Желешные будни Нокса и Евы

Первым, что ощутил Нокс, придя в сознание, оказалась боль — вот только кселор совершенно не помнил, отчего всё может так ужасно болеть. Казалось, каждая капля крови в жилах, каждый мускул и нерв, каждый дюйм бледной кожи охвачен жутким холодом. Не открывая глаз, он негромко застонал, шевельнулся, чтобы сменить позу, но лишь зашипел от новой вспышки боли. Больно было даже дышать, а вызывающийся изо рта воздух казался ледяным. Открыв глаза, Нокси моргнул, сел, скрипнув зубами от боли, стряхнул со щеки серый песок и напряг память. Произошло что-то… что-то несказанно, неописуемо ужасное. Возможно… возможно, на самом деле ему вовсе не хотелось об этом вспоминать? Внезапный порыв морского ветра — и на глаза со лба упала прядь волос. Милиан машинально поднял руку, чтобы отбросить её назад, но в следующий миг замер от изумления, глядя на пойманный локон. Волосы кселора всегда, всю жизнь были светлыми. «Цвета солнечного лучика» — как любила его называть Голантэ. Теперь цвет их из солнечного сделался лунным. Словно балансируя на грани, отделяющей неведение от знания, Нокс в отчаянии подумал: «Нет!» — и рухнул вниз, за грань. «Мой дом… моя семья…» Неудержимо дрожа всем телом, он нетвердо поднялся на ноги. Он остался один. Наедине с тем, что готовился увидеть. Собравшись с духом, он огляделся. Что это? Небо точно разорвано на части! Утро было в самом разгаре, но там, в прорехах, мерцали звёзды. В небесной вышине вспыхивали и гасли нестабильные потоки вакфу. Над жалкими руинами некогда заброшенного домика плясали огни цвета зияющих ран. В глазах помутнело от слёз. В голове промелькнула тень, но ошеломленный, измученный болью Милиан никак не мог оторвать глаз от ужасного зрелища — неужели это всё его рук дело?! — Милиан! Очертания Голанты в нежно голубом свете виднелись посреди пляжа. В её усталом голосе слышалась боль, тревога и сердечная теплота. Узнав его она бросилась к нему. Песок позади громко хрустел под ногами. Повернувшись к ней, Нокс сквозь застилавшие глаза слезы, слегка прихрамывая направился в её сторону. Приблизившись, Голантэ разглядела, как он изменился, и от изумления её брови дрогнули, поползли вверх. Как раз в тот момент, когда она подбежала к нему, колени Милиана подогнулись, но Голантэ подхватил его и прижала к груди. Руки словно бы сами собой крепко обхватили шею любимой, и он прижался к её макушке. Они долго молчали, обнимая друг друга. Мало-помалу кселору становилось легче. — Все погибло, — пробормотал он. От боли и потрясения голос звучал глухо, с явной хрипотцой. — Я убивал, сражался, мы дрались отважно, и я победил, Голантэ, я победил… Нет, она не пыталась утешить его словами — просто стиснула в объятиях ещё крепче. Слов, что могли бы принести утешение, не существовало ни в одном языке на всем свете, и Милиан был рад, что она наконец понимает это. — И ведь… это всё я, я во всем виноват! — голос часовщика сорвался на двух последних, так тяжело давшихся ему словах. — Нет, — резко, решительно произнесла Голантэ, отстраняясь. — Нет, Милиан. Твоей вины во всем этом нет, и даже не смей винить себя в чем-либо. — Для часовщика столь откровенные слова со стороны жены были полной неожиданностью. — Если уж кто и виноват, то только я, не стоило уезжать на этот проклятый остров и бросать тебя здесь одного! А хаос Огреста… с этим ты ничего поделать не мог. С таким справиться никому не под сил. Когда огромная волна обрушилась на остов, я была с детьми дальше всего от эпицентра — и то была отброшена в море, как тофу от сильного встречного ветра. Ты не мог сделать ничего. Да и любой другой не смог бы. Голантэ сильно сжала его руки. Нокс вцепился в её хрупкие ладони, будто в спасительный круг. Возможно, так оно и было. По крайней мере, он понял, что должен сделать. — Я должен вернуться в королевство Садида, — глухо проговорил он. — Кто-нибудь… мог остаться в живых. Быть может, я смогу им чем-то помочь. Я выкачал из Древа Жизни все вакфу народа Садида. И что… элиакуб лгал мне. Синие