Оседая горечью полыни

      Толстая, грубая верёвка касается кожи, затягиваясь, окольцовывая шею; кадык нервно дёргается, а губы расплываются в ехидной, хищной ухмылке; в глазах — отчаянный, сумасшедший блеск.       «Убийца!» — кричат из толпы.       «Демон!» — режет воздух.       «Сдохни!»       Он и так уже: внутри. В тот самый момент, когда меч, от острого лезвия которого исходит приятная изморозь, коснулся тонкой бледной шеи, пачкая алым, заляпывая всегда идеально белоснежные одежды. В тот самый момент, когда он поднимал тело, из которого ушла жизнь, затаскивая в похоронный дом. Когда понял, что собственных сил и знаний недостаточно; когда прошёл всю Поднебесную в поисках истлевших дневников мифического Старейшины Илина, несколько сотен лет назад канувшего в небытие, о существовании которого говорили лишь оставшиеся полустёршиеся записи и гулящий в мире хаос, ползающая по земле тьма, клубящаяся чёрным дымом, пожирающая скверна. Когда окончательно ступил на другую дорожку, используя не те безобидные заклинания для поднятия и контроля мертвецов, а опасные, запрещённые, требующие в оплату собственную душу. Когда сметал всё, что видел, громя скудно и бедно обставленный дом, крича, срывая голос, в захлёстывающем отчаянии, а после — шепча бессмысленные угрозы, прекрасно зная, что их не услышат. Когда застилающая злость на самого себя смешалась с едким, отравляющим осознанием того, что он всё-таки натворил.       Когда понял всё, но было уже поздно. Но слухи ползут быстро; они хуже самых надоедливых паразитов. Распространяются, будто чума.       Когда его самого, истощённого частыми ритуалами, постоянными экспериментами и затянувшимся боем, повалили на землю, выбив Цзянцзай из рук, сковав их мгновением позже неизвестным заклинанием; когда сорвали с пояса мешочек, в котором теплились осколки души.       Когда люди, испуганные безумным оскалом, расступались, переговариваясь, а он только громко, надсадно смеялся, игнорируя болезненные тычки в спину от ведущей на суд стражи.       Выгрызающее дыру в груди отчаяние.       Старейшина Илина принёс миру хаос, впустил в него голодную скверну, убил сотни и тысячи — после него всех тех, кто спутался с тьмой, казнят без разбора.       Верёвка затягивается туже, впивается, перекрывает кислород. Под ногами хлипкий, дребезжащий табурет. Над головой трепещут листья, падают вниз, укрывая голую, пропитанную кровью землю. Длинная, упругая ветвь дуба пружинит, когда другой конец верёвки крепко завязывают вокруг. Воздух, провонявший смертью; и гнилью — от висящих рядом тел, которые успели пожрать насекомые, отложить личинки в пустых глазницах, в выгнивших ранах. Скверна густым туманом собирается у широкого ствола, чёрными языками облизывает трупы, обгладывая души — или уже то, что от них осталось.       Показуха, думает он, сплёвывая под ноги. Все эти казни тех, кто следует по тёмному пути, совершающиеся близ деревень и городов, чтобы жители и проезжие видели сгнившие тела; видели — и боялись, не смели даже думать свернуть не туда.       Сраные праведники, вертится на языке, а в голове всплывает фигура, облачённая в белое и с тонкой повязкой на лице, скрывающей глаза. И вся злость, появляющаяся из глубин грудной клетки ярость, куда-то испаряется, оставляя во рту привкус крови и горечь безысходности. Оглушает, будто с размаху ударили по голове; в ушах звенит, видит, как открывается рот человека, что зачитывает его приговор со свитка — его, кровожадного убийцы, не щадившего ни женщин, ни детей; его, последователя тёмного пути, что не могли поймать несколько долгих лет, самопровозглашённого ученика легендарного Старейшины Илина.       Если бы он был немного умнее, то, может, всё обернулось бы не так. Или он бы успел придумать как восстановить вдребезги расколотую душу, утратившую тягу к жизни.       Тьма голодно рычит.       Из-под ног пинком выбивают табурет под довольный гул собравшейся поглазеть на представление толпы.

