Близость

      — Казуха, это ты! Живой!       Горо прыгает в расставленные руки напротив, ногами цепляется за чужие бёдра, подбородок кладёт на плечо, чтобы щекой касаться щеки, да так и повисает на друге.       — Я тоже очень рад встрече, но мы так упадём,       Казуха мокрыми ладонями поглаживает спину, шепчет в пушистое ухо, и мягкий голос его успокаивает встревоженную душу.       — Падай.       Казуха не выдерживает: сначала приземляется на песок копчиком, потом лопатками встречает поверхность, но созданная анемо силой воздушная подушка облегчила последующую боль.       — Я так давно не слышал от тебя вестей, — мир для Горо внезапно перестал существовать: остался Казуха под ним и его нежный запах, смешанный с солью океана и рыбьей чешуёй. — Знаешь, я ведь мог подумать, что ты мёртв.       — Не подумал же.       — Думал, просто поверить не мог. Горо приподнимает корпус, чтобы взглядом встретиться с рубиновым взглядом напротив, руки расставляет по обе стороны от плеч. Не верится даже, что это всё взаправду. — Столько времени прошло с тех пор, как ты ушёл.       В голосе Горо еле слышные нотки тоски.       — Я скучал.       — Я тоже, — Казуха улыбается искренне и тепло, заставляет щёки Горо полыхать и сердце биться часто-часто.       — А умирать мне пока что рано.       Он кладёт горячие ладони на чужие щёки, тонкими пальцами медленно ведет по скуле и линии челюсти, и жест этот после жаркого боя кажется таким интимным, что у Горо подрагивает хвост и поджимаются уши.       — Знаешь, до сих пор поверить не могу. Иногда ночами спать не мог и всё думал, как ты там,       Казуха не даёт ему договорить: прикладывает указательный палец к губам, и Горо послушно замолкает.       — Ложись на грудь.       Генерал несмело жмётся к ткани.       — Слышишь сердце? — Казуха дожидается слабого кивка. — Я здесь и я живой.       Горо слышит и почти дрожит. Щекой прижимается сильнее, чтобы звуки не только ушами ловить, но и чувствовать кожей.       — А ещё тёплый, — голос Горо почти смеётся. — И с последней нашей встречи ты научился скрывать своё присутствие. Даже мой нос твоего запаха в бою не учуял.       — Зато ты всё такой же: пахнешь собаками, которых подкармливаешь, пока в разведку ходишь.       Казуха заводит пальцы в волосы на затылке, и кожа Горо отзывается слабой дрожью.       — В следующий раз пойдём со мной, они по тебе тоже скучают.       — Собаки подождут. Мой генерал ведь скучал сильнее, не так ли?       Бешено скачущее сердце Горо пропускает удар, а в груди сплошное эхо, повторяющее только что сказанные слова.       — Нам срочно нужно к Кокоми! — генерал резво поднимает корпус и ладонями закрывает чужие глаза: теперь предательский румянец не скрыть даже за прядями волос.       — Как скажешь.       Казуха посмеивается и целует чужое запястье. В ответ слышит лишь довольный несдержанный выдох.       Горо встаёт на ноги, отряхивает хвост от песка и помогает Казухе подняться, пока от ещё одного прикосновения рук по телу бегут электрические заряды, оставляя на кончиках пальцев приятное покалывание и необъятное желание касаться снова. Приходится напоминать себе, что сейчас не то время и не то место, ведь поле боя нежности и недомолвок не принимает. И как-то тяжко в груди становится от этих мыслей.       — Идём. Сегодня ещё много работы: помочь раненым и заделать стены.       — Теперь будет легче. Пока Кокоми с путешественником будут на Ватацуми, этот остров останется на нас.       Казуха не видел, как от этих слов засияли бирюзовые глаза. Горо мысленно поблагодарил Кокоми за предоставленную возможность остаться наедине. Знала она или вышло так по совершенной случайности — совсем неважно, но здесь даже рядовой солдат сложит два и два, увидев виляющий из стороны в сторону кончик хвоста их генерала.

