Воспламеняясь

Он открывает золотые глаза.

      — А я говорил тебе, говорил…       Когтистая рука легко проходится по голове, гладит. Она зарывается в спутанные волосы, нежно царапает кожу. Из панорамных окон льётся апельсиновый закат, окрашивая комнату в рыжий, всполохами огня застывает в лихорадочно блестящих глазах. Слишком ярко для вечно хмурого Петербурга, слишком радостно для той бури отчаяния внутри.       — Хоть бы раз меня послушал, — рука опускается ниже, мягко ложась на шею, маленькими чёрными перышками на запястьях щекотя чувствительную кожу. Руки чёрные-чёрные, словно в саже испачканные, горячие, точно воск плавленый, нежные, как будто держат хрустальную статуэтку, покрытую сеткой тонких трещин. Эти руки резко сжимаются, длинные когти впиваются в кожу. Кровь бисеринками алыми под ними собирается. Под руками сдавленный пульс бьётся загнанной птичкой в клетке, сумашедше, мгновение и затихнет полностью. Дыхание жжет, плавит кожу белоснежную, с мелкими веснушками, точно акварельные брызги.       — Ты ведь знал, что это случится. Все уходят, и он бы ушёл. Обязательно бы тебя бросил. Бросил одного, на съедение твоим внутренним демонам. А может, — тихий шепот обжигает ушную раковину. — Может ему всегда было на тебя плевать?       Томный, почти льющийся патокой голос срывается на высокую ноту. Серёжа вздрагивает, как от удара, жмурится сильнее, сбежать хочет. Куда угодно, но дальше, как можно дальше от этого вкрадчивого шепота, от которого шелковая кожа мурашками покрывается, от холодной усмешки.       — А я всегда рядом с тобой. Был, есть и буду. Вместе, — ещё тише, ещё слаще. Это голос самого Дьявола за спиной болотной тиной застывает в голове, ни о чем другом думать не получается. Только жар вокруг невыносимый, тело и душу сжигающий.       Птица усмехается, зубами легонько кусает мочку уха, тут же заглаживает вину, посасывая. Шею царапает, по ранкам проходясь. А Серёжа глаза синие распахивает, дыхание сбивается, мир на миг будто останавливается, секунды длятся, как часы, тянутся. Ему кажется, что каждая его частичка горит-сгорает в адском пламени его собственного безумия. Но ему так приятно.       Приятно чувствовать эту извращенную любовь того, кто был, кажется, всегда, не смотря на то, что сердце сейчас разрывается от боли за клеткой выпирающих рёбер. Он откидывает голову назад, на чужое плечо, пока в его дрожащих руках лежат острые ножницы, отдающие холодом металла, остающиеся единственной деталью, связывающей его с реальностью. И не понимает он уже, а для чего их держит? Мысли то в кучу хаотичную сбиваются, то в связные предложения формируются. Может внутренности себе выпустить хотел? По ощущениям каждый орган постепенно отключается. Увидеть, что с ними не так? А в комнате холодно, но юному гению кажется, что он сейчас сгорит в фантомном огне, видит языки пламени, подбирающиеся все ближе к ступням в рыжих локонах разной длины, так варварски отброшенных в порыве ненависти к себе и всем остальным. А в особенности к тому, кто его… бросил?       И слезы стекают по бледным щекам, но не успевают сорваться с подбородка, перехваченные шустрым языком. Дрожь от одного тела передается другому, боль заполняет все естество. Он ведь обещал, что всегда будет рядом, что будет защищать, что не бросит.       — А ведь я никогда не нарушал обещаний, — продолжает вкрадчивый голос, словно слыша чужие — свои — мысли. — Да только ты всегда отмахивался. Волчок нашел себе игрушку, да ты и рад. Забыл сразу о том, кто всегда был на твоей стороне, кто никогда бы не предал.       — Н-нет, — впервые за долгое время подает хрипло голос Разумовский, головой из стороны в сторону мотает. А тот и не слышит, руки крепче сжимает на шее. До ушей гения как сквозь вату доносится усмешка. И есть в ней что-то такое неправильное, больное, что из тела дух выбивает. Он неловко поворачивается, становится лицом к лицу. А Птица голову вниз опустил, взгляд почему-то прячет.       — И где он сейчас, твой герой то? — глухо спрашивает, руки, перьями покрытые, все на плечах чужих держит. — В земле гниет кровавыми ошметками? Взмах и на всю комнату раздается шумный шлепок. Птица когтистой рукой хватается за мигом покрасневшую щеку, смотрит на человека зло, обиженно.       — Не смей так говорить. Никогда, — голос дрожит, но в нем слышится твердая уверенность, в синих глазах сверкают льдинки. Которые, в прочем, быстро таят, когда Сережа видит напротив упрямо поджатые губы и дрожащие, опущенные плечи.       — Почему? Почему ты так защищаешь его?! Он бросил тебя, когда ты умолял его остаться, уехал на свою войну как можно дальше от тебя! Ему же эта его война важнее тебя, получается, — голос на клекот срывается, и смотрит пернатый в глаза пристально, видит, как те вновь слезами наполняются кристальными, но продолжает, словно последние гвозди в дубовую крышку гроба забить хочет. — Не думал, что ты так ему надоел, что он решил, будто отправиться на тот свет не такой уж и плохой вариант?       Разумовский кулаки сжимает, удушающую беспомощность чувствует, дрожь его тело не отпускает, а только все усиливается.       — А я всегда с тобой был, всю твою жизнь рядом. А ты забыть меня решил…       Кулаки разжимаются, следы от ногтей ноют неприятно, краснеют. Ладони за щеки собеседника хватаются, лицо поднимают, в глаза напротив юноша столь же усиленно всматривается. Найти      что-то пытается, как головоломку любимую разгадать. Вокруг все такое странное, комната, кажется, по углам плывет в закатном мареве, тонет в наступающих сумерках. А двое мужчин сидят в центре, среди рыжих длинных прядей, пол холодный устилающих, дышат воздухом одним, в головах наконец вяжущая пустота.       Гений губы сухие, обветренные разлепляет. Шепчет как-то потеряно:       — Мне так жаль… Я… Я н-не хотел, — запинается, глотает не высказанные предложения.       — Не хотел, — легко собеседник соглашается, смотрит горько. — Да только знаешь, как больно было исчезать? Чувствовать, как тебя с каждым днем все сильнее забывают?       Вновь тяжелая тишина опускается, на грудь давит. Разумовский смотрит долго на собственные пальцы, лежащие на родных щеках, поглаживает легко, почти кожи не касаясь, словно годы отчуждения стереть этим хочет, хоть и знает — не получится. Такое так просто не прощается. Да и вообще прощаться не должно. В голове появляется идея, заполняющая собой все мысли. Если нельзя загладить вину, то почему нельзя начать все заново? Хоть как-то восстановить отношения? Так до ужаса сильно не хочется терять единственное оставшееся близкое существо. Поэтому в один порыв, пока не передумал, не сбежал сам, обнимает крепко чужое тело. А у того зрачки расширяются, сужаются вновь стремительно, выдыхает свистяще. По всему телу ударами тока желание никогда это не прекращать распространяется. И так становится спокойно, как в детстве, в темноте маленькой комнаты приюта, успокаиваясь в нежных объятиях, зарываясь лицом в шелковые перья.       — Все такие же мягкие, — тихо-тихо, будто их кто услышать сможет. Пернатый в ответ губы в улыбке растягивает, обнимает наконец в ответ, сжимает чужие лопатки.       А Сережа и не видит, как глазах родных, столь похожих, расплавленное золото перетекает, переливается. Да взгляд расфокусированый, поплывший. В нем ядовитое восхищение. Сладкая ненависть. Зудящее желание причинить боль, добраться до истинного, сводящего с ума страха, увидеть ужас в глазах напротив. Превосходство и величие нереальности над бытием человеческой жизни. Он же совсем теперь рядом. Его теперь и хирургически из Сергея не вырежешь.       