холодные запястья и бледные губы тихими, тёплыми поцелуями.

Я бы писал например о том, как утром глажу кота, а вечером, подушечками пальцев, твои мягкие колокольные губы.

Или о том, как кричу на тебя за то, что ты глупая и надеваешь в мороз только футболку под куртку.

Барбара до болючего проницательна и видит Венти насквозь, оглаживая пальцами костяшки чужой руки. Барбара не спрашивает все ли у него в порядке, потому что сама знает ответы на все немые вопросы, которые никогда не задаются вслух, и потому лишь роняет губами тихую мелодию и поцелуи в щеки. Рано утром он снова будет переплетать ее медовую копну волос, собирать их в косы под яркий, солнечный свет, а Пейдж тихо сопеть у него на груди до самого рассвета. Рано утром он снова напишет о ней в своей голове кучу поэм, перенесет после их в музыку, смотря, как та улыбается, когда Венти начнет перебирать гитарные струны в песню: рассмеется звонко, будто капель по весне и подарит ему очередное воспоминание о вечном. О важном, о нужном и бесконечно ценном. Венти впитывает в себя каждое ее движение: от резкой линии ее сердцебиения, стоит ему ее поцеловать глубоко за полночь в шею и провести кончиками пальцев по предплечьям, до неловких взглядов в кофейне. Барбаре хочется верить и отдать ей на сохранение собственное сердце, ради Барбары хочется жить. И Венти живёт. Живёт благодаря ей.

Я мальчик-загадка, мальчик рифмоплет.

Заботливый придурок с переулка.

Хочу писать обо всем: о каждом вкусе твоего звука и даже если он от бьющейся посуды.

На следующий день они оба сваливаются с простудой и никуда не идут. Венти заваривает им горячий чай с медом, Барбара ставит куриный бульон на конфорку, а после сиплым голосом они шепчутся на диване под свист чайника на кухне. Венти шепчет ей, что Барбара очаровательная даже при температуре тридцать девять, а ее румяные щеки загораются ещё сильнее. Венти отдал бы за ее взгляд, выточеный штормовыми волнами океана, целую вселенную и ни о чем не пожалел бы. Барбару хочется защищать от всех напастей мира, любить безвозмездно и долго, до бесконечности, до гроба. Барбара приносит ему столько отдачи, сколько он ни разу не заслужил, но... она никогда не станет врать. Венти знает. И Венти знает, что Барбара на всем белом свете одна такая, единственная, неповторимая. Венти знает, что из всех семи миллиардов людей Пейдж выбрала именно его — бродячего четверокурсника-музыканта, и потому сердце пропускает бешеные ритмичные биты, когда она смотрит на него с красным носом и растрепанными волосами. Барбара вся выткана из нескончаемой любви ко всему живому, но Венти она в руки преподносит и свое сердце. И он ей свое — тоже. — У тебя волосы звёздочкой пахнут, — смеётся сиплым голосом Пейдж, когда Венти щекочет ее за бока и утыкается лбом в ее солнечное сплетение. — Нравится? — шепчет Венти, в один миг останавливаясь и поднимая взгляд. — Очень. Венти смотрит на нее — такую незаконно красивую, со смятыми кудрями, укутанную в теплый плед. И думает, что влюблен без памяти. Думает, что Барбара — это восьмое чудо света, что она прямо здесь, в его руках, что они вместе. Барбара для него целая вселенная и даже больше.

Я не шучу, я буду писать обо всем: о том, чем пахнут твои ладони, а о твоих вздохах я вообще молчу. Писать о том, что мы разные: я испорчен жизнью, а ты все ещё веришь в сказки.

О том, что ты моя маленькая девочка с изумрудными* глазами.

Как ты засыпаешь на моих кудрявых волосах под треки Einaudi, как я в это время чувствую вибрацию твоего сердца, пропуская через свои фильтры.

Три, Два. Один.

Ты уже спишь, а мне и вовсе не лежится.

Календарь отсчитывает ровно первое декабря, и Венти делает ей предложение под снежными хлопьями на площади. Когда сияют фонарики на городской елке, когда вместе с снежными бурями приходит рождественское настроение, и Барбара, закрывая руками в варежках лицо, говорит тихое, но уверенное «да». Ночью, в снег, на улице. Они вместе, о большем просить Венти и не мечтает. Тринадцатого марта случается свадебная церемония: во Франции, у Эйфелевой башни. На Барбаре красивое узорчатое платье в кружевах, и Венти не может сдержать восхищенной улыбки, стоит ему подойти к ней и услышать: — Мисисс Минси и сестрёнка очень старались над фасоном, платье получилось замечательным! — Тебе очень идёт, — говорит ей Венти, переплетая с ней пальцы, а после шагает по красному коврику до стойки регистрации. Даже после повторного «да» Барбары Венти не верит, что все происходящее — реальность, что Барбара перед ним в свадебной фате и держит букет невесты. Барбара все ещё с ним, все ещё отдает в руки собственное сердце и целует его в уста своими, со вкусом свободы и моря.

Я хочу писать о той девочке, у которой в кармане джинс, весной, застряла фиолетовая лавандовая веточка.

О девочке, которую всегда хочется целовать.

М, блять.

Через несколько десятков лет какой-нибудь другой бродячий музыкант встретит свою музу в лице незнакомки, напишет о ней песню, миллионы стихов и даже больше. Через несколько десятков лет Барбара все ещё будет лежать у Венти на груди, тихо сопеть ранним утром, а он — перебирать ее мягкие, медовые локоны, шепча ласковым голосом, что ему действительно повезло. Ну а сейчас... сейчас они вместе. О большем просить и правда не стоит.

Я просто сумасшедший недо-поэт, но мои слова вырастают в рифму и сами рвутся наружу. Хочу говорить их тебе в ухо до самого утра. Ты только слушай. Я буду писать о тебе, выписывать, обводить, выводить каждую букву. Эти верлибры жмут мои ребра и черепную коробку. Я буду писать о том, что ты сильно хочешь себе дебильную лохматую собаку, акриловую итальянскую краску и о твоих ладонях, которые пахнут абрикосами.