Апрельский марш

Утро началось, как обычно: звонок будильника, серые стёкла, слишком яркий свет энергосберегающих ламп. Олег вышел на кухню, не глядя, ткнул в кнопку чайника, не нарочно пнул Петра, оказавшуюся под ногой. Пётр обиделась, полезла в бутылку и сидела там до конца завтрака, кося круглым голубым глазом из-за потёков кетчупа. Выпив кофе и сжевав неизменную яичницу, Олег вытряхнул курицу из уютного укрытия, бросил бутылку в пакет с прочим мусором и отнес его к мусоропроводу. Пакет прогрохотал по железной шахте с визгом и скрежетом, будто уносил в Аид грешные души, но Олег остался равнодушным к адским стенаниям. Его знакомые души в Аид не спешили. Им было хорошо здесь, в квартире № 0 по Сыромятниковскому переулку. Номер квартира получила давно, по недоразумению, а менять его на нормальный жильцам показалось слишком хлопотным. Коммунальщикам тоже было всё равно — лишь бы платили за потреблённые свет, воду и тепло. Олег платил регулярно: не любил должать. А к неизбежным уточнениям насчёт номера квартиры он давно привык. Как и к тому, что его двушка оказалась коммуналкой. Впрочем, чего ещё ожидать от нуль-квартиры, думал он иногда во время утренних пробежек. Отсыревший старый парк молча соглашался с ним, как и Павел Константинович, флегматично трусивший сзади. Павел Константинович точно знал, что от судьбы ничего хорошего ждать не приходится. Он любил порассуждать об этом ранними зимними вечерами, сидя напротив пьющего горячий чай Олега и завистливо потирая глубокую странгуляционную борозду. В полутьме она была похожа на галстук-шнурок, модный во времена молодости Павла Константиновича и пользовавшийся некоторым спросом до сих пор, в отличие от его романов, которые так и не стали «драгоценными винами», на что прозаик втайне продолжал надеяться до сих пор и даже писал что-то призрачной ручкой в призрачной тетради. Олегу было жаль его, и он делал вид, что не замечает валяющихся по всей кухне голубоватых страниц, тем более что видны они были только ночью и при первом намёке на рассвет исчезали бесследно. Олег даже придумал как-то, под воздействием хитов «Manowar» и почти настоящего абсента, что эти густо исписанные страницы материализуются в ином мире, где толпы восторженных читателей с нетерпением ждут прихода ночи, чтоб прочесть продолжение любимого романа. Павел Константинович покосился на него с подозрением и презрительно удалился; но Олег заметил, что с тех пор страницы комкались гораздо аккуратнее. Вернувшись с пробежки, Олег прошёл в ванную, на ходу стягивая прилипшую к спине футболку, бросил её в стиральную машину и с опаской полез под душ. Тот обладал непредсказуемым характером и чутко, как эмпат, реагировал на все движения души соседей. Возникала ли у Каролинпалны из крайнего левого подъезда потребность замочить бельё в кипятке вследствие недоверия к силам прогресса; или дворник Гермоген заливал ледяной водой из-под крана тихую благость вчерашнего вечера — на всё душ Олега отзывался барометром, тут же меняя температуру и напор воды. Поэтому Олег давно привык мыться быстро и чутко, готовый в любую секунду выскочить из-под коварных струй. Но сегодня обошлось без сюрпризов. Олег с удовольствием промокнул мягкой тканью покрасневшую кожу и вышел в коридор в одном полотенце, вытирая им голову. Вероника по привычке истошно завизжала и закрыла лицо прозрачными призрачными ладонями. Олег не мог понять, почему она визжит, ведь в этой жизни Вероника была замужем и явно небезуспешно. При этом йогурты её не пугали. Оставив попытки понять женскую логику, Олег осторожно прошёл сквозь соседку и направился в спальню за свежей одеждой. Строго говоря, одинокому манагеру позволяется многое, но ходить по квартире голым было моветон и холодно. Олег оделся, расчесал подсохшие волосы, пошлепал