Искусство во время чумы

Музыкант снял с плеча творение Страдивари и небрежно бросил рядом с собой. Фургон тронулся, и скрипка, отлетев вглубь сидения, ударилась о мягкую спинку. – Ты всё-таки убери её в чехол, – проговорил Художник, не отрывая взгляда от дороги и чуть ли не вцепившись в руль тонкими пальцами. – Какой теперь смысл? – тяжело вздохнул тот, но последовал совету. Не знаю, сколько людей по всему миру пребывали в таком же состоянии, что и мы. Было грустно от мыслей о том, что только пятеро человек на этой громадной планете сохранили в себе хоть что-то человеческое. Но, хоть я и гнал все подобные мысли, где-то в глубине подсознания я чувствовал гордость за то, что морально был выше миллиардов людей. И, естественно, я был безмерно благодарен судьбе и своему рассудку за то, что несмотря на всё произошедшее, я оставался в числе тех, кто не «одичал» – так мы тактично описывали состояние остальных некогда членов общества. Хотя, что значило слово «общество» теперь, мы сами не могли сказать. Некоторые из нас даже не были уверены в том, что человечество хоть раз падало так низко за всё то время, сколько оно носило это кричащее и гордое название.

***

Я помню, как впервые почувствовал себя героем апокалиптического фильма. Это было так странно тогда, но теперь я настолько привык к этому ощущению, что даже начал подогревать и усиливать его, перечитывая найденные книги на эту тему. Я стал проводить параллели между представлением разных авторов о том, как мог бы выглядеть конец света, и тем, как он выглядит на самом деле. Не уверен, что такой вид досуга показался бы прежнему мне увлекательным. Однако, я нынешний проводил за этим занятием всё время, пока не переводил или не восстанавливал какой-то новый спасённый памятник текстового искусства. Апокалипсис сегодня шел на спад. Уже было не так страшно покидать фургон, не так опасно выйти набрать воды из редко попадавшегося колодца. Паника, агрессия и безумие достигли своей точки максимума, а теперь утихали. Однако, для того, чтобы возвращение к прежнему подобию цивилизации начало двигаться вверх, ещё требовалось время или хороший толчок. Где-то в глубине души каждый из нас надеялся, что именно Мы станем этим самым толчком. До сих пор не могу понять, тщеславие это или всё же чрезмерный, неизвестно откуда взявшийся альтруизм. Мне всегда было интересно: что же скосит семь миллиардов разумных существ, населявших нашу планету. Вторжение инопланетян? Пандемия? Техногенная катастрофа? Третья мировая война? Восстание машин? Паника. Вот, что убивало, убивает и будет убивать. Невозможность рационально мыслить из-за повиновения всеобщему необузданному животному страху перед неизвестностью, раскрашенной нашим собственным воображением. Я даже какое-то время назад мог бы утверждать, что Людей в людях уничтожили СМИ, раздувавшие из презервативов дирижабли, чтобы «выехать» на всеобщем стрессе. Но нет. Как я позже понял, люди сами себя загнали в эту яму, сами пробили дно, сами вошли по колено в это дерьмо. Всё началось с очередных военных действий между арабской страной и Вездесущими Штатами Америки. Казалось бы, ничего нового и неожиданного не произошло. Однако, интернет за секунды взорвался бомбой, на корпусе которой красовалась надпись: «КАЖЕТСЯ, ГРЯДЁТ ТРЕТЬЯ МИРОВАЯ». Я, безусловно, согласен: жертвы есть жертвы, война есть война. И, я уверен, страх есть страх. Люди боялись за друзей, находившихся в зоне риска, боялись за себя, «а вдруг и до нас дойдёт?», боялись за «мир во всем мире», и без того несуществующий. Второй волной стал вызов природы. Пожары, шторма, как кара небесная, обрушились на разные части планеты, уничтожая и круша всё живое. Я никогда не задумывался об этом: а ведь в таких ситуациях весь мир переживает не за людей, а за животных. Нас перестал заботить наш собственный вид, потому что огромная часть его представителей нам омерзительна. И нет, я не говорю о том, что некие «мы» – одна