***

      Кошмары приходят постепенно. Волнами накатывают, и каждая сильнее предыдущей, больше — нельзя увернуться, только попасть под толщу мутной воды, изо всех сил барахтаясь, пытаясь всплыть на поверхность, чтобы глотнуть немного воздуха.       Тяжело, загнанно дышит, жадно хватая ртом кислород. В груди рокочуще колотится сердце, быстро-быстро, разгоняя адреналин по венам. От виска катится небольшая, прозрачная капля пота. Поднимает руку, дрожащей ладонью вытирая.       Это доходит до абсурда: уже спит с включённым ночником, а успокоительное, что любезно предоставил работающий в больнице знакомый, совершенно не спасает.       Сун Цзиян трёт глаза, шумно сглатывая скопившуюся во рту слюну. Желание сходить с утра в какой-нибудь храм становится сильнее. Ночь за ночью. Такие подробные, запоминающиеся, яркие, западающие глубоко в душу; такие, что выкинуть из головы не получается, столько ни пытайся.       Мазнув напряжённым взглядом по стоящим на тумбочке часам — без двадцати четыре! — он с шумом плюхается обратно, на секунду утонув в мягкости подушки. Но стоит попытаться уснуть снова — и перед глазами вспыхивают, будто обжигающее пламя, разные картинки, пришедшие из снов.       Таких реальных, хронологических. Заставляющих кровь кипеть, бурлить, пузыриться.       Он пробует другие таблетки, настойки, и даже снотворное. Но всё, чего получается добиться — просыпаться от очередного сна труднее, а тяжёлые, будто налитые свинцом, веки так и норовят закрыться вновь. Пытается не спать вовсе, заливая в себя по несколько стаканов с крепким кофе, выглядя потом, конечно, будто только-только восстал из могилы, из-за чего на работе несколько людей с ужасом отшатываются, а Сун Цзиян вымученно улыбается.       А затем, в одну из ночей, приходит он. Будоражащий всё внутри, смеющийся, опасный, а голос — звонкий, звучный — застревает в подкорке, будто приклеивается. Внутренности переворачиваются, скручиваются в тугой узел; он просыпается с клокочущей злостью и непоколебимой уверенностью: мерзавец должен отправиться на суд! Нельзя ведь просто так спустить с рук убийство пятидесяти человек — невинных — из-за старой обиды, пусть и цветущей с самого далёкого детства!       Цветастый, наполненный красками, мир превращается в ничто, будто засосало в чёрную дыру, оставив лишь тёмное, плотное пространство, сотканное из тьмы и пронзающего холода.       Громко, искренне смеётся; скулы чуть болезненно сводит, пальцами цепляется за заботливо вложенные в его ладонь прутья для ещё недоплетённой корзины.       — Ты неисправим, — качает он головой, не переставая улыбаться.       Человек — его дорогой друг — сидящий рядом, двигается ближе, плечом касаясь плеча; с едва уловимым ехидством посмеивается.       — Но это ведь ты не можешь удержаться, — со слетевшим с губ смешком говорит друг, — я совершенно ни при чём.

***

      — В следующий раз я пойду с тобой, — недовольно, наверняка нахмурившись, произносит друг, вывалив из корзины принесённые с рынка овощи. — Даочжан, даже Слепышка не такая наивная, ну!       А-Цин недовольно ворчит, забираясь на стул с ногами.       Губы трогает неловкая улыбка:       — Я не думал, что так может произойти. Постоянно беру овощи из той лавки...       — Ага, — перебивает друг, — и хозяин, понявший, что ты... — резко запинается, проглотив слова, — что ты наивнее ромашки в поле, решил разжиться. Смотри, — тянется, мозолистой от меча ладонью — тёплая — касаясь его, вкладывая овощ; пальцы невольно оглаживают шероховатую поверхность, отмечая излишнюю мягкость. — Вот то-то же. Тут всё гнилое.       Места, где они соприкасаются, приятно покалывает.

