keeps me breathin' right

В последнее время это случалось намного чаще. Он не знал, что это такое — он думал, что хорошо справляется; просыпался каждое утро в одно и то же время, ложился спать не слишком поздно, питался хорошо, правильно и достаточно, и такое положение дел было не всегда. Всё было хуже: Чифую было жаль его, он предлагал ему свою помощь и понимание, от которых он пытался отказаться с каждым сделанным шагом. Было ещё хуже: до сих пор он, периодически, ночью метался и ворочался, не мог оставаться неподвижным, и находил себя, пристально смотрящего на Чифую в течение всей ночи, выглядя, как фрик, и думая, где бы он был сейчас, если бы я не— или где бы они были, если бы я не— и это всегда было «он» или «они», о чём он думал, и никогда «мы». Он думал, может, это связано с новостями. Чифую всегда следил, чтобы громкость была минимальной, а телевизор был включен только на короткое время, но он всё ещё мог слышать, всё ещё мог видеть снимки высветленной головы и репортёров, говорящие о счёте жертв и статистике преступлений, и его мысли становились ещё более запутанными, и внезапно он думал не только о Чифую и себе, но и о Майки и себе; о том, насколько близки они были и просто забыли друг о друге, и где все могли бы быть, если бы он не сделал то, что сделал — иногда он всё ещё мог видеть кровь на своих руках, когда его голова кружилась и он пропускал приём своих лекарств. Чифую пристально смотрел, как он моет руки, как его пальцы тряслись, дрожали, как его глаза были слишком широко распахнуты, и он видел, как Чифую разглядывал его баночку с таблетками, и разве это не уморительно, что он подмечал даже это, что Казутора не мог даже это сделать нормально, что он— — Эй, — он услышал, как рядом с ним Чифую мягко сказал. — Ты сможешь сегодня выйти на работу? — Да, — ответил он, огрызнувшись, моментально. — Конечно, я смогу. Он закончил мыть руки, грубо вытер их об джинсы. — Я одет, не так ли? Я собран, — выплюнул он, и повернулся вокруг себя, чтобы выйти из ванной, и врезался в Чифую плечом, ногой задев ванный шкафчик, перевернув его, и все продукты упали на пол. — Блять! — закричал он, и неожиданно в уголках его глаз появились слёзы. — Блять! Какого хуя, я, я не, я клянусь, я не хотел– мне жаль, окей, я не хотел– Он отдаленно отметил, что стоит на коленях, теперь стараясь положить все баночки на их место, когда почувствовал ладонь на своей голове, пальцы, перебирающие его волосы, и Чифую, стоящего на коленях рядом с ним, шикающего на него, смотрящего на него. В его груди было очень больно. — Щ-щ-щ, щ-щ-щ, — он слышал, как сказал Чифую, и почти не мог посмотреть на него. — Это нормально. Всё в порядке. Казутора. Посмотри на меня. Он глянул на него сквозь слёзы. Пиздецки жалкий, он не плакал так, даже когда был ребёнком, когда с ним, очевидно, обращались намного хуже — и его бестолковый отец был прав, в конце концов, не так ли — именно это Чифую должен был сделать — ударить его по лицу и рассказать, что за хуйнёй он являлся, вместо того, чтобы смотреть на него такими глазами — терпеливыми, спокойными и уверенными, как его сжатые челюсти и хватка на плече Казуторы. — Останься сегодня дома, — сказал ему Чифую, двигая ладонь на его лицо, большим пальцем поглаживая щёку, лаская его родинку, собирая его непотёкшие слёзы в уголках глаз. — Не волнуйся насчёт этого. Я соберу их позже. Я знаю, что ты не спал. Возьми отгул и отдохни, мхм? Он едва ли мог ответить сквозь вздохи, которые, казалось, бились об его грудь. Он кивнул с рукой Чифую на щеке, тыкаясь в ладонь носом. — Ты– ты будешь в порядке? — он заставил себя сказать, задыхаясь от слов. Чифую засмеялся, громко; его глаза были яркими и дразнящимися. Его смех был тем, что Казуторе было необходимо — он осознал, — чтобы тяжесть в груди пропала, делая ситуацию менее трудной. Он любил видеть Чифую счастливым. Он не хотел заставлять его волноваться. Он заставлял его волноваться и страдать