четко определённая хорошая половина общества, а некие «они» – плохая. Для каждого из нас есть свои «мы» и свои «они». И каждый из нас ненавидит своих собственных «их» и считает их ниже своих собственных «нас». Именно поэтому человечеству проще переживать за природу, потому что она для всех одна, общая. И вот, эта природа, уничтожая сама себя, повергла общество в новую волну страха и паники. Одни говорили, что уже устали от этого года, не успел он начаться. Другие стали с еще большим опасением ждать того, что он ещё нам принесёт. И он принёс третью волну. Мутирующий, распространяющийся воздушно-капельным путём, вирус. Нет ничего омерзительнее, чем всеобщая мировая паника. Она разделяет социум на части так чётко, как будто режет торт. Низшие в моральном плане слои общества начали, как разинувшие рот птенцы, хватать все новости, все слухи, все речи телеведущих, блогеров, бабусек в соседних подъездах; всё равно: разбираются они в вирусологии и эпидемиологии или нет. Информация искажалась. Интернет снова закипел и забурлил, как налитая в чан жижа. СМИ закричали, и их крики слились в какофонию неразборчивых звуков. Казалось бы, в этом всём можно было услышать то, что было действительно полезно обществу: «соблюдайте гигиену», «избегайте людных мест», и так далее. Люди же слышали иное. Им говорили, что ожидалось снижение поставок в магазины. Они слышали, что нужно скупить всё, что есть, на прилавках. Им говорили, что форма вируса пришла из Китая. Они слышали, что нужно ненавидеть всех азиатов. Они решали объехать как можно больше стран, пока не закрылись границы. Всеобщее сумасшествие накрыло весь мир. Прилавки с абсолютно разным товаром опустели, как поле после налёта саранчи. И не потому, что экономика встала, а потому, что сотни потребителей-запасальщиков, как ужаленные, наводнили и опустошили продуктовые, одёжные и прочие магазины. С каждым днём всё новые и новые товарищи Да-Что-Со-Мной-Может-Случиться привозили из других стран вирус и заражали окружающих. Границы закрывались, однако невозможно обеспечить полную изоляцию мгновенно. Да и невыгодно. Кстати, выгоду из этого извлекали все, кто мог и умел. Давно шахматная доска экономики так не дрожала от энергично поставленных на нее фигур. Давно люди не ловили так называемый хайп на столь глобальной проблеме. В какой-то момент все стали бояться друг друга. А затем – ненавидеть. Ненавидеть и подозревать. Каждый в каждом видел потенциального переносчика и врага. Тех, кто попал в карантин, не выпускали из квартир сначала уполномоченные, а затем их собственные соседи. Они стали протестовать. Начались массовые беспорядки. В этот момент отключился интернет. Либо кто-то был столь большим мастером, что, пока сохранил здравый ум, потратил его на запуск цифрового вируса в мировую сеть, либо это сделала целая компания таких мастеров. Мы не знаем. Люди сходили с ума. Более примитивные из нас стали заботиться исключительно о своём выживании. Стали шарахаться друг от друга. Стали орать на незнакомых, случайно подошедших к ним ближе, чем на один метр. Эти одичали первыми. Причем, здесь не было важно, какой у них был пост, чин, и к какому слою общества они принадлежали. Роль играли мировоззрение, характер, склад ума. Производство встало. Торговля встала. Люди либо были счастливчиками, заразившимися и умершими, либо несчастными с глазами хищного затравленного зверя, мозгом курицы и бескомпромиссным желанием сделать все, что угодно, для удовлетворения своих потребностей, как у медоеда. Это уже были не люди. За ними стали сходить с ума представители других слоёв: ученые, люди искусства, философы, да и просто более разумные и мудрые. Не оттого, что видели всё глазами запуганных животных. А от давления, оказываемого ситуацией, уже давно поехавшими создателями источников информации и озверевшей толпой. Кто-то стал скупать все возможные произведения искусства, боясь, что сойдёт с ума без них и станет таким