***

      Он не видит; всё вокруг затянуто в темноту. Он думал, что никогда не пожалеет о своём поступке — ведь, в конце концов, поступил правильно и благородно, пожертвовав собственным зрением, чтобы помочь близкому другу, с которым шли рука об руку, строя большие планы на будущее, неся одну мечту на двоих. Так почему же теперь так горько, так тоскливо? Хочется снова взглянуть на окружающий мир, зажмуриться от слепящего солнца, а не только чувствовать тёплые лучи на своей коже; поразиться его колоритности.       Увидеть, наконец, его — не только с помощью своей фантазии, услужливо рисующей образ.       Но это ведь хороший, достойный поступок, снова твердит, стараясь убедить себя, искоренить любые сомнения, вырвать, пока они не успели прорасти.       — Чего грустишь? — Раздаётся совсем рядом; он мелко вздрагивает, ушедший в себя.       — Вспомнил кое-что, — отвечает уклончиво, покачав головой. В голову приходит бесстыдная, кажущаяся абсурдной мысль, но рот оказывается быстрее здравого рассудка: — Можно тебя потрогать?       Друг издаёт непонятный смешок. Щёки начинает ужасно печь; фыркает, скользнув языком по пересохшим губам: — Прости, я-       — На, — говорит друг, делая шаг навстречу. Оказываясь совсем близко — так, что, если замереть, можно почувствовать горячее дыхание на своей коже. — Хоть всего облапай, даочжан, — издевается ведь, тяжело вздыхает Сяо Синчэнь, протянув руки. Слепо тыкается ладонями в сильные, затянутые в грубую ткань одежд, плечи, скользя выше. Дотрагивается до шеи, до голой кожи — на секунду убирает ладони, и друг, будь он неладен, замечает заминку, обхватывая своими руками его, возвращая на свою шею. Воздух вокруг искрится, трещит мелкими мушками. Друг молчит, но дышит часто, взволнованно; Синчэнь невольно улыбается уголками губ, легко касаясь острой линии скул. Кожа под пальцами мягкая, нежная — на правой щеке нащупывается едва заметная полоска шрама.       Фантазия продолжает рисовать, будто художник, дорвавшийся до пустого холста. Дорабатывает детали. И... Сяо Синчэнь резко вздрагивает, вырывая у друга вопросительный хмык.       — Ничего, прости, — спешит заверить.       По спине бежит дрожь, словно проводят кончиком заточенного меча. Потому что образ друга, нарисованный в мыслях, имеет слишком большое сходство с человеком, которого он хотел бы не встречать больше никогда в своей жизни.

***

      — Аккуратно, — помогает другу стянуть с плеча потяжелевшее от впитавшейся крови ханьфу. Во рту появляется фантомный железный привкус; Сяо Синчэнь сглатывает появившийся в горле ком.       Друг, грузно плюхнувшийся на явно видавший жизнь табурет, жалобно скрипнувший, тихо шипит сквозь сжатые зубы.       — Не дёргайся, — нащупывает баночку на полке, и, поднеся к лицу, вдыхает насыщенный травянистый запах, а затем густо зачерпывает на пальцы.       — Да ладно тебе, даочжан, — продолжает храбриться друг, — ничего со мной не будет, просто царапина. Заживёт как на собаке.       — Скверна способна отравить, — упрямо повторяет, дотрагиваясь. Друг сдавленно ругается, напрягаясь всем телом; края раны неровные, кожа в нескольких местах порвана. Следы, оставленные от длинных когтей тёмной твари, встреченной совершенно случайно по пути в заброшенный город И, уходят вглубь.       — Скверна-скверна, — передразнивает тот, — Старейшина Илина, судя по россказням, жил с ней бок о бок — и ничего.       Сяо Синчэнь сдержанно улыбается:       — Если такое и правда было, то слишком давно, дорогой друг, — устало выдыхает, — и не стоит упоминать его имя так громко.       — Да кто услышит в такой глуши?       — Кто знает, — пожимает плечами, — время неспокойное.       Друг хмыкает.       — Я очень испугался за тебя.       