***

      — Знаешь, с нашей последней встречи ты как-то осунулся,       Казуха отвлекается от мыслей на внезапно заговорившего Горо.       — и исхудал.       Казуха слышит в голосе тревогу вперемешку с недовольством и старается не улыбаться на такое проявление заботы. Получается откровенно плохо.       — Разнообразие еды в открытом океане оставляет желать лучшего.       Горо на попытку отшутиться не реагирует. Смотрит на Казуху с неприкрытым недоверием и подходит ближе, взглядом стараясь залезть под кожу и проникнуть в душу. — Не глупи, я ведь не о еде.       Горо знает его слишком хорошо, чтобы не заметить потемневшего взгляда и усталых вздохов, не уловить подрагивающих рук и слишком тихого голоса. Всего того, что не свойственно даже тому Казухе, который с тяжким сердцем и погасшим огнём в глазах отплыл из Иназумы.       — Знаю.       — И как долго будешь молчать?       Казуха с усталым вздохом садится на пол их совместной палатки, сжимает в дрогнувших руках зелёный лист, на котором недавно играл мелодии птичьих колыбельных.       Горо приземляется рядом, жмётся плечом к плечу в немой поддержке, чтобы доспех к доспеху и кожа к коже.       Его прикосновения всегда горячие. Теплом проникают внутрь, раскалённой кровью льются по венам и греют сердце, замёрзшее в вечном холоде океана и самопровозглашённого одиночества. И не потому, что никого рядом нет, а потому, что больше никого терять не хочется.       Война ведь не спросит, чью жизнь захочет забрать на этот раз, и не расскажет, как вновь разжечь угли в сгоревшем сердце.       Но с Горо вышло иначе и совсем внезапно. Год назад он должен был остаться блеклым воспоминанием в череде чёрно-серых событий, случайным набором звуков для ушей, а в итоге заменил пропавшее солнце и погасшие звёзды.       — Я больше не хочу сражаться, Горо.       С генерала бы сталось сказать, что такой настрой не приветствуется в их армии, что сейчас нужно неизменно думать о цели и победе, но с Казухой Горо не генерал — он его друг.       И тот, кто его бесконечно любит.       — Я надеялся, что в Ли Юэ мне не нужно будет бороться. Надеялся, что смогу передать мечту Томо в чьи-нибудь надёжные руки.       — И как?       — В итоге моя жизнь всё равно превратилась в вечную борьбу. В плаваниях меня настигал сёгунат, на чужой земле — воры и разбойники, а в путешествиях с Бэй — пираты.       — А что с мечтой? Передал кому-нибудь?       Казуха кивает.       — И кому же?       — Себе.       — Принятие было лишь вопросом времени.       Горо садится напротив, касается коленями коленей и кладёт горячие ладони на чужие плечи. Казуха жмётся к его руке щекой и снова собирается с мыслями.       — Чем больше я убиваю, тем меньше чувствую, что лишаю их всех чего-то важного. Кровь на руках начинает походить на рутину, к которой я начинаю привыкать.       Голос Казухи обманчиво спокоен в тревожной тишине ночи, но Горо знает: ещё немного — и сорвётся.       — Это страшно, Горо.       И генерал лучше всех понимает, что никуда от этой правды не убежать.       — Знаю.       Горо слышит тяжёлое дыхание, тёплые ладони кладёт на чужие холодные щёки и ласково поглаживает их подушечками пальцев.       Казуха вздрагивает из-за ощутимого контраста температур.       — В войне всегда должны быть люди, которые возьмут на себя эту ношу. Никто из нас не хотел быть ими, но мы не выбирали. Мы просто знаем, ради чего сражаемся.       Горо тянет голову Казухи к себе, лбом касается лба, и волнение друга чувствует дыханием.       — Ты ведь бежал из Иназумы именно потому, что не знал, ради чего. Так почему вернулся, Казуха? — голос Горо становится твёрже и громче. — Кто пообещал, что мечта Томо не погаснет?       Казуха не отвечает, но в его молчании Горо слышит отчётливое "я".       — Тогда не сомневайся в своём решении. И помни, что ты в этой лодке не один. Кто будет сильным, если не мы, Казуха?       Генерал и сам не замечает, как голос начинает утихать, проникает в мысли Казухи стремительным потоком, смывающим скользкий страх неясного будущего.       Горо прав. Чертовски сильно. Вдвоём против мира уже не так страшно.       — Тогда обещай, что мы вместе встретим счастливый конец этой войны, — Казуха шепчет, разделяя эгоистичное желание лишь на них двоих, и надежда, вплетённая в голос, ветром колышется в ночи.       — Обещаю.       И Горо своё слово сдержит. Кровью или вражеской смертью, но ради него — обязательно, чтобы не дать снова погибнуть в пучине депрессивных мыслей. Чтобы не дать им снова распробовать человеческое отчаяние.       Взгляд голубых глаз блуждает по знакомым очертаниям родного лица, изучает заново, так, чтобы убедиться, что Казуха перед ним — живой человек, а не призрак из желанного сна, потом ненароком опускается ниже — и внезапно накатившая радость спирает воздух в горле.       — ...Ты его сохранил.       Рука, всё ещё нежно поглаживающая щёку, касается пушистого шарика-оберега на груди, пальцы заботливо ерошат белый ворс, будто там и не шарик вовсе, а голова Казухи.       — Конечно сохранил. Твой подарок был единственной вещью, которая напоминала мне о сопротивлении и о доме. И о том, что меня здесь ждут.       На струнах его голоса играет позабытая безмятежность, журчит в ночной тиши и греет сердце.       — Я так скучал, Казу.       Горо наклоняется к чужому лицу, с замиранием сердце понимая, что с их последней встречи прошёл целый год. Целый год без осторожных касаний и тёплых выдохов в шею, целый год без жарких поцелуев и близости разбитых войной душ.       — Можно поцелую?..       Казуха кивает. Будто ждал вопроса. И прежде чем Горо успевает сделать хоть что-нибудь, приближается сам и губами порывисто касается губ.       Поцелуи у Казухи невинные и почти детские, но в груди Горо расцветает целый сад. Поцелуи генерала — с точностью наоборот, но сейчас ему слишком хорошо, чтобы хотя бы подумать о том, чтобы перенять инициативу. Горо жмурится до радужных пятен за веками, жарким дыханием чувствует такое же напротив и прижимает к голове дрожащие в предвкушении уши. В предвкушении чего — и сам не знает, но настойчиво расцветающее в груди тепло движется по телу дальше: к кончикам пальцев, к паху и подрагивающему хвосту.       Казуха будто чувствует это. И смелеет. В поцелуе ловит чужой несдержанный выдох, языком касается ряда белоснежных зубов и целует глубже, выбивая из Горо приличие и здравый смысл. Тонкие пальцы Казухи пересчитывают рёбра, водят узоры на напрягшемся от холода касаний животе, но на коже всё равно оставляют цветы пожара. Он дразнит и под протестующие взмахи хвоста не касается ниже невидимой черты.       — Казу-у… — Горо простанывает в поцелуй и умоляюще смотрит в багровые ониксы напротив. Казуха наклоняет голову ближе к уху и заговорщически шепчет:       — Ох, моему генералу нужна помощь?       Горо дрожит. Один его голос заводит, заставляет кожу покрыться мурашками, и генералу хорошо до одури и слепящего удовольствия.       — Тогда ложись.       Горо счастливо падает на спину, утягивая Казуху за собой и ногами обнимая его бёдра. Затем предусмотрительно стягивает чужой шарф, открывая дурманящую чистотой шею и видные ключицы.       