по щекам холодящим гелем после бритья, но всё равно чувствовал себя, как король из андерсеновской сказки — немного неуютно. Он посмотрел в окно, за которым серое утро переходило в серый день, и вдруг понял, что не так: на подоконнике не было Апреля. Апрель, как следовало из имени, появился в апреле, уже после того, как Олег въехал в эту квартиру, чем существенно отличался от остальных обитателей «нулевки», бывших старожилами. Еще одной отличительной чертой Апреля была немногословность. За время своего пребывания у Олега он сказал примерно полдесятка слов: «Здравствуйте» и «Можно посидеть на вашем подоконнике?» С подоконника он слезал очень редко, обычно в дождь, и шёл на кухню, наблюдать, как Павел Константинович марает призрачные листы. Молчаливый Апрель не мешал Олегу и даже успокаивал своим тишайшим и неизменным присутствием. Но сейчас его не было. «Странно, — подумал Олег. — Очень странно». По дороге на работу он забыл о непонятном происшествии, сосредоточенно лавируя в толпе и с накопленным годами опытом выбирая в вагоне метро оптимально удобное стоячее место. Болото работы с удовольствием засосало его в десять ноль-ноль и выплюнуло обратно, пожеванного и полупереваренного, к семнадцати тридцати. Вечер был зеркальным отражением утра: Олег совершал привычные действия в обратном порядке не задумываясь, направляемый великим и ужасным богом разумного мира. Но нередко, стоя перед чёрным стеклом и от нечего делать пялясь в его глубину, он отводил глаза и начинал сосредоточенно разглядывать симпатичного парня в соседнем вагоне или забавную шляпку бабульки-дачницы. Олег никому не говорил об этом, даже Апрелю, но порой ему казалось, что если вовремя не отвести взгляд от вагонного окна, он увидит того, утреннего Олега, спешащего на работу в каком-то параллельном мире. Будучи, как он сам считал, агностиком и прагматиком, Олег тем не менее в существование непознанного не верил. Умом — понимал, и даже несколько гордился широтой взглядов, переходящей в высоту, с которой он смотрел на коллег, обсуждающих очередную чудо-таблетку, воскрешение из мертвых или предстоящее падение на Землю кометы Бабштейна. Офисные гипотезы о вещах, недоступных пониманию нобелевских лауреатов, заставляли Олега молча радоваться тому, что он сам не несёт подобной чуши. Но в глубине его души таилось ничем не подкрепленное знание, больше похожее на твёрдую веру, насчёт того, что просто так ничего на Землю не падает. Траектории комет рассчитываются, различные «чудесные исцеления» находят своё, зачастую крайне коммерческое объяснение, призраки — о них и говорить не стоило: умершие были столь же занудны, суетны и любопытны, как и живые. О возможности существования параллельных миров Олег читал, но в то, что туда можно заглянуть через стекло в вагоне метро, не верил ни на грош. Но взгляд всё же отводил. Дома царила пустая темнота, тонко пахнущая давно съеденной яичницей и накопившейся пылью. Требовалось затевать генеральную уборку, но Олегу было лень. «Жениться тебе надо», — говорила в таких случаях секретарша Валечка, выкатывая бюст, как трёхдюймовую пушку. Олег изобретательно отбрёхивался. Незамужний Валечкин бюст интересовал его меньше, чем те самые трёхдюймовки: пушки, по крайней мере, обладали историей, и время делало их ещё более интригующими, в отличие от бюстов. Олег щёлкнул выключателем, привычно зажмурился, напомнил себе о необходимости купить новый плафон взамен разбитого при переезде и прошёл в ванную. После потно-парфюмного метро здесь был просто рай земной. Олег с наслаждением принял душ, в очередной раз заставил Веронику уронить йогурт и направился в спальню за халатом. Войдя, он бросил быстрый взгляд на подоконник. Апреля не было. «Однако», — пробормотал Олег. — Павел Константиныч! — крикнул