И руки вокруг человеческого тела лишь сильнее сжимаются, ни вдохнуть глубоко спертого воздуха не дают, ни сказать ничего. Они везде — как смерительная рубашка; стискивают, не давая сделать лишнего движения. Разумовский пытается. Не вырваться, нет, сам же ближе прильнул. Он пытается чуть отстраниться, в лицо взглянуть, но острые когти удерживают на месте, больно впиваются в спину, словно вот-вот раскроят кожу в клочья. Он уже не думает — почти полностью уверен — с ума сходит стремительно, со свистом — американские ментальные горки.       Ибо чувствует, как проклевываются белые перья, зачатки крыльев через тонкий пергамерт кожи прорываются. Душно. Душно. Больно так. До хрипов. Он от всего этого сознание теряет. Несмотря ни на что не оставляет надежду на… избавление? Спасение от этой боли? От пустоты? В голове все кругом, мысли кто-то миксером перемешал, ничего в нечто осознанное не складывается. Только ощущение горячей крови, медленно стекающей по худой спине. Солнце последними лучами целует плечи.       — Мы навечно вместе, слышишь? Навечно и ещё ненадолго. Пока твоя душа не раствориться в ничто. Веришь? Веришь ведь? А есть она? Эта душа то? Или не было ее никогда?.. Может, недостоин? — тихий лихорадочный шепот, на человеческий так не похожий, все кашецеобразные мысли собой подменяет, заполняет все пробелы сознания, столь далёкого от трезвости. Рука вновь почти нежно вверх ведёт и пугает это в разы сильнее внезапной боли, сильнее своей черной крови на теле. Ведь нежность от него — затишье перед разрушающем все вокруг смерчем.       А Птица неподвижно сидит, теряясь кончиками пальцев в коротких атласных прядях медного зарева, совсем невесомо лишь подушечками проходится от шеи, покрывая белую кожу мелкими мурашками, все выше к макушке, наматывает неровные кончики волос на руку медленно. Отстраняется и смотрит взглядом, абсолютно ничего, кажется, не выражающем в испуг глаз напротив, а потом резко, почти молниеносно быстро, притягивает ближе к себе.       И душно. И так страшно становится, когда смерть тебя в еще теплые губы целует, оставляя сладкий след гниения. Его же смерть прижимается нежно и в плоть бескровных лепестков белоснежными клыками впивается. Ухмыляется. Как же вкусно.       Он чувствует внутри своего рта что-то чужое или что-то своё. Это что-то стекает вниз, заполняет глотку и пищевод. Это жуткая, горячая черная скверна. Она заливает нос, глаза и уши, пробирается в дыхательные пути и ее зловоние впитывается в поры; она оседает комками мазута на дне желудка, оставляет кровоточащие язвы. Глаза его закатываются — воздуха совсем не хватает, он и сам вдохнуть не пытается. Тяжело обмякает. И когда кажется, что вот-вот уже конец близится, отстраняется от лица Птица, смотрит так вкрадчиво, молчаливо держит в клетке собственных рук.       Пока Сережа в себя приходит, расфокусированным взглядом по стенам ведёт, где из каждого темного угла за ним следят мертвые чужие глаза, черные пластины птичьих когтей под тонкую ткань одежды пробираются, впиваются в плоть. Сжимаются, подрагивают, собирая в ладонях живую кровь. Пара резких движений, и вот уже куски разорванных вещей летят в разные стороны. Хищник на свою добычу накинулся.       Разумовского трясет, сам не знает куда смотреть, куда бежать. Вновь напуганный взгляд по лицу напротив скользит. Чувствует, словно постарел разом на тысячи лет, выдыхает рвано, не запомнив, когда вдыхал. Страшно. Так страшно. Остатки маски уверенности треснули окончательно и разбились, обнажая сочащееся детской наивностью лицо. В его больших глазах виднелись только вопросы, которые невинное дитя могло задать своей матери, от которой оно не ожидало ничего, кроме ласки и тепла, но вместо нежного прикосновения получившее лишь горящую пламенем пощечину по упругой щеке.