достаточно за его жизнь. — Казутора. Вчера ты практически склевал ту пожилую леди. Я думаю, я буду в порядке. Тебе нужно отдохнуть, — сказал он, улыбаясь, — но я буду скучать. И коты тоже будут. Но тебе нужно поспать. Он заставил себя выдавить улыбку для Чифую в ответ. Он был прав, Казутора вёл себя не лучшим образом — периодически, покупатели его очень раздражали. Он не хотел оставаться один, он бы лучше остался с Чифую и котами, и чувствовал их мягкую шерсть кожей, и смотрел в их понимающие глаза, но — была пятница, и магазин закрывался раньше, а затем следовали выходные, и Чифую был бы рядом с ним, и тогда Казутора смог бы извиниться. — Хорошо, — пробормотал он. — Ты прав. — Как и всегда, — ответил Чифую, подмигивая, поднимаясь с пола в ванной. — Мне нужно идти. Позвони, если тебе что-то понадобится, — добавил он твёрдым голосом, и Казутора почувствовал, как сердце застучало в горле, зная, что это не предложение, а приказ. Что он позвонит, если ему что-либо будет нужно, что он сделает так, как Чифую попросил. — В холодильнике осталась еда, поэтому поешь немного. А затем возвращайся обратно в кровать. — Хорошо, — повторил он, вытирая глаза тыльной стороной ладони, чувствуя себя немного спокойнее, когда Чифую улыбнулся ему и провёл пальцами сквозь его волосы ещё один раз. — Отлично, — сказал он, — позаботься о себе, пока меня нет, ладно? Я скоро вернусь, — и затем он ушёл. Квартира ощущалась пустой без него, но теперь у Казуторы был план; он не хотел разочаровывать Чифую ещё больше. Он закончил поднимать баночки с пола в ванной, конечно же, поставил их обратно на своё место, вымыл пол, а затем и весь дом, увлёкшись, как и обычно, но затем он услышал, в своей голове, позаботься о себе, пока меня нет, ладно?, и поэтому он сел за стол на кухне, в одиночестве, и доел остатки еды из холодильника, медленно пережёвывая, медленно кусая, — а затем распустил волосы, разделся и направился к кровати. Его веки ощущались тяжёлыми из-за бессонной ночи и утренних слёз, и его лицо покраснело из-за стыда, вспоминая всё это, и он захотел никогда не вставать с постели, спрятать лицо в волосах и заснуть навсегда. Он тяжело вздохнул и выдохнул. Всё будет в порядке. Ему просто нужно поспать — и почувствовать Чифую позади себя, когда тот вернётся домой с работы.

—

Он проснулся, когда Чифую нырнул в кровать, и повернулся, чтобы посмотреть на него, потирая глаза. — Ты вернулся, — пробормотал он, поворачиваясь, чтобы поцеловаться. — Конечно, — выдохнул Чифую в его губы. — Засыпай. Впереди выходные, мы можем отоспаться. Он кивнул в его шею, закидывая ногу на ноги Чифую, обхватывая руками его талию. Он снова заснул с пальцами Чифую, поглаживающими его спину, и его успокаивающим запахом.

—

В субботу он просыпался медленно, чувствуя себя слегка дезориентированным, словно он проспал слишком много; веки вновь ощущались тяжёлыми. Он чувствовал — тепло, даже несмотря на то, что одеяло было скоманно под ногами, — вероятно, Чифую его туда столкнул, как обычно, и его подушка ощущалась мокрой, от — слюны, он осознал, когда почувствовал что-то в своём рту, сонно это что-то посасывая, чувствуя тяжесть, но комфортную и безопасную тяжесть. Его мозгу понадобилось немного времени, чтобы собрать всё воедино, чтобы осознать тело Чифую позади своего, удерживающего его, в другой позе, нежели в той, в которой они засыпали — одна нога Чифую была закинута на обе его собственных, прижимая его к кровати, его рука была вокруг его талии, спокойно обхватывая член Казуторы, а другая рука была под его головой, с тремя пальцами во рту Казуторы. Он почувствовал, как краснеет, и выдавил из себя искаженный звук вокруг пальцев Чифую, шевелясь под его рукой, желая растянуть себя, и поцеловать Чифую, и извиниться за вчерашнее, и— — Доброе утро, — сказал Чифую позади него, шевеля губами на его шее. — Не двигайся, окей? — его голос был твёрдым, каким становился иногда. Казутора отчаянно хотел