он, наливая на кухне чай. Прозаик материализовался из стены, сжимая в пальцах ручку. Очевидно, Олег оторвал его от творческих потуг. — Павел Константинович, — озабоченно спросил он, — вы Апреля не видели? И утром его не было, и сейчас. Странно как-то. — Так он… ушёл, — бледнея, сказал прозаик. — Как ушёл? — опешил Олег. — Куда? Совсем? Я думал, вы привязаны к месту, к квартире этой. — Кто привязан, а кто и не привязан, — выдал задумчивое Павел Константинович. Олег, как обычно, пропустил его многозначительную сентенцию мимо ушей. — Не попрощался даже, — сказал он с некоторой обидой. Апрель, конечно, был странный, но Олегу казалось, что он Апрелю нравится. Выходит, ошибался. — Да кто ж ему прощаться-то разрешит? — округлил глаза Павел Константинович. Глаза у него были рыбьи, хотя прозаик уверял, что при жизни имел прекрасные карие очи, перед которыми не могла устоять ни одна юная слушательница литературных курсов. Наверняка врал. — Когда тащат, не до прощаний. Услышав про «тащат», Олег стал слушать внимательнее. — Когда тащат, тут только ужас и страх смертный, — вещал прозаик дальше. — Хуже, чем в первый раз. Как-то, помню, и меня по ошибке загребли. Одной только дланью коснулись, но ощутил я и огнь геенны, и хлад девятого круга… -Павел Константинович, давайте без ямбов с хореями, — оборвал его Олег. — Кто кого тащит, куда тащит, зачем? Вы объяснить можете? По-простому? По-простому прозаик не мог. — Они! — провозгласил он театральным шёпотом. — Те, кто забирает души. Многогрешные души, сверх положенного загостившиеся на земле. — Так что, из вас любого утащить могут? — уточнил Олег, подавляя желание встряхнуть Павла Константиновича за грудки и тем направить фонтан красноречия в нужное русло. — Зачем любого? — удивился прозаик. — Нас-то тут есть чему держать. У Вероники мечта — производителям йогуртов отомстить, у меня, — он приосанился, — книга недописанная. Петра вот не знаю, что держит, я в куриной психологии не смыслю. Каждого что-то держит, но уж если отпустит — кончено, считай. Почуют, выползут, утащат к ледяным берегам Тацита… — Откуда? Откуда они выползают? — не выдержав, закричал Олег. Ему не нравилась мысль, что Апреля куда-то тащат против его воли. — Как их найти? — Да через шкаф, вестимо, — буднично сказал Павел Константинович. — Через шкаф? — Олег успокоился. Он и сам уже не понимал, чего так разволновался. Апрель, конечно, где-то болтался — может быть, и вправду ушёл, скучно же день за днем подоконник просиживать. А Павел Константинович просто слегка тронулся — творческая личность, мятущаяся натура с неустойчивой психикой. Опять же, летальный в анамнезе. Вот и тронулся. Вестимо. — Ты, если хочешь Апреля вернуть, поторопись, — услышал он. Прозаик говорил грустно, будто завидовал, что Апреля есть кому возвращать. — Шкаф будешь открывать — ни о чём не думай, помни только, любая дверца — дверь в неизведанное, открыть её — считай, открытие сделать. Прежде чем в шкаф лезть, верёвку возьми обязательно, чем длиннее, тем лучше. Хоть и нет там расстояния никакого, одна видимость. Но что наша жизнь, как не видимость? Олег не стал его дослушивать — пошёл проверять. Взялся за ручку шкафа, помедлил и решил всё же поискать верёвку. В квартире номер ноль никакие предосторожности не были лишними. В ящике под ванной обнаружил трос, которым когда-то, в единственном своём выезде на большую природу, приматывал лодку к багажнику. От верёвки и воспоминаний повеяло другим миром. Каждая открытая дверца — открытие, вспомнил Олег слова Павла Константиновича, шёпотом выругался, закрыл ящичек и снова пошёл в спальню. Зеркало отразило его во всей красе: в халате и с туристической верёвкой через плечо. Олег скривился, натянул джинсы, какую-то футболку и старые туфли, которые давно собирался