Пресса врёт

Когда зима уже на исходе, а до весны пока далеко, кажется, что утро никак не может определиться. Холодная тишина глушит шаги сапог по сугробам, месяц упрямо впечатан в кобальтовое небо и не сходит с него даже после таяния звёзд — и при этом счастливые облака вылезают из молочного тумана, стук колёс поезда сгоняет птиц с телеграфных проводов, и будто бы можно даже увидеть солнце… Только оно далеко. В такое февральское утро на пограничной станции Кущевка атаман Краснов в последний раз виделся со своим давним знакомым — генералом Деникиным. Пока они шли вдоль путей, Краснов долго рассказывал о положении на фронтах, о том, как Круг захотел отставки Денисова и Полякова — ближайших соратников атамана. — Из-за этого вы решили оставить должность правителя войска Донского? — спросил Деникин. Краснов остановился от неожиданности. — Как, вы знаете? — Вчера сообщили по телеграфу. Жаль, что меня не было на собрании. Я бы никак не допустил вашей отставки. — Зачем лицемерить? Ведь вы будете рады, когда я уеду. Да и Круг сейчас настроен радикально против меня. Вариантов более не имеется. Я рассказал вам, как планируется парализовать удар Красной армии, но только ваше дело — подключать ли к этому манёвру своих добровольцев или оставить всё на донцов… Краснов замолчал. Деникин тоже не стал давать никаких комментариев. Несколько минут они шли в тишине, прерываемой только звуками шагов. Пётр Николаевич почти не тревожился. Месяцы, проведённые в войске, кажется, дали ему необходимый опыт ведения войны и управления государством. Но исход войны для Дона был уже предначертан, а республика разваливалась и снаружи, и изнутри. Он ни на что более не рассчитывал, ни о чём не сожалел. Как отступали в конце января донские полки на Северном фронте, так отступало и отчаяние, и страх, и сознание бессилия, и… желание бороться с кем бы то ни было. Ничего не хотелось, ни к чему не тянуло. Пожалуй, было довольно приятно вспоминать минувшие достижения, самые первые победы и даже первые конфликты с Добровольческой армией. Но к этим воспоминаниям против его воли отчего-то примешивалась память о германской революции, о мятежных станицах, об обвинениях и трудностях на фронте. Он и его ближайшее окружение и так прошли через многое, но время поменялось. Краснов никогда ещё за всё своё правление не чувствовал себя таким беспомощным и малозначимым, как после получения письма от капитана Фуке. В письме значилось, что союзные войска не будут оказывать помощи белогвардейцам, если Дон полностью не признает над собой власть Деникина. А без французских союзников белое дело ждала погибель. Краснов это понимал, но гордость не позволяла подписаться под жестокими условиями. Генерал Деникин же пребывал в смешанных чувствах. Он не мог не признать, что счастлив уходу вечного своего оппонента Краснова и тем, что новым атаманом Богаевским можно будет крутить, как угодно. Но в то же время Антон Иванович осознавал, что в его жизни заканчивалось что-то славное, яркое, то, о чём все будут помнить. Деникин без особого успеха пытался говорить себе, что в такое сложное для России время нет смысла переживать из-за каждого, и что мало ли сколько ещё важных людей уедет или погибнет, и что надо, в конце концов, быть твёрже, и ещё много чужих формулировок, которыми его когда-то обучали. Он время от времени посматривал на атамана, идущего рядом. Генерала снова стали посещать несвойственные ему тяжёлые мысли о разлуке… — Ещё один вопрос должен задать, — прервал молчание Краснов, — как вы прикажете мне сейчас поступить с собой? Остаться на территории Войска или покинуть его? «Я ещё должен распоряжаться его судьбой…» — подумал нерадостно Деникин, чувствуя себя виноватым. Но военное время — это военное время. — Советую вам, ваше превосходительство, покинуть Новочеркасск, дабы не вызывать у оппозиционно настроенных донцов недовольства. Уезжайте лучше в Крым, там французские союзники смогут оказать вам покровительство. И добавил ещё от себя, будто не сдержавшись: — Вам следовало бы отдохнуть, Пётр