кивнуть, но ещё он хотел — удовлетворить его. Быть умницей. — Эта неделя была трудной, мхх? Поэтому я хочу, чтобы ты был неподвижным. Спокойным. Окей? Он громко застонал в согласии, потому что ему не было сказано быть тихим. Он также начал затвердевать в ладони Чифую, чувствуя, как кровь направилась к его члену, когда пальцы Чифую начали медленно двигаться, толкаясь в его рот, и он начал посасывать их, не думая, делая их мокрыми. — Я знаю, что ты поспал ночью, — сказал Чифую, облизывая его шею. — Это отлично. Но ты был очень суетливым. Даже сейчас я чувствую, что ты хочешь пошевелиться. Поэтому мы останемся в таком положении слегка подольше, и ты не будешь двигаться, и твой член не будет твёрдым. Этих слов было достаточно, чтобы его член дёрнулся. Чифую предупреждающе его сжал. Когда они начали спать вместе, Казутора не ожидал такого от Чифую — помня его, как слишком уверенного ребёнка, который притворялся жёстким, но легко становился взбудораженным, легко раздражаемым. Он вырос, изменился. Получил на это возможность. — Будь умницей, — Чифую снова сказал, будто мог читать его мысли, и Казутора задрожал. Он мог быть умницей. Он мог. Легче было думать об этом, чем сделать. Его тело, мысли — всегда предавали его. Он просто хотел, просто хотел быть хорошим, но он ненавидел быть неподвижным, чувствуя себя в ловушке — Чифую не заставлял его чувствовать себя пойманным, но порой он чувствовал, как будто в его костях, глубоко, что-то болело, как будто он заслуживал находиться в клетке и ни в чём больше, и если он не пойман, то он должен двигаться, потому что кто захочет иметь его таким, каким он был сейчас. Он чувствовал, как начал потеть, ёрзая на кровати; пальцы Чифую крепко сжались на его члене и яицах, прижимаясь. Он застонал вокруг пальцев Чифую, всё ещё трахающих его в рот, его собственная ладонь сжимала простыни. Он знал, что это был вызов. Как Чифую сказал, только я держу тебя здесь. Ты хочешь этого? Ты принимаешь это для себя? Раньше он намного легче принимал то, о чём думал, чего хотел. Его нога слегка дёрнулась. Он хотел двинуть ею, слегка приподнять, и застонал, когда ладонь Чифую сжалась на его члене с достаточной силой, чтобы причинить боль. — Ты правда хочешь двинуться? — спросил он, прижимаясь своей эрекцией. Нет, он не хотел двигаться. Он не мог помотать головой, поэтому он удержался от того, чтобы пошевелить ногами, и открыл рот шире, позволяя пальцам Чифуи скользнуть глубже. Может, он снова скажет ему, что Казутора делает всё хорошо. — Ещё немного, хорошо? — услышал он, как Чифую сказал. — Затем ты можешь мне отсосать. Он высоко, гортанно и отчаянно заскулил, чувствуя, как рука Чифую сжалась плотнее вокруг его талии. — Постарайся не думать, — прошептал Чифую в его волосы. — Просто думай обо мне, — добавил он, и начал толкаться пальцами в рот Казуторы с большей силой, заставляя его истекать слюной вокруг них. Внутрь, наружу. Темп был медленным, предсказуемым. Он почувствовал, как его веки начали прикрываться, позволил рту открыться шире и языку высунуться наружу. Постарайся не думать, сказал Чифую, поэтому он думал только о его пальцах в своём рту, как они двигаются внутрь и наружу, мокрые от слюны, внутрь, наружу, снова и снова, скользя по его языку. Он полностью перестал шевелиться. Он мог заснуть вот так, он осознал, оставаясь неподвижным. Тело Чифую было тёплым позади него. Внутрь, наружу. Эрекция Чифую прижималась к нему, но его собственный член был забыт, исключая несколько вздрагиваний в руке Чифую. Он закрыл глаза, и на подушке блестела слюна, когда Чифую отпустил его член и вытащил пальцы из его рта, начиная гладить его живот и убирая волосы от лица; пальцы были влажными, липкими. — Хороший мальчик, — прошептал Чифую, поворачивая его, целуя. Казутора захныкал в его рот, всё ещё с закрытыми глазами. Он чувствовал себя спокойным, вялым — он чувствовал себя хорошо. Он позволил Чифую вылизать свой рот, обхватывая ладонями