выбросить, да руки не доходили. Встал перед гардеробом, длинно выдохнул и рванул дверцу на себя. На вешалках болтались рубашки и костюмы, и больше ничего в шкафу не таилось. Не сверкало голодными глазами, не клацало зубами и никого никуда не тащило. И Апрелем там и не пахло. — Ты не так, — негромко сказал голос за спиной. Олег оглянулся. Они все были здесь: и Павел Константинович с неизменной тетрадкой, и Вероника с таким же неизменным йогуртом, побледневшая до серости, и Пётр, любопытно смотревшая, склонив голову набок. — Ты дверцу прикрой, — снова сказал прозаик. Его советы не раздражали, как обычно, — может быть, потому, что Павел Константинович давал их спокойно и со знанием дела. — И запомни: это не твой шкаф. Это вообще не шкаф. Это дверь, выглядящая, как шкаф. Ну, давай. Олег снова рванул дверцу. Рубашки на «плечиках» закачались. — Да ну вас, — сказал Олег, не решаясь, однако, бросить верёвку. — Попробуй снова, — Павел Константинович был серьёзен, как школьный учитель. Вероника за его плечом сосредоточенно кивала в такт словам. — Не торопись. Надо проникнуться. И быть готовым. Олег зло взглянул на него. Речь писателя стала подозрительно напоминать учения всяческих «видевших свет» и «познавших истину». Олег обходил таких десятой дорогой: мутные люди, как улитки, оставляли на душе слизистый след от своих нескончаемых монологов. — Ну не знаю я, как тебе объяснить! — впал в профессиональное отчаяние Павел Константинович, прочитав по лицу Олега его мысли. — Ну не знаю! — Я как-то фильм смотрела, — меццо-сопрано выдала Вероника. — Там можно было через шкаф попасть в другую страну. Так здорово! — Я тоже смотрел, — грубовато сказал Олег, понимая, насколько глупо стоять перед гардеробом с верёвкой в руках и хлопать дверцами в ожидании перемен в мироустройстве. — Это сказка. — Совсем и нет… — нахмурилась Вероника, но Олег не слушал её. Ему почудилось, что в шкафу кто-то есть: большая кошка или птица. Моль не могла издавать такие звуки, да и не водилось её отродясь среди практичных синтетических рубашек. Он оглянулся на Павла Константиновича. Тот усиленно закивал, мол, давай. Осторожно, по сантиметру, Олег приоткрыл дверцу. Сначала ему показалось, что в шкафу просто темно, темно и пусто. Олег просунул внутрь руку. Ни рубашек, ни вешалок не было. Не было и задней стенки, одна только тёплая пустота. Через некоторое время в ней проступили чуть заметные светящиеся линии, будто на картине абстракциониста. Олег абстракционистов не понимал, хотя иногда восхищался: трудно было представить, как человеческий мозг может сотворить такой бред. Он помялся перед тем, как ступить внутрь. — А верёвку куда? — спросил он у прозаика. — К ручке привязать? — Нет, — тоже шёпотом отозвался тот. — С собой возьми. Бросишь ему, когда дойдёшь до края. — Как я тут край-то разгляжу? — панически зашептал Олег. — Я рук своих не вижу! — Увидишь, — пообещал Павел Константинович. — Край — его нельзя не заметить, мне рассказывали. Олег почесал висок. — А пойдёмте со мной, — предложил он. И добавил, когда все дружно отшатнулись: — Зря я вам, что ли, жилплощадь предоставляю? Вот обработаю квартиру святой водой — куда денетесь? — Угрозы и шантаж не есть метод разумного человека, — храбрясь, сказал Павел Константинович. Олегу и самому уже стало стыдно, и он быстро добавил: — Пожалуйста. Пойдём, а? Я один что-нибудь не то сделаю. А вы всё-таки в этом разбираетесь. Павел Константинович по мере возможности приосанился. — Лишней информации не бывает, — провозгласил он. — Я по крохам, по крупицам… — Значит, решено, — перебил его Олег. — Вы со мной. — И мы, — шепнула Вероника. — Мы с Петром тоже. Одним здесь страшно оставаться. А вдруг вы не вернётесь, а они выползут? Нет, мы с вами. — Хорошо, — быстро сказал Олег, пока его жильцы