Тревога заставляет пальцы, едва касающиеся раны, боясь причинить лишнюю боль, чуть дрогнуть. Шуанхуа не сразу указал на тёмную тварь; что, если бы он ещё хоть на секунду опоздал, не пронзив сердце мечом — и друга ранили сильнее, смертельнее, оставляя после когтистой лапы ядовитый клубок проникающей внутрь тьмы? Если-       — Даочжан, — зовёт он, ткнувшись головой Сяо Синчэню в живот, замирая, — со мной ничего не будет.       Поколебавшись, кладёт чистую ладонь на чужую голову, поглаживая, чувствуя под ладонью спутанные из-за ветра и борьбы длинные волосы.       А густой запах крови заполняет собой всю небольшую комнатку.       Холод проходит по спине. Сун Цзиян бросает быстрый взгляд на широкие панорамные окна в своей спальне — плотно закрыты — передёргивая плечами. Ночник несколько раз мигает, вынуждая предательскую дрожь пробежаться по пояснице. Темнота в углу идёт рябью; она беззвучно шипит, будто потерявший сигнал телевизор — идёт маленькими точками, короткими красными всполохами.       Сердце дико колотится, ещё немного — и выломает рёбра. Но в груди оно не чувствуется, пульсирует в висках, в пересохшем горле от липкого, ползущего по коже страха.       Темнота урчит, смеётся, искажается.       Кажется, будто из неё доносится тихий, звонкий голос, напевающий одно и то же. Цзиян не шевелится, оцепенев, а в голове сами складываются слова:       «под дубом в полночь встретимся с тобой, не жди, к дубу приходи, не жди, не жди, путь тебя ведёт к дубу, где в петле убийца мёртвый ждёт».       Утром он просыпается совершенно разбитый. Тёмные круги под красными от лопнувших капилляров глазами, припухшие от трения руками веки. Хорошо, что сегодня суббота и на работу не нужно; хотя начальник, увидевший пару дней назад измученный внешний вид, долго интересовался, всё ли в порядке и не нужен ли отгул на несколько дней.       Психиатр нужен, хотелось ответить Сун Цзияну.       Из головы не выходит надоедливая песенка, жужжит, будто стая комаров, почуявших еду. Обречённо простонав и коротко вздрогнув из-за того, как собственный голос эхом отталкивается от стен в квартире, отскакивает, будто кинутый упругий мяч, проносясь по маленьким коридорам, лезет в интернет.       Зевает, скролля вниз; и неожиданно замирает, вчитываясь в строку на поисковой странице. Кликает; за несколько секунд, что прогружается страница, успевает пообещать себе записаться на приём в больницу.       Провинция Чжэцзян, Хэндянь. Огромный дуб, растущий рядом с маленьким историческим городом, носящим короткое, бессмысленное название «И». Сун Цзиян зачёсывает упавшие на глаза волосы назад, и, сощурившись, бегает по строчкам дальше. Вчитывается; сердце ухает куда-то вниз. Гуглит о городе, о дереве, о котором, оказывается, ходят легенды — и про злых духов, и про демонов, и про неупокоенные души тех, кого вздёрнули на раскидистых, толстых ветвях, оставляя тела на съедение насекомым и птицам. Пишут, что в городе никто так и не смог жить; пишут, что много-много сотен лет назад люди были ужасно суеверны и казнили всех, кого подозревали в чёрной магии.       Усмехается. Он никогда не верил ни в магию, ни в заклинателей, дорамы с которыми так популярны, ни в прочую чушь. Хотя, судя чертовщине, что происходит последние недели, надо бы.       Как же хорошо жить в двадцать первом веке, думает, никто не сожжёт на костре и не повесит. Несколько минут задумчиво переводит взгляд с монитора на свои руки и обратно.       И заказывает билет на самолёт до Хэндяня.       Темнота звонко смеётся.       Рассматривая нежилые, старые и полуразрушенные дома, он испытывает дурное чувство дежавю. Атмосфера плотная, будто невидимая мягкая стена; тыкнешь пальцем — и она задребезжит, завибрирует. Кажется, будто он уже когда-то испытывал такие же ощущения. Хмурит брови, напрягая память, копаясь в ей, но ничего нет.       — Не показалось, — говорит незнакомый мужчина с явной сединой в волосах, стоящий у выхода из отеля, — давно тут приезжих не было, одни местные лица.       — Местные? — Останавливаясь, удивлённо спрашивает Сун Цзиян. — Я думал, что тут вообще никто не живёт.       Мужчина улыбается уголками губ, выдыхая изо рта сизый сигаретный дым:       — Так никто и не живёт, — говорит, — приезжаем работать из соседнего посёлка. Странное место, не согласен?       — Я немного о нём знаю, — признаётся Цзиян, неловко улыбнувшись, — друг сказал, что красивое место. Посоветовал съездить, — врёт, не моргнув.       — Дурак твой друг, так ему и скажи. Сам видишь — одна разруха, домишки того и гляди рухнут. Всё это вроде реставрируют периодически, пытаются сохранить как оно всё было. Древний город, старый, — затягивается, — слухов и мифов вокруг него уйма. Из-за этого, наверно, и не застроили, туристов привлекает.       — А что за мифы? — Интересуется осторожно, вставая рядом, смотря на серое, затянутое тучами небо.       — Да много всего, — машет рукой старик, морщась, — вот, к примеру, что у всех на слуху: говорят, что когда-то город был процветающим, а затем сюда явился безумный убийца, изничтоживший всех до одного. Говорят, он жил тут потом.       — А дальше?       — А что дальше? — Вопросительно поднимает брови, кинув дымящийся окурок в выкрашенную в белый урну. — Вздёрнули его дальше, — большим пальцем проводит поперёк шеи, — и всё.       «... в петле убийца мёртвый ждёт».       Слова, произнесённый хриплым, старческим голосом, находят отголосок где-то внутри груди, потянув, заныв.       — Казнить-то казнили, — продолжает, — а после жить тут никто не смог. Мол, духи неупокоенные, злые, мстительные. То человек пропадёт, то скот, то кто-нибудь с ума сойдёт. Бред это всё, конечно, — хмыкает старик, поправив манжеты своей рубашки, — но место отталкивающее и недружелюбное. Иной раз привидится чего в темноте — хочешь или нет, а начинаешь верить во всё. Эту историю мне рассказывал мой дед, а ему — его. Мы-то люди привыкшие, работаем здесь всю жизнь, а туристы быстро съезжают, день-два — их уже и след простыл.       Сун Цзиян, растянув на губах мягкую улыбку, благодарит мужчину за рассказ; тот отмахивается, говорит, не за что, приходи вечером, ещё поболтаем — и скрывается за тяжёлой дверью маленького отеля, сделанного под постоялый двор былых веков.       Город встречает оглушающей тишиной, заглатывает. Атмосфера сгущается, но не давит, будто вокруг него самого — защищающий купол. Что-то в этом всём есть неуловимо знакомое.       Сердце на миг останавливается, когда он доходит до ветхого похоронного дома, во дворе которого лежит несколько тёмных, поцарапанных гробов, с которых слезает краска. Некстати в голове всплывают гнетущие сны, но и сравнивать не с чем, в них — кромешная темнота, жрущее ничего, разрываемое лишь собственными чувствами, ощущениями, окружающими звуками и голосами.       Краем глаза он улавливает движение, резко оборачивается, поморщившись от хруста в шее; на противоположной стороне улицы сидит женщина — или девушка? — держа в руке простой бамбуковый шест. Её волосы чуть взлохмачены, убранные в простую причёску, а на теле — потёртые одежды, которые носили раньше.       — Простите, — подойдя ближе, обращает на себя внимание Цзиян, собираясь спросить насчёт этого дома, — я хотел-       Она хватает его за руку, крепко сжав, вскинув голову; Сун Цзиян на секунду задыхается, сделав небольшой шаг назад. Дёргает рукой, чтобы освободиться, но девушка лишь усиливает хватку. И смотрит: так внимательно, так пристально, водя по его испуганному лицу белыми — слепыми ли? — глазами.       — Уходи, — хрипит она, — уходи отсюда, убирайся, — говорит с трудом, звуки путаются, — они хотят сожрать тебя, но он сделает это первым, уходи, уходи, уходи.       