же, как те, кому эти творения никогда не были интересны. Ошибались: они были бóльшими параноиками, чем многие из тех, кто просто стал похожим на животное. Как Голлум, как Царь Кощей, каждый из них закрылся среди своих сокровищ и надеялся, что они спасут его. Кто-то стал их прятать, боясь, что тупое стадо утратит их. Кто-то решил, что именно искусство делает людей более чувствительными к внешнему миру и потому предрасположенными к одичанию. Придя к этому выводу, некоторые начали уничтожать величайшие мировые творения. «Мона Лиза» была изрезана и сожжена. Фрески Сикстинской Капеллы скалывали камнями. Взрывали скульптуры. Уничтожали все нотные записи. Именно тогда появились Летописцы. Не помню, как прижилось это название, но с гордостью могу утверждать, что первым оно пришло в голову мне. Пятеро друзей, разбросанных еще до этого безумия по всему миру, но активно общавшихся до выключения интернета. Мы понимали, что это большой риск, но договорились встретиться. Встретиться, чтобы вместе начать собирать уцелевшие и реставрировать или воссоздавать пострадавшие памятники науки и искусства. Что нас отличало от других людей? Не могу точно сказать. Мы прекрасно разбирались каждый в своём. При этом мы никогда не стремились прославиться или заработать на наших навыках. Мы не хотели быть публичными личностями или, ещё хуже, признанными гениями. Нам было интересно работать там, где мы хотели, чтобы была возможность параллельно заниматься любимым делом. Мы все жили по принципу «сначала постоянное место в жизни, потом увлечения», и каждый в этом чего-то добился. Среди нас был Музыкант, отлично отучившийся трижды в разных консерваториях просто потому, что ему было интересно в совершенстве познать искусство звуков с разных точек зрения, под призмой разных школ. Художник, он же скульптор, он же дизайнер, он же архитектор по специальности; всё, что касалось визуального мира, даже видеоряд и фотография, привлекали его больше, чем фигуристые девушки в немецких барах. Ученый, прекрасно разбиравшийся в абсолютно неожиданных сферах: от ботаники до ядерной физики, в медицине в том числе. Мы его даже как-то раз сравнивали с Риком Санчесом из мультсериала, когда наш Ученый создал телепорт. Программист, как-то раз по приколу создавший вирус, который вдарил по всем компьютерам мира, застопорил работу огромного количества учреждений и фирм. Но сам он пойман не был, так как специально написал программу на китайском. И Полиглот. На самом деле, переводчик, литературный критик, историк, социолог, в общем, гуманитарий всех направленностей. Мы понимали, что у нас мало времени и много риска: каждый мог заразиться или поддаться всеобщему озверению. Но у нас была цель: сохранить остатки цивилизации.

***

– Напомни, куда мы теперь? – спросил свесивший голову с верхней полки Программист. Никто не понял, кому он адресовал свой вопрос, но Художник, всё так же невозмутимо смотревший на дорогу, ответил за всех: – Полиглоту позвонил родственник и сказал, что у него сохранились очень старые рукописные книги. Какие книги, он не уточнил, но сказал, что это основа всех основ в искусстве, – он поднял глаза на зеркало заднего вида, в котором тряслось отражение моей физиономии, – Всё так? Я утвердительно кивнул. Что характерно, телефонную связь, в отличие от интернета, не только не отключили. У провайдеров каким-то образом пропала возможность ограничивать всех в звонках. Может быть, это были новые проделки неизвестных гениев. Иногда я думал, что Программист что-то скрывает, ведь он даже без интернета дистанционно работал с многими системами, или как оно там называется. Все мы знали, о каких книгах шла речь. Многое, очень многое в культуре разных эпох держалось на сюжетах Библии. Каждый из нас, безусловно, понимал, насколько значимой является именно эта книга для истории и искусства, хоть её восприятие и было искажено либо религиозными, либо антирелигиозными фанатиками. Во время новой