Lost At Sea

За окном слышался шелест листвы, приковывая все внимание, солнце попадало в комнату через открытые настежь жалюзи. Была прекрасная погода, весна. Цвела сакура и хотелось находиться на улице практически все свое свободное время, что, собственно, и происходило временами. Точнее, не покидать улицу было принудительным ритуалом. Голубые глаза изучали потолок, распластавшиеся по нему узоры в виде теней от листьев. Они внимательно изучали каждую деталь, пытались рассмотреть каждый листик в нечеткой и блеклой тени, отвлекаясь от происходящего. Кусая губы, Инуи ощущал легкое покалывание в районе шрама, словно снова ощущал жар и боль того дня. Фантомные боли уже, честно говоря, в край ему надоели… Как и все происходящее. Туфли аккуратно снимают с его ног, тут же неаккуратно и резко отбрасывая в сторону. Все еще плавая в собственных мыслях, Инуи не обращает внимания, не ощущает прикосновений к своему лицу, к ожогу — тем более, к ожогу, ведь кожа там была совершенно мертва. Но он замечательно почувствовал, как чужие губы накрывают его собственные, пытаются утащить в поцелуй. Он не пытается реагировать, оставаясь простым наблюдателем. Хотя, вроде как, планировалось, что он будет непосредственным участником… Плевать. Руки заводят над головой, перепетая пальцы между собой. Слышится голос чуть правее, но не было желания повернуть голову, посмотреть, послушать. Хотелось наоборот закрыть глаза или же оказаться где-нибудь в совершенно другом месте. — Ты же этого хотел, не так ли? — неожиданно громкий шепот в самое ухо заставляет вздрогнуть и покрыться мурашками. Инуи сглатывает и продолжает сверлить взглядом потолок. — Столько стараний… Для этого ты старался, Инуи? Дышать становится чуть тяжелей. Инуи все-таки закрывает глаза, но его скулы тут же сжимают, слегка потряхивают, как бы крича, требуя посмотреть. Ему приходится сделать это, почувствовать больной укол в районе груди и ощутить себя самым жалким существом на этой планете. Коконой был очень красив в ярких солнечных лучах, с растрепанными волосами, с бесконечным количеством скорби и боли в глазах. Он всегда был так прекрасен… Но не внутри, как оказалось. — Пытаешься отрастить волосы, как у нее, носишь туфли, которые когда-то хотела она… Даже задницей виляешь, как девчонка. — грустно усмехнувшись, Коконой отпускает одну руку Инуи, ведет кончиками пальцев по его шее, груди. Он уже успел снять с него рубашки и туфли. — Из кожи вон лезешь, лишь бы я не расстраивался, лишь бы суметь мне понравиться. Тебе самому не противно? Инуи вытягивает свободную руку вперед, проводя по щеке Коконойя, убирая мешающую прядь ему за ухо и улыбаясь уголком губ. В душе было необъяснимое спокойствие. Он не понимал, что это значило, ведь ситуация должна вызывать тревогу, волнение. Но было как-то плевать на бредни Коконойя. — Раз так… То у меня получилось, не так ли? — усмехается он и проводит рукой по обнаженному прессу Коконойя, как бы подтверждая свои слова, ведь тот удобно устроился на его бедрах, разглядывал его изуродованное тело и не мог оторваться, пытаясь прикрыться колкостями. Словно пропустив обидную фразу мимо ушей, Коконой наклоняется, накрывая губы Инуи поцелуем. Он вкладывает в свои действия все нежность, что имелась у него внутри, все свои чувства. Его рука аккуратно скользит по чужому телу, обводит эрогенные точки, заставляя Инуи тяжело дышать, и, в конечном итоге, опускается на ширинку фирменных штанов. В этот же момент Инуи сводит ноги и накрывает ладонью лицо. — Прекрати. — требует он и слегка дергает ногой, по которой скользила ладонь, оглаживая и то поднимаясь к колену, то опускаясь вовсе. — Блять, Коко. В этот момент Инуи чувствует, как его уносить течением в ту сторону, в которую он не хотел направляться. Он умеет плавать, но начинается настоящий шторм, вода попадает в легкие одновременно с тем, как Коконой вновь прикасается к его губам, проводит по ним языком, жарко выдыхая. Тело сводит, придавливая к самому дну. И Инуи уже не в силах вздохнуть, двинуться. Распахнув голубые — чистые, как небо, — глаза, он может лишь смотреть перед собой, видя затянутые пеленой темные и расширенные зрачки Коконойя. У него нет сил пошевелиться, когда дрожащие руки стягивают с него форменные штаны, поцелуи переходят на шею. В них столько нежности, аккуратности… Но к горлу подступал ком, а тело отказывалось