Билет в один конец.

Не нужны мне права человека, Я давно уже не человек.

У Олега все внутри лопается, на мелкие осколки разбивается, оставляя ноющие раны – но он только переживает о том, как бы Серёжу этими стекляшками не задеть. У его Серёжи волосы цвета лепестка календулы, а пряди неровно стриженные и до острого подбородка достают. В эти волосы хочется зарыться рукой, к себе притянуть, и оставить невесомые поцелуи на тонком изгибе плеча. Его Разумовский тлеет от таких простых касаний, неловко ерзаёт и сжимает острыми коленками бока Олега, пока руки хаотично скользят по спине – Волков подобен настоящему хищнику, только и ищет место послабее, чтобы укусить и метку свою оставить. У чужого Сергея глаза незнакомые, ярко-жёлтые с переливами гнойного цвета – у него улыбка до ушей, неестественная и пугающая. Такого не поцелуешь, к стене ночью не прижмешь, и под бедра не подхватишь – такой сам на Олега лезет, холодными руками под футболку залезает, и подушечками пальцев рёбра пересчитывает. Волков думает, что с ума сходит – когда на него глядит напуганный Разумовский, что сидит на крае кровати друга, и ноги длинные поджимает под себя. Скидывает ложки и вилки из столовой прямо на чужие колени, и прячет лицо за чёлкой – в уголках глаз застыли маленькие капельки слёз, и у Олега сил нет ругаться или возмущаться. Такого Серёжу хочется приласкать, пригреть и пообещать что все будет хорошо-хорошо. Разумовский на сороку тянет – вечно тащит приборы из столовой, за что кухарка уже их в черный список добавила. Но Олег мальчик хороший, его всегда прощают и просят больше так не делать – и каждый раз Серёжа вновь ворует и тащит к нему на постель. —Мы возвращать пойдём, да, Олеж? – тихо скулит мальчишка, и руками в рыжие пряди зарывается, стараясь не дрожать. Взгляд у Волкова тяжёлый, словно в самую душу смотрит, жёлтые глаза желая отыскать. Разумовскому ответом служит только тишина.

***

У Серёжи очень тёплые губы, с лёгким привкусом украденного мармелада – сахар на них еще остался тонким слоем, но шершавый язык Волкова бережно его слизывает, не обращая внимания на странное послевкусие. Никто из них и не понял, кто первый поцеловал. В какой-то момент Разумовский, такой мягкий и послушный, оказался в руках Олега ; мурлыкал от удовольствия, прижимаясь своими губами к чужим. Это даже не поцелуй, они не пересекают самую последнюю грань – просто не могут. Целовать Серёжу приятно. А целовать того незнакомца, что иногда поглядывает хитрыми глазами из-под рыжей чёлки, Волкову больно. Он губы в кровь кусает, оставляя собственные следы. Словно пытается доказать Олегу, кто из них главный. В своих мыслях у такого "гостя" уже давно было имя. Его Олег коротко Птицей прозвал, противной вороной и падальщиком.

***

Он всегда знал, что у его друга в голове черти пляшут. Но не до такой же степени, пока грубые пальцы с мозолистыми подушечками макают вату в йод, а на языке вертятся только отборные ругательства – Серёжа молчит, только иногда шипит от тягучей боли, что сворачивается противной змеёй где-то в горле. Олег крепко руку держит, чуть повыше запастья, и старается осторожно порезы обработать – неровные линии вдоль, с коркой крови. Старое лезвие, что валялось рядом, было от бритвы ‐ маленькие царапины на пальцах давали понять, с каким усилием его доставали. Разумовский никогда не говорил о своих проблемах, даже сейчас – молчит, только спину прямо держит, и смотрит в пустоту. Волкову ничего не остается, он последний раз меняет ватку, и осторожно сжимает бледную ладонь поперёк. —Поперёк, Сереж, режут.*

***

Время тянется, словно патока. Густая смесь обволакивает со всех сторон, и ты тонешь в ней, словно в болоте – Сергей, в мятой рубашке и с нервно дрожащими руками, стоит на перроне. Внутри – хаос, непонимание, боль и жгучая обида. Снаружи – легкая нервозность, словно он боится, что утюг забыл выключить. Но сердце стучит спокойно. Олег уезжает служить, Олегу будет хорошо и спокойно, он всю жизнь об этом мечтал. В голове вороны шумят, и Разумовский спешит покинуть это место, эту толпу, этот противный запах чего-то родного – Волков уехал к лучшему будущему, а Серёжа сейчас спешит к собственной смерти. Он уже знает, что будет дома. Дома будут старые Волковские сигареты, тонкое лезвие, бинты и перекись. Дома будут жёлтые глаза в отражении, и мерзкий голос с угрозами. Убери это, сейчас же. Не смей. Твоя кожа – не бумага, не пиши на ней. Хочешь порезать что-то, то иди порежь себе хлеб. Когда-то давно Сергей считал этот голос врагом. Тенью ворона на мрачном оазисе, что хочет острым клювом лишить тебя глаз. Но сейчас это было тихое спасение, его молитва и проклятие. Олег уезжал в светлое будущее, где места нет для Разумовского. Но Серёжа рад, что делая это, Волков не решил обернуться.