Нашивки

Рыжие короткие волосы, добрые глаза; белые локоны и большие брови. Все эти образы живут в шкафу и лишь в одной голове. Нашивки всех людей, которые погибли рядом с Леви, занимали свое место. Вот эта с капельками крови, а это затертая. Но есть одна — та, что лежит отдельно ото всех. Каждая нашивка с эмблемой разведкорпуса хранит в себе частицу души человека, который погиб. И каждая имеет ценность по своему. Брюнет любил их всех. Он любил их как отец, брат, друг, кто угодно. Они все были для него важны. Он готов был умереть за них. Но постоянно умирали они, а не он. Тяжесть вины и желание сохранить этих людей отразилось на коллекционировании эмблем. Он срезал с кармана крылья свободы и оставлял себе. Леви отрезал их крылья. Он не отпускал их. Каждый день перед глазами неплохие деньки с людьми, ставшими обычной тканью. Вся толпа окружала его и дарила улыбки, а Леви впервые испытывал такое тепло. Ничто в жизни не грело его промерзшую душу, кроме искренности дорогих людей. Эти имена, возраст, пол — навсегда отпечатались на руках мужчины. Он помнил каждого и не забывал их лица. Но он винил себя.

***

— Капитан, у вас места больше нет. — Эрен мельком глянул на брюнета, бережно закрывающего шкаф. Он знал, что заходить в кабинет без разрешения — себе дороже, но сегодня можно. Сегодня день, когда погиб еще один солдат, а значит Аккерман будет чуть откровеннее. — Не смей так говорить. Для них всегда есть место, — Леви просунул ключик в скважину, с щелчком закрывая склад воспоминаний. — И я вижу, что шкаф полон. А еще вижу, что ты отбился от рук. Я велел сюда не входить без спроса. — Капитан, а мою нашивку вы тоже сохраните? Вопрос эхом разнесся по комнате. Мужчина уставился в пол, сжимая маленькую вещь, которая отделяла реальность от боли за створками этого шкафа. — Не говори глупостей и иди уберись на кухне, — брюнет повернулся к нему спиной и положил ключ в карман, игнорируя обиженный взгляд Эрена. — Это приказ.

***

Старая накидка разведкорпуса красовалась на столе, среди кучи нашивок. Уверенная рука отрезала лоскут ткани, выравнивая края. Очередная в коллекцию. Леви долго рассматривал эмблему, которая, казалось, ничем не отличалась от других, но ему она была особенно неприятна. — Зачем ты это спрашивал. Ты же знал ответ, — мужчина аккуратно сложил вещь, а нашивку положил в самый центр стола. — Но ты последний, Эрен. Я надеюсь. Боль росла, шрамы кровоточили. Ничего не менялось, сколько бы времени не прошло. Леви постоянно бился в истерике, снова и снова рассматривая то, что хранил много лет. Теперь воспоминания стали бременем, которое убивало его изнутри. Абсолютно каждая нашивка врезалась в память, вызывая приступы былого. Его тошнило от этого, хотелось рвать на себе кожу, лишь бы его собственный голос успокоился и не приказывал раз за разом перебирать эмблемы с трупов. У него началась мания. Она не давала жить дальше. Только сожаление и адские муки. Голова болела, она буквально взрывалась, а горечь душила. Этот огромный камень давил на легкие, отчего они становились все тоньше и тоньше. — Леви, смотри на меня, прошу, — девушка вбежала в комнату, хватая руки мужчины, который забился в самый угол комнаты. Повсюду были разбросаны нашивки, весь пол был усыпан этими мертвыми кусками ткани. — Милый, все хорошо, я тут, — она прижала его к себе, нежно целуя волосы. Брюнет изнывал и кусал губы, пока капли крови стекали по щекам девушки. Он смотрел на все эмблемы и пытался вспомнить всех. Леви в бреду повторял что-то под нос, пока сознание плыло. Образы, имена, лица — все это начало исчезать. — Леви, мы должны сжечь все это, пойми же! — девушка начала рвать свой подол платья, заматывая порезы на руках мужчины. — Это не то, что нужно хранить. Ты калечишь себя, а не вспоминаешь о них. — Зактнись! Ты ничего не знаешь и не можешь так говорить! — громкий низкий крик заставил ее молча пялится в стену. Через пару секунд девушка зарыдала, вытирая слезы руками. Брюнет замер, его зрачки сузились, а сердце закололо. Он начал мотать головой, хватая ее за плечи. — Прости, прости, Петра, — Аккерман в ужасе смотрел на искаженное лицо своей невесты. Она поднялась, больше уже не рыдая. Ее взгляд наполнился обидой и злостью. — Я не Петра, я не Нанабе, хватит. Хватит! Леви ты начинаешь забываться. Все это из-за твоих нашивок! Я знаю, что ты не можешь их отпустить, но это убивает не только тебя. Хватит. Девушка схватила сумку с пола, выронив коробочку и выбежала прочь, стуча об пол башмачками. Леви остался в тишине, в этой мрачной комнате. Снова совсем один. Он рухнул на пол, хватаясь за голову, сжимая пальцами волосы. Он больше так не может. Не может.

***

— Дядя Леви… Ты уверен? — Габи глянула на парнишку рядом, который пожимал плечами. — Эти нашивки… Ты их хранил, потому что они тебе дороги. — Да. Фалько, подожги их, — мужчина устало улыбнулся, когда лоскуты ткани начали полыхать в ярко рыжем огне. Запах гари и чего-то еще окутал весь воздух. Девчонка бросилась на шею мужчины в инвалидном кресле, обнимая его со всей силы. — Фалько, иди сюда, — Габи затянула парня в объятия, сдерживая пелену слез.

***

Ветер разнес пепел словно на жженой поверхности ничего и не было. Пустота заполнила все сердце мужчины, дав ему долгожданное спокойствие. — Ты все-таки дал им свободу, — девушка обняла Леви сзади, утыкаясь в его волосы. А где-то рядом пронеслись лица всех людей, которые погибли в той войне. Лица всех его товарищей. И все они улыбались.