Страх разливается по телу, ползёт будто пауки, щекочет лапками, оставляя после ледяной след, холодные дорожки, впитывающиеся, оседающие морозным узором на рёбрах, заковывая грудную клетку. Он снова дёргает рукой; хватка девушки слабеет, она с тихим стоном выпускает чужую ладонь из своей. Сун Цзиян пятится назад, наступая на маленький камушек, с тихим стуком вылетевший из-под ноги; оборачивается, пытаясь кое-как удержаться на ногах, а затем поворачивается снова к странной девушке.       Но на месте, где она сидела буквально несколько секунд назад, никого нет.       К вечеру он всё же находит то самое дерево, растущее недалеко от города. На его толстых, крепких ветвях, естественно, никого нет, но воздух тут сгущается сильнее: спёртый, пропахший холодом. Тело окутывает напряжение; вокруг едва ли не трещит электричество, распарывая материю жалящими молниями.       Ветер поднимает вверх лежащие на земле листья, чья поверхность уже медленно гниёт, чернея. Сун Цзиян зябко передёргивает плечами от чувства, будто на него смотрят — оборачивается, внимательно смотря во все стороны, но никого не видит. Хмыкает. Ветер прохладный, забирающийся под накинутую на плечи кожаную куртку, но мягко треплющий по волосам, разлохмачивая их ещё сильнее; приходится помотать головой, чтобы скинуть с глаз отросшую чёлку. Промозглый, яростный, колючий; касается кожи на щеке — хотя лето, температура за тридцать — будто кто-то невидимый стоит близко-близко, проводит ладонью.       Кусающийся, жгучий.       Но отчего-то очень знакомый.

***

      Нетерпеливые поцелуи, смех в чужие губы. Сяо Синчэнь открывает рот, чтобы что-то сказать, но друг напирает сильнее, носом проводит по шее, шумно вдыхая. В груди разгорающееся до небес пламя, озаряющее яркими всполохами ночную гладь; в голове приятная, мягкая пустота. Руки тянутся к поясу на чужих одеждах из простой, грубой ткани, нетерпеливо цепляются, дёргают на себя. Друг довольно, будто наевшийся кот, посмеивается; его голос на секунду срывается, звучит как-то странно знакомо — и тут же срывается на хриплый стон.       По обнажённой коже проходит слабый ветерок; ханьфу падает на пол, к ногам, валится бесформенной кучей — такой же, какой сейчас себя ощущает и он, Сяо Синчэнь, плавясь от бесстыдных прикосновений, прогибаясь в спине в попытке прижаться ещё ближе. Друг гулко сглатывает; рассыпает по шее жгучие поцелуи, всасывает кожу, лижет, спускаясь ниже, кусает острую ключицу. Сяо Синчэнь, хватаясь за его плечи, протяжно стонет, сам поражаясь тому, какие звуки выходят — вылетают — изо рта.       Спина касается его простенькой кровати, прогибается под собственным и чужим весом, скрипит. Друг притирается бёдрами ближе, проходясь своим возбуждением по его, глухо рычит, избавляя от помятых вознёй нижних одежд и Сяо Синчэня, и, судя по шороху, самого себя.       Кожа к коже. Воздух горячий, раскалённый, искрит.       Белая лента, завязанная на затылке, съезжает, открывая вид на широко распахнутые пустые глазницы; Сяо Синчэнь поднимает руку, чтобы натянуть её обратно, скрыть неприятное взору увечье, но друг ловит его за запястье, останавливая. Тянет на себя, к себе.       — Дай мне поправить, — сглотнув, приглушённо просит Сяо Синчэнь, кончиками пальцев касаясь разгорячённой кожи, чувствуя крепкий пресс с рассыпанными по нему мелкими шрамами — в голове возникает зудящее желание коснуться каждого, поцеловать, словно это способно заставить их исчезнуть, рассосаться.       — Нет, — севшим голосом говорит друг.       — Но это же-       — Мне плевать, — грубо обрывает, — даочжан, ты пиздецки красивый даже без глаз. Не смей прятаться от меня.       Под рёбрами щемит, фейерверком взрываясь.