Николаевич… На лице атамана показалось что-то вроде усмешки недоумения. — Отдохнуть?.. Что ж, я, наверное, смог бы поехать в Батум. Одного не понимаю: с чего вы так заботитесь о том, чтобы я отдохнул, чтобы со мной ничего не произошло?.. Ведь пресса вся уверена, что генерал Деникин не любит Краснова. — Вы, Пётр Николаевич, не женщина, чтоб вас любить или не любить, — холодно ответил Деникин, уже сожалея о своей недавней искренности. — А вообще, вам давно стоило бы поменять о нас своё мнение. Весь этот неспокойный год Добровольческая армия и я в частности оказывали вашим казакам поддержку и моральную, и материальную. Но когда пришли союзники с их огромными силами, вы отчего-то начали играть в самостийность и не захотели признавать над собой мою власть. Ежели б вы это сделали, сейчас всё было бы иначе. И большевики, быть может, уже отступали бы с юга России. И ваши бунтующие станицы были бы успокоены и подчинены Добровольческой армии. И в Екатеринодаре перестали бы обличать вас в газетах. Ведь я же не слеп, Пётр Николаич, — Деникин, вновь смягчаясь, подал Краснову руку ладонью вниз. Тот же, нахмурившись, смотрел в по-февральски грязный снег. — Вы давно уж не солдат, не патриот, ваше превосходительство, — отвечал генерал-майор, — вы политик. И притом на властвовании помешаны до невозможности. В этом мы и отличаемся, — он поднял голову, глянул в глаза собеседнику. Деникин испугался этого решительно-обречённого взгляда. — Я власть не люблю. Мне управлять тяжело, — продолжил атаман, — и, если я вижу, что мои донцы не хотят видеть меня своим правителем, я не буду на них давить и вымаливать у них второй, третий, десятый шанс. Я уйду. Готов уйти. Напоследок должен признать: если вы лично были как-то причастны к моему «свержению», то принимайте мои поздравления. Вы своего добились. Завтра моё последнее выступление перед Кругом, и я уезжаю из Новочеркасска. «Останьтесь!..» — кричал мысленно Деникин, но с ужасом осознавал, что сил сказать это Краснову вслух у него не находится. — Не видите, что ли, что это конец? Всевеликое войско Донское с новым атаманом теперь передаётся союзникам и вашей Добровольческой армии. Все плоды наших трудов, нашей мощности и воли — всё уходит. Нашей республики — той, по крайней мере, которую пытался создать я и мои соратники, — больше не будет. Ничего больше не будет, — тихо добавил Пётр Николаевич. — Я сожалею, — сказал Деникин искренно. Краснов добавил, не глядя на него: — Хоть и без меня, но защитите нашу Россию. Спасите её от большевистской болезни. Сделайте её единой и неделимой — это была когда-то наша общая с вами мечта. Я уезжаю и едва ли когда-нибудь ещё вернусь… Но о Войске наверняка будут помнить, обо мне будут помнить. Мелодия нашего гимна забудется ещё не скоро… Вы, конечно, завтра выступите на Круге перед моими казаками — так скажите им, чтобы они не думали, что я их бросил, скажите, что я в сердце всегда с собою ношу свой любимый Дон и желаю ему только победы… И мы победим. Мы победим, потому что сейчас правда на нашей стороне. Сказав это, атаман принял руку Деникина, крепко пожал её и долго не выпускал, задумавшись. Антону Ивановичу внезапно стало так тоскливо, так неприятно от осознания того, что всё происходит в последний раз, и он решился сказать главное, что разрешило бы все противоречия, всё неразрешённое. — Вы изволили вначале говорить о газетах. Ну, что, мол, я вас не люблю. — Так, — утвердил Краснов. — Так вот… — генерал долго подбирал выражения. Но всё, что хотелось произнести, казалось наигранным, избитым и неподходящим ситуации. — Пресса врёт, — сказал наконец Деникин. — Пожалуйста, запомните мои слова, пока вы не уехали… Сильно волнуясь, что было для него редкостью, он опустил голову и ждал ответа Краснова как расстрела. Но атаман, еле заметно улыбнувшись, не сказал ничего. Убрал медленно руку в карман шинели и стал вглядываться в даль степи. Деникин был рядом. И оба увидели, как вдоль железной дороги, вдоль покойно спящего Дона, уходило за белый яр молчаливое февральское солнце.