вспышки сумасшествия от эпидемии все экземпляры буквально исчезли с полок книжных магазинов. Половина – потому что верующие решили, что причина вируса кроется в замыслах божьих, и чтобы он увидел, что мы богоугодны, стоит молиться с удвоенным рвением. Другая половина – потому что особо активные атеисты решили, что вирус – заказ религиозных верхушек, чтобы через этот фокус доказать миру существование Бога; и что библию нужно уничтожить, сжечь. Начались новые стычки между представителями разных конфессий, новые теракты, новые обвинения толпа на толпу. Если бы мне об этом рассказали лет пять назад, не поверил бы. И именно за этой книгой, за этим бумажным яблоком раздора мы ехали в нашем «Ковчеге» через всю Литву к моему родственнику, любившему собирать редкие древние рукописи. На каком языке бы она ни была, она представляла культурную ценность, с моей точки зрения. Даже в нашей небольшой группе были разногласия на этот счет, однако, в результате долгого обсуждения, мы решили всё же забрать её, раз уж владелец сам предложил. В Паланге, куда мы приехали спустя несколько часов, было безлюдно. Казалось, жизнь покинула этот некогда шумный город. У дверей одного из разноцветных домов нас ждал сильно постаревший с нашей последней встречи человек с внешностью худощавого седого профессора в толстых очках. Увидев нас, он обрадовался, как будто мы были первыми встретившимися ему людьми за долгое время. – Сначала здесь люди разделились на тех, кто паниковал с самого появления вируса, и на тех, кто считал, что о нем не нужно беспокоиться, пока он тебя не коснулся. Последние считали, что если вирусу уделять внимание, так можно свихнуться, как те идиоты, которые орали на каждом шагу о его опасности, – говорил прекрасно поставленной речью старик, ходя по маленькой кухне, протирая спиртовыми салфетками чашки и наливая в них кипяток с ароматными листьями. В ноздри ударил запах мелиссы и мяты, и на душе стало как-то по-домашнему тепло. А хозяин продолжал: – И те, и другие считали друг друга полнейшими дураками. В итоге поехали и те, и другие. Потому что первые перенервничали и впали в истерию, а вторые перезаражались и… Тоже впали в истерию. Все, кто придавал большее значение своим мыслям, предчувствиям и эмоциям, нежели голым сухим фактам, стали рабами своих предрассудков и страхов. Да… Так умирает рациональность, – он тяжело вздохнул, протягивая мне чашку чая, держа ее за донышко сухощавой старческой рукой в резиновой перчатке. – Люди — они все здесь, в Паланге, просто не выходят на улицу. Боятся друг друга и самих себя. Никто не выходит на работу. В магазинах, пока всё не растащили, была картина «Кто хочешь, входи, что хочешь, бери». Не знаю, сколько сам я еще продержусь здесь. Книги меня спасают, но я уже прочел все не один раз. А с вами не хочу никуда, даже не зовите. Наш с ним уговор был прост, тем и прекрасен. Мы должны были привезти коллекционеру консервов, спирта, крупы и, если найдем, туалетной бумаги; и свою часть мы выполнили. Даже нашли бумажные полотенца на всякий случай. Он же подвел нас к огромному старинному книжному шкафу, по стенкам которого явно совсем недавно прошлись герметиком. Открыв дубовые дверцы, он расстегнул оказавшуюся за ними прослойку из гибкого пластика и указал на одну из полок. Там стояли книги явно разного возраста, в переплётах разного размера, цвета и материала. Одна из них была в совсем новой универсальной обложке, в которую оборачивают очень старые книги, чтобы они не превратились в труху. Четыре Евангелие. Четыре разных истолкования одного и того же промежутка времени от Марка, Матфея, Луки и Иоанна. Для кого-то существование и миссия этих людей очевидны, для кого-то очевидно отсутствие этого, для кого-то ничто не очевидно и ничто не ясно. Неужели это настолько имеет значение, чтобы люди ненавидели и убивали друг друга каждый за свое отношение к ним и еще многим героям и событиям, описанным в десятках книг