***

      — Ты действительно... — открывает и закрывает рот, пытаясь собраться с мыслями, — отвратителен до тошноты.       В ушах звенит. Больно. Больно, больно, больно. С размаху бьёт под дых, прямо в солнечное сплетение, выбивая из лёгких весь кислород разом; пытается сделать вдох, не получается. Задыхается. Кости с хрустом ломаются, впиваются осколками в мягкое сердце, пробивают насквозь. Оно, нанизанное, всё ещё тщетно пытается биться.       Лента пропитывается кровью; железный запах бьёт в нос. Крупные багровые капли стекают от глазниц вниз, по щекам, задерживаясь на линии челюсти, а затем срываются, падая — прямо как он; летит с высоты, разбиваясь о твёрдую поверхность, превращаясь в кашу.       Друг — нет, не друг — что-то говорит, безумно смеётся; звуки смешиваются, тысячью осколков разлетаясь, устилая землю будто ковром.       Человек, к которому он чувствует безграничную любовь. Человек, которого он ненавидит всем сердцем.       Сяо Синчэнь кричит, хватаясь за голову; пытается закрыть ладонями уши, чтобы не слышать, ничего больше не слышать. В неверии трясёт головой; кровь бежит по лицу, размазывается сильнее, оставляя быстро подсыхающие разводы. Пальцами хватается за волосы, сжимая, оттягивая.       Сун Лань, убитый его собственной рукой, неподвижно стоит рядом.       — Да ты не способен спасти даже себя! — Срывается на крик. — Ты ничего не смог сделать! Разбит в пух и прах!       Руки дрожат, мелкие камни больно впиваются в колени, но эта боль — ничто. Внутри всё превращается в сплошное месиво, рвёт на мелкие куски, перемалывает, дробит кости в рассыпающуюся к ослабевшим ногам пыль.       — Прошу, — Сяо Синчэнь не узнаёт свой голос, — прошу, пощади меня...       В ответ снова громкий смех.       Меч привычной тяжестью ложится в ладонь. Сяо Синчэнь сжимает зубы, и, подняв руку, одним движением проводит по своему горлу, чувствуя секундную режущую боль, бурлящую кровь в глотке, рвущуюся изо рта и пореза, бурной струёй бьющуюся наружу.       Глухо падает на холодную, сырую землю.       Его сгибает по середине гостиничного номера. Желудок сжимается в сильных, болезненных спазмах, выталкивая из себя весь наполовину переваренный ужин. Сун Цзиян шмыгает носом, прозрачные капли выступивших слёз срываются с длинных ресниц; от открытых губ к полу тянется вязкая нить слюны. Во рту вкус крови; он везде, вокруг. Окружает, заковывает в кокон, запутывает в паутине, лишает рассудка.       Темнота двигается, искривляется, хохочет.       Сун Цзиян, покачнувшись, поднимается на ноги, хватая с узкой кровати телефон. Вытирает рот рукавом длинной кофты, быстро дышит.       Сам не понимает, когда выбегает из отеля под недоумевающий взгляд девушки с ресепшена, несясь в ночную мглу, утопая в ней, бросаясь с головой. Бежит, словно его что-то преследует, нагоняет, кусает, пытается сожрать целиком.       Бежит по узкой дороге, огибая дома с чёрными окнами; они смотрят вслед будто пустыми глазницами.       На часах бьёт четыре ноля. Лёгкие горят огнём из-за бега; он останавливается, руками опираясь на чуть согнутые колени. Пытается отдышаться.       Четыре ноля; тьма собирается под ногами, вьётся. Впереди — большое старое дерево, освещённое ярким светом луны. Смотрит внимательно, щурит глаза, нахмуриваясь; делает несколько шагов вперёд.       