шевелиться, обмякнув в этих жестких и мазолистых руках. — Коко… — еле слышно шепчет Инуи, чувствуя, как кончики пальцев дрожат. Сердце бешено стучит, ударяя в грудную клетку. — Пожалуйста… — Успокойся. — тихо произносит Коконой, опуская руку на промежность Инуи, который не имеет сил свести колени. — Все хорошо. Перед глазами плывет, опускается настоящая тьма. Слышится бесконечный шепот, чувствуются поцелуи. Инуи находит силы лишь сжать темные волосы и попытаться отстранить, откинуть от себя. Но все попытки были тщетны. Коконой не прекращал ласкать его тело, с каждым движением, поцелуем заходя все дальше и дальше. Его дыхание сбивалось, мысли становились все более спутанными и неясными, затуманенными. В какой-то момент Инуи теряет нить происходящего, не понимает, как с губ начинают срываться до этой поры неизвестные звуки. Все тело охватывает жар, а тени листьев на потолке уже не кажутся такими красивыми, не хотелось больше покидать комнату и увидеть цветущую сакуру. Инуи прикусывает внутреннюю сторону ладони, чтобы заглушить самого себя, пытаться не издавать ни единого звука. Но Коконой, словно на зло, делал все для того, чтобы это оказалось невозможным. Темная макушка отчетливо виднелась между бедер Инуи, покрытых ожогами. Из всех сил он пытался закрыть глаза, но у него не получалось даже нормально дышать. Он смог лишь свести ноги, когда было уже слишком поздно, когда с губ сорвался непростительный стон. Пальцы, словно на автомате, словно это уже происходило, зарылись в темные волосы, сжимая эту непослушную копну, пока сам Инуи не мог отключить сознание, чтобы позже не вспомнить происходящее. Были силы лишь не выпускать эти проклятые темные волосы из хватки. — Коко… — в очередной раз шепчет Инуи, задыхаясь, чувствуя, как легкие полностью поглотила вода. Спина прогибается, не желая касаться дна. Инуи слышит влажные и пошлые звуки, чувствует охвативший тело жар и стыд. Губы дрожат, но он не может ничего сделать. Тело действует не по его воле, что вызывает небывалую ненависть. Они тонут в своем прошлом, в этом незакрытом гештальте. Ничто не было под контролем с того момента, как на лице Инуи появился этот проклятый ожог. Эта пытка, кажется, длиться вечность. Инуи может лишь слышать себя со стороны, ощущать губы Коконойя… Он не хочет чувствовать, слышать. Ему хочется провалиться сквозь пол и разбить голову до сотрясения, чтобы память отшибло к чертям собачим. К сожалению, здание не может рухнуть по одному его желанию. Все резко прерывается, когда Инуи издает донельзя громкий звук, после чего он может слышать лишь тишину. Тяжело дыша, он не желает приходиться в себя, но сквозь эту пелену он чувствует, как Коконой возвращает его одежду на подобающее ей место, как наклоняется и оставляет поцелуй на губах. Не понимая, что делает, Инуи отвечает на этот поцелуй, тут же ощущая солоноватый вкус. — Разревелся? — усмехается Коконой и проводит пальцем по щеке Инуи, который лишь сейчас понимает, что это была соль от слез. Слава Богу, что это она… — Само вышло. — пожимает плечами Инуи и вытирает выступившие слезинки, натягивая на лицо маску. Он окидывает взглядом совершенно спокойного Коконойя. — Я был максимально нежен. — шепчет Коконой в его губы и проводит по верхней языком. — Так что вряд ли ты разревелся от боли. — А если бы ты думал обо мне? — надавливает на больное Инуи и проводит пальцами по щеке Коконойя, тут же впавшего в ступор. На улице послышалось пение птиц, вечерело. Скоро должно было состояться собрание «Черных Драконов», которое не могло начаться без Коконойя и добытых им денег. На душе уже не было и следа от спокойствия. — Вечером узнаешь. Резко поднявшись, Коконой натягивает формы, пытается привести в порядок волосы, выглядеть с иголочки. Он должен был подобать своему командиру, быть его главной гордостью. Ему хотелось достичь огромных высот, в конце концов. Тем более, они его и ждали. — Коко, — зовет Инуи, сидя на краю кровати и чувствуя, как глаза теряют прежний небесный блеск. Коконой оборачивается, вскидывая бровь. — я не Акане. Кажется, послышался громкий звон, словно что-то донельзя хрупкое уронили на твердую поверхность. Инуи делает глубокий вдох перед тем, как Коконой ухмыляется уголком губ. — Поэтому ты узнаешь все вечером, Инуи. Хлопок дверью служит волной, закрывающей Инуи с головой и заставившей его задохнуться окончательно.