не передумали. В компании он почувствовал себя уверенней. И решительно ступил внутрь шкафа. Невидимая дорога под ногами была твердой, чуточку упругой, гладкой. Идти по ней было бы одно удовольствие, если бы не ощущение, что идёшь по пустоте. Светящиеся линии по бокам иногда сплетались во что-то знакомое: не то деревья, не то дома, сильно искажённые. Тихие звуки сливались, как в лесу, в общий ровный шум, из которого трудно было вычленить что-то одно. Олег тут же потерялся во времени: то казалось, что они идут больше часа, то — что вошли сюда пару минут назад. Пейзаж не менялся, и у Олега закружилась голова. — И сколько так идти? — свистящим шёпотом спросил он у Павла Константиновича. — Не знаю, — ответил тот. — Время здесь, если и есть, то неравномерное. Идти надо до края, это точно. Попробуй пожелать дойти быстрее. — Пожелать? И это поможет? — усомнился Олег. Вдалеке что-то неприятно клацнуло. — Не сомневайся, — зашипел на него Павел Константинович. — Здесь нельзя сомневаться. Очень сильная эмпатия. И телепатия, может, тоже. Просто пожелай как можно скорее увидеть край. У тебя получится. Нас же увидеть получилось. И в шкаф войти получилось. Действуй. — Ладно, — пожал плечами Олег и подумал: «Хочу на край. Хочу на край немедленно, как можно быстрее, прямо сейчас. Хочу увидеть край». Слово «край» уже переставало ему нравиться. От «края» веяло расстоянием и прощанием — именно так, пафосно и высокопарно, и Олег вовсе туда не хотел. Линии вокруг потемнели, будто в кафе выключили большие светильники, оставив одинокий бра над столиком засидевшегося посетителя. — Нам надо найти Апреля, — снова подала голос Вероника. Олег оглянулся. В полумраке бывшая домохозяйка выглядела утонченней и воздушней, будто и не травилась таким пошлым продуктом, как просроченный йогурт. — Апрель, — повторил он. — Да, Апрель. Он представил себе неизменный просвечивающий силуэт на подоконнике, а потом — таинственных «их», которые куда-то Апреля тащат. От его злости линии по обочинам вспыхнули, а где-то далеко впереди полыхнул золотом горизонт. — Край, — прокомментировал Павел Константинович. Они двинулись дальше в том же темпе, но теперь горизонт на глазах приближался. Золотое сияние во тьме пылало, но не слепило. Олег подумал, что всё может кончиться хорошо. Внезапно показавшийся край оказался слепленным из горящего золота обрывом среди черноты. Его очертания плыли и колыхались, неизменной была лишь тропка, алой ниткой спускавшаяся по немыслимой крутизне вниз, куда больно было смотреть глазам. У тропки Олег заметил несколько черных теней и одну голубую, едва видимую в сиянии. Они уже начали спуск. — Бросай, — зашипел из-за спины Павел Константинович, — бросай верёвку-то! Олег засуетился, стянул с плеча моток, оставил два-три витка в руке, а остальное бросил, припоминая всё, когда-либо слышанное, о правильном бросании верёвки. Он попал прямо в центр группы и только потом вспомнил, что достаточно было сильно хотеть попасть, чтобы попасть. — Апрель! — заорал он во весь голос. — Хватайся за верёвку, слышишь? Хватайся! — Нужно было просто подумать! Зачем кричать-то? — раздался позади него стон Павла Константиновича. Но на посыпание головы пеплом времени не было. — Всё равно бы они нас заметили, — бросил он, не оглядываясь. Вяло висевшая в руках верёвка дрогнула, нерешительно натянулась. Олег затаил дыхание. — Давай же, Апрель, — пробормотал он. — Давай, держись. Всё будет хорошо. Верёвка будто ожила, став продолжением Олеговой руки. Он чувствовал её как собственный очень длинный палец, сунутый в улей с пчёлами. Очевидно, Апрелю удалось ухватиться за другой конец. — Тяну! — крикнул Олег, опять забыв, что нужно думать. И дёрнул. Верёвка натянулась, как струна. Это никак не мог быть вес Апреля — или как там