Рядом с толстым стволом, купаясь в холодных лучах, стоит высокая фигура, затянутая в чёрное ханьфу старых, забытых времён, оставшихся лишь на пожелтевших бумагах. Фигура оборачивается; длинные волосы, отливающие серебряными бликами, змеями скользят по широким плечам. Мужчина щурит свои тёмные глаза, растягивает губы в слабой улыбке, обнажая острые клыки.       И он кажется таким знакомым, таким близким — настолько, что в груди снова тянет и хлюпает давно забытое.       «Сюэ Ян», гулко стучит в голове всплывшее из ниоткуда имя, горечью полыни оседая на языке.       Физически Сюэ Ян умер тогда, когда шея с хрустом ломается, закованная в тугую петлю грубой верёвки, а тело, содрогаясь в последних судорогах, остаётся висеть, медленно раскачиваясь в разные стороны под собственным весом. Кто-то из толпы харкает ему под ноги, кривясь при виде застывших, остекленевших красных из-за лопнувших сосудов глаз.       Наверное, такой вот конец — истинно правильный. Такой, какой он и заслуживает. Сюэ Ян сожалеет лишь о том, что сделал с Сяо Синчэнем и что не смог склеить осколки его души.       И, открыв глаза в следующий раз, он не сразу смог понять, что произошло. Тот же дуб, провонявший разлагающимся мясом, а затем — собственное гниющее тело, висящее на потемневшей верёвке. Он заслуживает исчезнуть из этого мира навсегда; кануть в никуда, но в итоге — тёмная тварь, наполненная злобой и скверной. Неупокоенный дух, ставший проклятым демоном, что распугивает заезжих в город И людей. Не может покинуть ни чёртов дуб, чтоб он сгнил, как и он сам, как и все те до него, ни город, земля которого насквозь пропитана кровью. Обречён на пустую вечность, обречён вариться в своём безумии, словно в огромном котле, перематывать события, сожалеть-сожалеть-сожалеть. Сжирать мелких тварей в приступе безумия, сводить с ума встречающихся людей, пытаться убить себя.       Только то, что уже давно сдохло, прикончить нельзя.       Более мелкие демоны и прочая слабая нечисть его сторонится, не желая связываться — сожрёт ещё. Но зато треплются отлично, болтливые твари, хмыкает Сюэ Ян, приоткрыв один глаз. Видели они удивительного человека, надо же; закатывает глаза, тихо цокнув языком. «Праведный даос, я считал, такие давным-давно перевелись! Чистая, но сломанная душа, её так просто будет сожрать!» — говорят они, смеясь; и тьма внутри Сюэ Яна утробно рычит. Сам он криво усмехается, заинтересованный. Хочет узнать, что за душа такая, раз вокруг неё столько шумихи — твари расступаются, заискивают — боятся — рассказывают.       Хочет узнать, потому что надежда — горячая, как огонь, маленькими искрами появляется где-то внутри, освещая вечную темноту давно мёртвой души.       Приводят растерянного, испуганного и явно вымотанного Сяо Синчэня прямо сюда, в когтистые лапы прошлого, смеются, прячась в черноте ночи, купаясь в скверне.       Возможно, это тот самый шанс, чтобы все исправить. Вымолить прощение у этого человека, чью душу он отчаянно пытался восстановить; вымолить прощение у человека, которого он не надеялся увидеть когда-либо вновь. Сотни лет, почти сложившиеся в тысячу, и правда творят чудеса.       Сяо Синчэнь тяжело дышит, огромными глазами смотря перед собой — прямо на Сюэ Яна, на губах которого расцветает усталая улыбка. Во внутреннем кармане простого тёмного ханьфу, похожего на те, что он носил в последние годы жизни, лежит небольшая чёрного цвета коробочка, внутри которой горстка серого праха, собранного из собственных истлевших на этих ветвях костей.       И Сюэ Ян, не размениваясь на долгие раздумья, готов её отдать.