его затылок. — Хочешь– хочешь мне отсосать? — спросил Чифую напротив его губ, со сбитым дыханием, слегка покрасневший. Казутора любил его противоречивость — любил, что он твёрдый, но нежный, что Чифую мог заставить его чувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы позволить ему держать его член в одной руке, доверяя настолько, чтобы позволить сделать себе больно, но не разрушая его — прогибая, но не ломая. — Пожалуйста, — застонал он, толкаясь к эрекции Чифую, и Чифую убрал с его шеи волосы, чтобы покрыть её поцелуями, чтобы провести языком по его татуировке. — Тебе следует собрать волосы, — сказал Чифую, отпрянув, поглаживая его щёки. — Ты знаешь, как обычно случается. И я ещё хочу видеть твои красивые глаза. Он задрожал от этих слов, снимая резинку с запястья, подчиняясь. Красивые глаза. Он знал, что его глаза такими не были — он знал, каким он был. Он знал, что выглядел безумным, чокнутым — помешанным, в лучшем случае, ему это говорили много раз за эти года. Но Чифую только погладил его щёку и родинку, когда он убрал волосы с лица, прежде чем поцеловать его и сказать, прекрасный. — Давай, — сказал Чифую, кладя руку на заднюю часть его шеи, наклоняя голову вниз. Казутора почувствовал, как его рот наполнился слюной, когда он посмотрел на покрасневший стояк Чифую. — Только твой рот. Казутора задрожал, кладя ладони на колени Чифую. Он был хорош в этом, он знал, воспоминания не всегда были приятными, но он любил делать это для Чифую — и был награждён вздохом, когда он взял головку между своих губ, жадно всасывая. — Боже, — сказал Чифую, смотря вниз, на него, с расширенными зрачками. — Блять. Иногда Казутора задумывался, кого Чифую представляет, когда он делает это. Когда он не просит завязать волосы, когда они стоят, и единственная вещь, которую Чифую видит — это его макушка. Он покачал головой вперёд и назад, чувствуя тяжесть Чифую в своём рту. Он мог представлять кого захочет. — Ты выглядишь так прекрасно, — сказал Чифую, вздыхая, над ним. — Я знаю, что ты можешь принять всю длину. Ты такой умница. Сделай это, давай, блять–, — его слова закончились стоном, когда Казутора расслабил горло, заглатывая весь член Чифую. — Блять, ты такой молодец, такой хороший, — он услышал, как Чифую лепетал, его пальцы потирали мочку его уха, заставляя серёжку звенеть, заставляя его сердце упасть вниз, его глаза стали влажными. Затем его ладонь упала на макушку Казуторы и толкнула её вперёд, вжимая его нос в живот, удерживая его так на несколько секунд, после отпуская. Член Чифую был скользким от излишков слюны. Казутора вернулся к посасыванию головки, быстро делая вдох, но не желая полностью отстраняться. — Блять, — сказал Чифую, — тебе даже не нужно переводить дыхание? Блять, Казутора, так хорошо, так хорошо, хочешь сделать это снова? Пожалуйста, для меня? — его глаза сияли, губы были покусанными, красными. Если бы это было его работой, подумал Казутора, у него бы больше не случалось эпизодов. Он почувствовал, как загорелся гордостью, что он может сделать это, для Чифую, доставить ему удовольствие, — что он может быть умницей, для него. Он снова наклонился, полностью заглатывая член Чифую, пропуская его в горло, снова, снова и снова. — Хочу оставить тебя вот так, — Чифую застонал, громко, его пальцы ласкали челюсть Казуторы, а член затвердел ещё больше в его рту. — Посмотри на меня. Боже, твои глаза. Мы должны делать это каждое утро, мхм? Может, тогда ты всегда будешь– ох, ты всегда будешь– Он потерялся, снова застонал, Казутора хотел, чтобы он продолжил свою фразу, хотел знать, но он любил делать так, чтобы Чифую становился бессвязным, потерявшимся, внутри него всё горело от желания каждый раз, как головка члена Чифую проникала в его горло, словно она должна была быть там. Он продолжил заглатывать, его голова кружилась; он снова посмотрел на Чифую, и тот посмотрел вниз, на него, двинул челюстью и закончил фразу глубоким голосом: — Ты бы