Священных Писаний? Я прогнал зарождавшуюся в моей голове немую демагогию и сосредоточился на деле. Все четыре книги были действительно занятными экземплярами. Чтобы точнее определить их возраст, мне нужен был Учёный, который сейчас находился в своей лаборатории на другом конце материка, но мог в любой момент переместиться к нам благодаря установленному в его лаборатории и нашем фургоне телепорту, который сам он любил называть порталом. Забавно. Где-то я уже слышал слова о том, что люди науки, которые увлекаются фантастикой, далеко пойдут. – Почему Вы отдаёте их нам? – внезапно спросил Музыкант. – О, я знаю, что не произвожу впечатление человека, который бы с лёгкостью отдал одни из самых старых экземпляров своей коллекции, которая для меня очень много значит, – улыбнулся хозяин. – Но, видите ли, молодой человек… Сейчас настало такое время, когда нужно смотреть на всё вокруг глазами скептика. Такие вещи, как четыре старинные библейские книги, хранящиеся у беспомощного старика, представляют для него и для их собственной сохранности куда большую опасность, чем пользу и удовольствие. Материальное стало одновременно и противопоставляться духовному, и сливаться с ним. Люди стали либо видеть в предметах культуры средство вознесения себя над тупым паникующим стадом, либо нечто омерзительное и бесполезное. Они перестали видеть в искусстве цель ­– красоту, эстетику, вызывающую эмоции. А религиозные Писания – вообще отдельная тема. Я думаю, вы знаете, о чем я. И просто представьте себе, что со мной будет, когда кто-то узнает о том, что у слабого старого коллекционера завалялись четыре Евангелие. Уж лучше их отдать за пару жизненно необходимых вещей в хорошие, действительно надёжные руки. Ведь я вижу, что вы не станете уничтожать их или сходить по ним с ума. Он оглядел наши улыбающиеся лица и вынул из шкафа книги по одной, водружая их мне в руки стопкой. Бумажная пыль столетий поднималась мелким облачком каждый раз, когда он клал одну книгу на другую. У меня засвербило в носу, но руки были заняты. В какой-то момент я не удержался и чихнул. Коллекционер шарахнулся в сторону. Это произошло настолько резко даже для него самого, что он не заметил открытой дверцы шкафа и с громким стуком ударился о нее локтем, схватился за руку и согнулся пополам от боли, выругавшись. Тяжело дыша, он поднял голову, ища меня взглядом. Согнутый, дико озирающийся по сторонам, тяжело дышащий, он как будто за долю секунды превратился в дикого испуганного зверя. Многолетняя мудрость, читающаяся в его глазах все те годы, что я его знал, словно испарилась, и на смену ей пришёл необузданный животный страх. Наконец, наткнувшись на меня своим бегающим взглядом, он издал совершенно нечеловеческий вопль, ринулся на кухню, схватил стоящий на столе антисептический спрей, и судорожно выставил его перед собой на вытянутой руке, направляя на нас. – Не подходите… Ко мне, – прохрипел он. – Не под… Убирайтесь! Убирайтесь сейчас же! Он закричал и побежал на нас, распыляя на бегу прямо перед собой антисептик, который попадал ему в глаза и открытый рот. Он хрипел, задыхался, щурился, его глаза слезились, но он продолжал истошно вопить и бежать, спотыкаясь о мебель, которую он уже не видел вокруг себя. Программист и Художник обежали его слева и справа, подхватили под руки, с трудом отняли спрей и усадили в кресло. – Забирай свои книги и иди в фургон, – сквозь сжатые зубы проговорил Художник, не оборачиваясь на меня. Вплоть до Нарвы ехали молча. Художник сидел за рулём все одиннадцать часов, ни разу не попросив сменить его и неотрывно глядя на дорогу всё это время. По пути мимо нас пронеслась только одна легковушка, причём, на такой скорости, как будто водитель надеялся, что мы не успеем его заметить. Границ не существовало уже пару месяцев, хотя каких-то полгода назад все страны объявили безвыездный карантин. Казалось, и стран-то самих уже не существовало. Одна огромная анархическая территория. На