Ох, Казуха и забыл, насколько же он любит кусаться. Вспоминает, когда острые зубы касаются изгиба шеи и плеча, когда оставляют красный след и тут же спешно зализывают, словно извиняясь, но не планируя останавливаться. Изо рта вырывается полустон и полувыдох и тут же смущённо теряется в волосах цвета карамели, но Горо достаточно услышать то, что он услышал.       Правда, терять инициативу Казуха не планирует. Отодвигается чуть дальше и рукой касается основания дрожащего хвоста, массирует позвонки, с упоением слушая тихий скулёж на сбивчивых выдохах. Пальцы зарываются в мягкую шерсть, ведут против неё, снова к основанию, и Горо порывается сказать что-нибудь умоляющее, но слова теряются в своих же мыслях и ощущениях от этих умелых и нежных рук. Его собственные пальцы до побелевших костяшек и хруста тканей сжимают чужую одежду, а дыхание жжёт шею, и в сладком забытьи проносятся мысли о том, что год ожиданий стоил нескольких минут жаркой близости.       — Какой же хороший, замечательный… — Казуха шепчет что-то несвязное, пальцами тянется к треугольничку голой кожи на бёдрах, поддевает бинты, поцарапывает их ногтями, не давая Горо и возможности здраво мыслить. Свои же мысли плавятся в похоти и забытом на долгий год желании обладать.       — Если ты не поторопишься, то я… — Горо не знает, что будет за этим “я”, а Казуха торопиться и не собирается. Дразнится, поглаживая кожу рядом с членом, а затем снова отдаляется, заставляя Горо поджимать пальцы на ногах и выгибать спину в немой просьбе.       Казуха решает, что достаточно. Развязывает голубой узелок над хвостом, мешающие штаны стягивает до колен и налитый кровью член обхватывает в кольцо ладони. Горо под ним срывается на громкий стон, но тут же понимает свою оплошность и завлекает Казуху в новый поцелуй — глубокий и жадный, двигает бёдрами навстречу мягким движениям рук. Они то ускоряются, то замедляются, не давая кончить, и Горо почти рычит в поцелуй, кусая губы. Казуха только усмехается. Подушечкой большого пальца массирует головку, снова заставляя Горо забыться в ощущениях.       Генерал запрокидывает голову, затылком вжимается в чужой шарф, оставленный рядом, и шею выгибает дугой. Казуха наблюдает и улыбается по-лисьи, наклоняется ближе, губами прихватывая кожу на кадыке и горячим языком оставляя мокрые следы. Горо кусает собственный язык, чтобы не сорваться на гортанный стон, ногтями царапает чужие плечи, и Казуха наконец внимает просьбе, делая несколько щадящих движений ладонью. Тело Горо сострясают волны оргазма, перед глазами — сладостная нега, и генерал неподвижно лежит ещё несколько секунд, невидяще глядя в потолок и стараясь опомниться.       Горячая липкая жидкость льётся по чужой руке, пачкает собственный живот и одежду Казухи, но всё это поправимо.       — А ты? — у Горо дыхание сбилось и до сих пор удовольствием затуманен мозг, но даже в таком состоянии его мысли наполнены сплошной заботой. Казуха улыбается.       — А я сегодня слишком устал.       Горо понимающе кивает.       — Шарф возьми, — и прежде чем генерал успевает взять в руки ткань, берёт сам. — А нет, не бери. Ты мне на шее оставил целый сад.       Генерал победно ухмыляется, оголяя острые клыки.       — В углу должны быть старые тряпки, — но двигаться ему сейчас слишком лениво. Горо жмётся к Казухе, обнимая и руками, и ногами, переплетает пальцы, показывая в этих касаниях нескончаемую нежность и любовь. Ронин ласково целует покрывшийся испариной лоб и — ещё раз — в уголок губ.       И Горо заберёт жизни всех врагов мира, только чтобы навсегда оставить в памяти эти редкие моменты спокойствия и жаркой близости.