считалась масса затерянных душ. Чёрные наверняка тоже вцепились в верёвку и в добычу, не собираясь отдавать её без боя. Олег потянул изо всех сил, перехватывая трос короткими рывками. Отвоёванная верёвка ложилась витками у ног. Она казалась бесконечно длинной — намного длиннее, чем по ту сторону шкафа. Группа на другом конце медленно приближалась, но Олег никак не мог толком разглядеть её: пот катился градом, да ещё изрядно надоевшее золотое сияние слепило глаза. Верёвка шла ни шатко ни валко, заставляя каждую секунду быть в напряжении, и вдруг застопорилась, а потом всё резвее побежала обратно, как ни старался Олег удержать её. — Да что ж ты будешь делать! — заорал он. Верёвка обжигала кожу, ладони горели. На секунду выпустив её из левой руки, Олег крутанул правой, обматывая тросик вокруг предплечья. Тяга замедлилась, но верёвка продолжала уходить к золотому провалу. Она была тёмной, почти черной. Олег сначала не понял, почему изменился цвет, а потом догадался: ладони стёрлись в кровь и теперь окрашивали волокна. «Вот чёрт, — подумал он. — Теперь эту верёвку им точно нельзя отдавать». Почему нельзя и откуда у него возникла такая мысль, Олег не знал, но звучало это аксиомой. Он сосредоточился, отогнав от себя назойливое видение сдираемых до мяса ладоней, и потянул изо всех сил, вспоминая бога, его матушку и ёкарного бабая из детских страшилок. Бабая верёвка испугалась — остановилась, медленно, как пригородная электричка, а потом дала задний ход. Олег мысленно заорал «Да-а-а!» — дыхания на крик уже не хватало — и потащил. Тащил он целую вечность: за пределами шкафа наверняка успели освоить Марс и побывать в далёкой-далёкой галактике. И вдруг верёвка резко подалась, и Олег ощутил невнятное движение воздуха: как вылетающая из бутылки пробка, к нему в руки свалился Апрель. Секунду Олег смотрел на него непонимающим взглядом, потом просипел «Сматываемся!», подхватил под мышку верёвку и бегом рванул обратно по чёрной дороге, оглядываясь на свой отряд. Отряд исправно бежал рядом с выражением ужаса на лицах. — Догоняют! — заполошно крикнул Павел Константинович. Олег бросил взгляд через плечо и наконец разглядел тварей. Они были черны, как зола, и очень напоминали инопланетных монстров из «Чужого». Правда, тех Олег не боялся. — Быстрее! — крикнул он больше себе, чем остальным. — Быстрее же, мать вашу! В боку немилосердно кололо. Нетренированное сердце офисного работника с нерегулярной физической нагрузкой выскакивало из груди. — Догонят! — с истерикой в голосе прокричал Павел Константинович, отставший на десяток шагов от основной группы. — Олег, сделайте же что-нибудь! Вы можете! «Дверь», — было первое, что пришло Олегу на ум — слишком много сегодня говорилось про эти самые двери. Она возникла в сотне метров впереди: большая, железная, с торчащим из скважины проржавевшим ключом. Добежав, Олег безрезультатно рванул ручку и схватился за ключ, силясь повернуть. Ключ не сдвинулся ни на йоту. — Вы не могли придумать офисную дверь? — просипел Павел Константинович. — Они её с полпинка… — Олегу было не до споров. Чёрные настигали. Олег вспомнил, что не знает, способны ли они утащить живого человека. В любом случае, ему не хотелось сходиться с тварями лицом к лицу. — Вероника, дайте ваш йогурт! — закричал он в озарении. Та отступила на шаг, прижимая стаканчик к груди и качая головой. — Нет-нет! — взвизгнула она. — Я не могу… это всё, что от меня осталось. Я не могу его лишиться! — Послушайте, — Олег подавил желание сделать с Вероникой что-нибудь непоправимое. — Вы можете спасти всех нас. Вы… мы будем вам благодарны. Вечно. Вы будете жить, потому что мы все будем помнить о вашем поступке, любить вас и… удерживать здесь. По нашу сторону шкафа. Я вам обещаю. Вероника замотала головой так, будто Олег