следующий день Музыкант сел за руль и наотрез отказался соглашаться со словами Художника о том, что тот не устал. Тогда последний залез в багажное отделение, в котором были организованы два спальных места, и что-то зарисовывал всю оставшуюся дорогу до Петербурга. О судьбе моего родственника-коллекционера они мне так и не рассказали, а я и не спрашивал. В Петербурге к нам внезапно явился пятый летописец. Послышался статический треск, и фургон наполнился ослепляющим светом. На платформе портала появился Учёный, что-то сказал Программисту на иврите, и они оба исчезли в новой вспышке света. Ни один, ни другой не родились в Израиле, однако они использовали именно иврит для общения между собой по многим причинам. Хотя бы потому, что не хотели нас грузить научной терминологией, а этот язык даже я на слух воспринимал не очень хорошо, хотя любой язык мог выучить за неделю. Через какое-то время они снова вернулись и сказали мне идти с ними. Я встал на платформу портала, и меня поглотила бесконечность. Мне доводилось только трижды использовать телепортацию, и все три раза за считанные секунды я испытывал столько отвратительных эмоций и ощущений, что каждый раз себе клялся, что он был последним. И вот, я снова был морально и физически изнасилован во все щели научным прогрессом. Как только мои глаза отошли от яркого света, то, что я увидел, заставило меня выразить дополнительный спектр эмоций. В знакомой мне лаборатории Учёного на откуда-то взявшейся больничной койке сидел старик-коллекционер. Он приветливо улыбнулся. – Что это значит? – произнес я, продолжая смотреть на него и сам не зная, к кому обращаюсь. – Я стою на пороге открытия того, что завершит весь этот хаос, Полиглот, – торжественно ответил Учёный и похлопал меня по плечу. – Твой родственник был на грани сорваться и одичать, однако его вовремя телепортировали сюда. Хорошо, что Программист давно настоял на том, чтобы я создал для него переносной портал. Мы поговорили с твоим коллекционером, и он согласился стать первым излеченным медикаментозно. Видишь ли, до меня дошло, что именно вводило всех людей в истерию до такой степени. Ими руководил не только эмоциональный надрыв на фоне склада ума, характера, мыслей, и так далее. Своим постоянным самовведением в стресс они все развернули поляну в своих организмах для того, чтобы вирус, видимо, принявший новую мутацию, которую не успели изучить, начал разрушать то, что отвечает у людей за эмоции. – Гормоны? – на автомате, как в школе, выпалил я. – Частично, да. Я привык не говорить вам таких заумных слов, которыми можно описать всю эту систему. Если коротко, люди сами себя лишь довели до того, чтобы стать предрасположенными к этой болезни. И, кроме как Глобальная Истерика, я не могу придумать более подходящего названия ей. А твоего родственника сначала пришлось накачать успокоительными, чтобы он дал согласие, а затем ввести комбинированное лекарство. Тест на наличие вируса до ввода был положительным. А сейчас… – Ученый вынул из лотка принтера лист бумаги, пробежался по напечатанному тексту глазами и неожиданно воскликнул: – А сейчас подопытный чист! Коллекционер облегченно выдохнул и рассыпался в любезностях. Я давно не слышал столько благодарностей и похвал, сколькими он одарил нас троих в тот момент. Как ни странно, он даже мне сказал «спасибо» за то, что я спровоцировал всю эту авантюру. Обычно не проявляющие никаких эмоций Учёный и Программист обнялись и расхохотались. Смотря на них, я тоже не мог сдержать радостный, ликующий смех. – А что же требуется от меня и Программиста? – спросил я, когда наши лица снова приняли серьёзные выражения. Программист и Учёный переглянулись и побледнели. Наконец, Программист, явно стараясь подобрать слова, обронил: – Нам нужно выбрать, кого оставить в живых. Было нетрудно догадаться, что он имел в виду. Мы не могли произвести вакцину на семь миллиардов человек. А те, кто не был вылечен, представляли