всегда был– спокойным, если бы постоянно держал мой член во рту, да? Нужно держать тебя так всегда, отсасывающим мне, блять, моя умница, — он застонал, а затем кончил, горячо, в рот Казуторы, с дрожащими бёдрами. Он проглотил, голова кружилась, член Чифую дёрнулся в его рту в послеоргазменной неге. Он позволил Казуторе убрать голову, его член выскользнул из его рта; он тяжело дышал, со слюной и спермой на губах. — Это было хорошо, ты прекрасен, — сказал Чифую, его глаза были прикрыты, — так хорошо. Хочешь кончить? Он всхлипнул на этих словах, от мысли об оргазме, внезапно осознавая свой стояк, и пальцы Чифую вернулись к поглаживанию его мочки уха, играясь с серёжкой. — Ты можешь потереться о моё бедро, ты же можешь, да? — сказал Чифую, притягивая Казутору к себе, вставляя ногу между его бёдрами, колено толкнулось в его яица, тяжело, глаза были огромными и надеющимися, тёмные мокрые волосы прилипли к его лбу — Чифую мог сделать что угодно, если Казутора его об этом попросит. Его бёдра начали толкаться, маленькими, резкими движениями — он чувствовал, как его лицо горит, краснея от унижения, но его член тёк и дёргался, как проезжался по коже Чифую, и это ощущалось — так хорошо, и он мог быть умницей, для Чифую, мог заставить себя кончить вот так, потому что он спросил, он спросил, ты же можешь?, и он мог, для него. — Вот так, — сказал Чифую на выдохе, лаская его лицо. — Хорошо. Так хорошо. Он кончил смущающе быстро, на бедро Чифую, упав в оргазм; всё его тело разбилось, трясясь, дрожа, когда он услышал, как Чифую называет его умницей в последний раз. Его глаза намокли от этой интенсивности, его серёжка звенела с каждым вдрагиванием, рука Чифую гладила его лицо. — Вчера ты убрал весь дом, — сказал Чифую, гладя его, пока он дрожал. — Спасибо. Это было очень приятно. Хочешь убрать ещё и это? — спросил он, заставляя Казутору покрыться мурашками. — Да, да, — он поднялся, Боже, его голос звучал сломанным, и он начал слизывать свою сперму с кожи Чифую, тёплой и нежной под его языком, соски ощущались вставшими и чувствительными напротив волос на ноге Чифую. — Могу ли я–, — начал он, и в то же время Чифую сказал: «Иди сюда», — и обхватил тело Казуторы руками и ногами, и они сплелись вместе, близко. Мозг Казуторы ощущался статичным белым шумом — только вкус спермы во рту и ощущение Чифую, гладящего его кожу. — Стало лучше? — спросил его Чифую, но он не хотел разговаривать. Он кивнул, тыкаясь носом в его шею, и услышал, как Чифую ярко засмеялся. — В какой-то момент нам будет необходимо встать с кровати, — сказал Чифую, звуча тоскующе, больше как подросток, которым он был, и как мужчина, которым он являлся сейчас, тоже, — периодически ленивым, но всегда готовым встать, готовым помочь. — Не могу заниматься готовкой сегодня. Можем взять еду на вынос. Он всё ещё гладил его ухо, серёжку. Она тянула за его мочку, и было слегка больно, но всё было в порядке. Он никогда не сможет забыть, как и Чифую, — но было здорово, иногда, всё отпускать и позволять Чифую заботиться о нём, закрыть глаза, выдохнуть и подумать, я могу иметь это, а затем открыть их снова и увидеть, как Чифую улыбается ему, и даже если он иногда думал, что Чифую хочет его видеть рядом только как последнюю связь, последнее воспоминание между ним и Кёске, то всё всё равно было в порядке. Он позволит Чифую иметь всё, что он захочет, он подумал, и только хмыкнул, когда Чифую спросил, что он хочет съесть в обед. — Всё, что захочешь, — сказал он, и он имел ввиду «всё, что захочешь». Они не включили новости, как делали это обычно. Когда он закрывал глаза, он всё ещё видел затылок Майки, слышал название нового наркотика, который «Бонтен» завёз в город. Его шея зудела, и он провёл рукой по татуировке, почёсывая её, — но когда Чифую улыбнулся ему поверх их еды, он постарался выкинуть эту мысль из головы, и улыбнулся в ответ настолько широко, насколько смог. Он мог бы быть умницей, может, для него.