«Почему?»

«Я был плохим?»

«Я сделал что-то не так?»

«Ты меня больше не любишь?»

      Не сделал. Просто правда не любит. Совсем-совсем? Никогда не любил. Неужели вообще никогда? Только смотрел на него, как на привязавшегося щенка, тычущегося мокрым носом тебе в ботинок, отпихнуть которого подошвой жалко. Может интерес был, может скука столь долгая, что уже и не высчитать. Держит сейчас в руках своих, которыми так больше не назвать да смеётся: не убежит больше никуда, здесь, с ним навсегда останется. И рядом никого больше не будет, чтобы отобрать. Уж он то позаботится.       Боль чувствуется сразу везде и нигде одновременно. В подобии его души и горячем теле. В багровых росчерах, быстро наполняющихся жидкостью, прочерченных на бедрах, когда Птица срывает последнее, что хоть как-то прикрывало его. Тычется носом в уже разодранную шею, вдыхая солоноватый запах железа, наслаждается.       Вокруг пустота, помноженная на вечность. И мир вокруг разрушается, когда сама сущность его безумия заполняет его снизу. Удивительно нежно так, медленно, словно боясь поранить уже изуродованное тело. Мягко двигается, толчком входит окончательно, прижимая острые лопатки к полу. Чуть отстраняется и вновь вдавливает себя в Сергея. Внутри запузырилась, забурлила вина, от того, что сам сделать ничего с этим не пытается, все же быстро пропадающая в гамме ощущений.       Его инфернально-хтоническое тело подрагивает мраком, растворяется в окружающем пространстве. Уже и не разобрать совсем, не отличить, где руки и ноги, сотни янтарных глаз путаются в смоляных перьях. Гений сходит с ума, не ощущая реальности, сжимает руками крылья, почти ломая птичий скелет, вырывая каркас из спины. Изъязвленная душа кричит совсем не загнанно, на верхней ноте, стирает спину. Чувствует, как его одним движением поднимают, сажая сверху, чувствует заполненность, ощущает блаженство — теперь нет больше той высасывающей внутренности пустоты. С уголка приоткрытого рта стакает слюна. В зрачках напротив — первородное желание изуверствовать.       Он смотрит вперёд: редкие пылинки в тяжелеющем свете медленно проплывают в пространстве бесконечной комнаты, окутанные божественным сиянием. Но тут нет ничего божественного, ангелы не обращают на них своих плачущих взоров. Тут обиталище демонов, черной струящейся тьмы и другой нечести, разрывающей почти тощее тело. Он и сам нечестив, ведь невинность — не их прерогатива. Они — комок бледных рук и жестких перьев, прорывающих тонкую кожу до кровавых ошметков, спутанный огонь волос и такое же пламя радужек под подрагивающими веками. Порванная одежда и загнанное дыхание. На двоих. На одного. Они вместе. Они и есть она. Одна целая, сочащаяся болью скверна.       Последние движения и все вокруг взрывается белым светом, не увидеть ничего, не услышать. Он ломается, крошится в мелкую мозаику: не собрать, не восстановить больше. Рассыпается в песок золотой, острый в чужих горячих руках, растирается в пыль. Пропадает.       Погрызенные ногти медленно-медленно царапают пол. Холод ночи волнами укрывает босые ноги — он прижимает колени ближе к животу. Фарфоровые конечности совсем окоченели.       Мелкая дрожь пробегает от острых плечей до кончиков пальцев. Звуки вновь заполняют ушную раковину, продвигаясь дальше в мозг.

Он открывает золотые глаза.