смертельную угрозу для здоровых. Кроме того, «предрасположенность» их к такого рода проблемам могла породить новые катаклизмы. Разумеется, в первую очередь нужно было вернуть в рациональную реальность ведущих ученых, врачей, социологов, и прочих, и уже потом с их помощью «воскрешать» остальное население. Но во спасение от последующих аналогичных катастроф нужно было, как бы мерзко это не звучало, воспользоваться случаем и выбрать тех, кто точно не будет представлять угрозы, а остальных… уничтожить. Судный День, о котором говорили верующие, естественный отбор неестественным путём, что-то схожее с идеями евгенистов, но доведённое до абсурдной крайности. Вот, какой анализ предстояло провести нам с Программистом как социологу и аналитику. Конечно, кто же ещё мог заблокировать интернет во спасение мира, как не Программист? Кто же ещё мог архивировать и структурировать данные обо всех жителях планеты с помощью нескольких километров кодов, как не он? Будь я сентиментальным, я бы преклонился перед ним, как перед Богом. Однако, он не мог им быть, ведь на основе этих данных он не мог сделать выводов. Их мог сделать я. Сколько обычных людей должно было быть усыплено, как бешеные собаки? Сколько всего лишь год назад счастливых родителей, веселых детей, любимых партнёров должно было навсегда исчезнуть с лица земли? И сколько в них всех было лишних страхов, агрессии, ненависти, глупости, предрассудков и эгоизма, доведших их до состояния, которое назвать «озверением» было оскорбительно для животных. Я должен был это взвесить хотя бы среди тех, кого люди считали великими и гениальными, чтобы найти тех, кто мог нам помочь в спасении мира без опасности его полного уничтожения. От столь глобальных мыслей у меня перехватило дыхание, я нажал на сенсоре телепорта «запуск» и перенесся в фургон, даже не почувствовав. В «Ковчеге» всё было, как всегда. Музыкант играл на своей любимой скрипке «Утро в Горах» Грига. Художник что-то широкими штрихами судорожно рисовал в своем альбоме. Казалось, он загорелся какой-то мыслью, идеей, и боялся её потерять до того, как успеет запечатлеть на бумаге. Я подошел к нему и посмотрел на его работу через плечо. На белом листе серыми пятнами, грубо заштрихованными карандашом, виднелись безликие фигуры в медицинских масках. Они шли по серой аллее парка, отбрасывая на асфальт темные тени. Они шли, сутулясь, съежившись, как будто боясь прикоснуться к самому воздуху. Казалось, они в принципе оказались на улице по чистой случайности или из-за какой-то нужды, и совершенно не были довольны тем, что находились здесь. Несмотря на то, что светотень на рисунке была как в солнечный день, картина была пропитана сыростью пасмурного ноября. Мастер отложил простой карандаш, взял тонкую кисть и удивительно нежно и трепетно, легкими движениями, вселил в этот рисунок жизнь. Теперь посреди аллеи, держась за руки, шли молодые парень и девушка. Они улыбались, подставляя лица лучам солнца, которое, казалось, светило только для них двоих. На этой серой картине они выглядели единственными живыми людьми. Даже если бы Художник нарисовал красками всю картину, только Они бы действительно излучали цвет и счастье. Искреннее, настоящее счастье. Им было не важно, что заставляет окружающих съеживаться и закрываться от мира за масками и высокими воротниками. Им было не страшно идти по этой, зеленеющей только вокруг них, аллее. Потому что они были вдвоем, они были рядом, и они были счастливы идти вместе куда-то. Они как будто свалились с Небес в окружающую действительность, но, в отличие от местных жителей, умели радоваться всему, что было хоть немного прекрасно. Для них не существовало Глобальной Истерики. Для них не существовало вообще никаких страхов и переживаний. – Увидел их сегодня, – прошептал художник, по своему обыкновению не поворачивая головы. На мгновение мне показалось, что он прячет от меня слёзы, – Вышел подышать, и... Правда они прекрасны?