глаза Голантэ округлились от изумления. — Милиан, прошу тебя, не надо. Там может быть опасно. — Опасно?! — вспылил часовщик, высвободив руки из её пальцев и отшатнулся назад. — Опасно?! Мне уже незачем опасаться чего-то. Всё худшее уже случилось. Один мальчишка… Он… Мой долг — проверить, нельзя ли хоть кому-то чем-то помочь. — Милиан, — умоляюще заговорила Голантэ, шагнув к нему, — Теперь это место насквозь пропитано магической энергией. Я понимаю, Как тебе хочется сделать хоть что-то, хоть что-нибудь предпринять, — продолжила Голантэ, — Но можно же поступить иначе. Там не осталось ни одной живой души, ради чего подвергать себя новому риску? Мы можем вернуться в позже, когда… — Здесь нет никаких «Мы», Голантэ — с горечью сказал кселор. Обида отразившиеся на её прекрасном лице, усугубила боль в сердце, но теперь Нокс был ей рад. Страдания. Только собственные страдания способны приглушить, утолить иные муки, причиняемые осознанием жуткого факта — того обстоятельства что из всех живых душ, ему на помощь, остался в живых только он один. Жестокая, всепоглощающая очистительная боль — вот то, что ему сейчас нужно. — Есть только я, — продолжил он, — Мои решения, моя вина перед всеми, кто остался там. Я собираюсь проверить, не смогу ли спасти хоть одну жизнь. И сделаю это один. Как всегда. Не смей следовать за мной. *** Смерть окружала Нокса со всех сторон, обволакивала, ошеломляла. Смерть чувствовалась в силуэтах опустевших домов, ни один из которых не остался нетронутым. Смерть чувствовалась в земле под ногами, и в грохочущем, буйном небе над головой. И естественно смерть чувствовалась в замерших силуэтах корявых уродливых деревьев. Насыщенный магией времени воздух потрескивал, шипел, гудел, поднимая дыбом побелевшие волосы. Милиан шел и со странной безмятежностью окидывал взглядом селения садид. Возле двух скрюченных деревьев валялась щетка для волос, рядом отломившийся сук. Из окна доносился шорох трепещущих на ветру книжных страниц. Кселор машинально нагнулся, чтоб подобрать их, но одну из страниц магия времени изменила столь основательно, что бумага рассыпалась в прах при первом же прикосновении. Вдруг под ногу подвернулось что-то мягкое. Поспешно отпрянув назад, Нокс опустил взгляд. На земле, у самых ног, лежало тельце крысы, мерцавшее тем же светом, от которого исходил элиакуб. В пасти зверька до сих пор был зажат кусочек совершенно обычного, вполне съедобного сыра. Кселор покачал головой. Нет, он не мог погубить всё и вся! С мрачной решимостью он шел вперед, неспешно доходя до мест, где часорез оставил уродливый шрам, выжигая все зарядами стазиса. С первого взгляда тело казалось детским — тем то и привлекло внимание Нокса. Едва дыша, при всем желании не в силах отвести взгляд в сторону, часовщик замер на месте, затем ноги сами собой, шаг за шагом, как деревянные, понесли его к мёртвому телу. Евангелина лежала ничком в недвижимой луже собственной крови. При виде алых клякс, запекшихся в её волосах, часовщику было ясно, куда был нанесен удар часореза. В то же мгновение, захотелось помочь кра отмыться дочиста, переодеть в свежее, новое одеяние… Упав на колени, Нокс взял молодую кра за плечо, чтобы перевернуть её на спину… Слишком много он её лишил, слишком много страданий он привнес в её жизнь. Тело кра рассыпалось, превратившись в бирюзовую пыль. И тогда Милиан закричал. Пронзительно завопил от ужаса, лихорадочно сгребая мелкий кристаллический порошок — все, что осталось от умной, веселой, полной жизни молодой кра. Завыл от скорби, от горечи утраты, от чувства собственной вины, а больше всего — от ярости. От ярости на тот чертов день, когда он нашел элиакуб, на Гругалораграна, который столь трусливым образом сбежал после своего поражения. Крик перешел в сдавленные хриплые рыдания, отдававшиеся болью в горле. Плача навзрыд, кселор сгребал и сгребал в горсти бледно-сапфировый песок, чтобы хоть так удержать Евангелин при себе, но прах упремо сочился сквозь пальцы, и чем дальше, тем горестнее звучал плач.