собирался отнять её, а не йогурт. — Не отдам! — Вероника Сергевна! — от еле сдерживаемой злости Олега трясло так, что он вспомнил никогда не слышанное отчество домохозяйки. — Из-за вашего йогурта человек может погибнуть! Счет на секунды, а вы тут выкобениваетесь! Он бы орал и дальше, если бы не споткнулся о взгляд Вероники: таким его бабка смотрела на иконы в красном углу. — Вы назвали его человеком! Вы… — Вероника утерла ладонью слезы и сопли и торжественно протянула пластиковый стаканчик. — Возьбиде! — провозгласила она и шмыгнула носом. — Э-э… от всей души благодарю вас за ваш бескорыстный поступок, — протараторил Олег, чувствуя, что надо соответствовать. Времени на расшаркивания не было совсем, но вырывать стаканчик силой было бы по меньшей мере неправильно. Здесь это был не просто йогурт. Точнее, совсем не йогурт. Но при этом и йогурт тоже — попав в руки Олега, он приобрел плотность и вес . Олег выдернул ключ — тот скрипнул, царапнув нервы, — от души извозил в жирной белой массе, плеснул ею на скважину, всунул ключ обратно и нажал. Ключ был большой, старый, может, даже цельнокованый, так что сломать его Олег не боялся. Несколько долгих мгновений он думал, что ничего не вышло, и успел взмокнуть и продрогнуть до костей; а потом ключ еле заметно подался, и Олег уверился: получилось. Дальше пошло проще, хотя налегать на железяку всё равно приходилось изо всех сил. Вспомнив, что где-то должен болтаться ключик от прежнего квартирного замка, снятого при ремонте, Олег полез в карман. Ключ действительно был там: крестообразный, достаточно длинный, чтобы послужить рычагом. Олег вставил его в фигурную головку большого ключа, поднажал. Тот сразу провернулся почти на четверть оборота. — Сейча-а-а-ас, — пропыхтел Олег, всем весом налегая на примитивную конструкцию, — сейчас открою… — А-а-а-а! — завопила за спиной Вероника. Олег резко обернулся. Чёрные растянулись редкой цепью, и первое её звено, здоровенная тварь уже была здесь, вцепившись в руку Апреля. Второму оставалось до них несколько десятков метров, и он явно нацелился на Олега. От чёрных шел едкий запах сотен тысяч коробков серных спичек, и здесь, где отсутствовали все иные запахи, это было страшно до трясучки. Глаза у чудищ были золотые, заметил Олег, будто дырки в голове, ведущие в сам провал. — Павел Константинович! — крикнул он, задыхаясь от усилий — проклятый ключ застрял на последнем рубеже. — Помогите же Апрелю! Но прозаик смотрел на тварей остекленевшими глазами, и было ясно, что он скорее умрёт во второй раз, чем сделает к ним хоть шаг. Вероника прижимала к груди опустевший стаканчик и тоже была где-то вне происходящего. Отставший чёрный подбежал к месту событий и пошёл по кругу мягкими шагами, не сводя глаз с Олега и ключа. Олег вспомнил, что так и не спросил, могут ли зашкафные обитатели что-нибудь сделать живому человеку. Проверять это на практике не хотелось. — Павел Константинович! — снова крикнул он, готовый сам рвануться к молча выдиравшемуся из чёрных лап Апрелю, перекошенное лицо которого пугало едва ли не больше, чем твари. — Я не могу бросить ключ! Мы тогда вообще не вернёмся! Павел Константинович так и не отмер, но на чёрного налетело нечто непонятное, целясь в голову и заполошно кудахча. Олег моргнул, Апрель рванулся, чёрный не уследил за хваткой и выпустил его руку, отмахиваясь от воинствующей Петра. Стиснув зубы, Олег изо всех сил рванул рычаг. Замок клацнул, дверь скрипнула и подалась, царапая невидимый пол. Олег приоткрыл ее, насколько смог, упираясь рукой в косяк. — Все сюда! — скомандовал он, швыряя за дверь подобранную на ходу верёвку. Вероника нырнула внутрь, на долю секунды опередив Павла Константиновича. Они остановились в безопасности, не рискуя бежать одни и не имея смелости вернуться и помочь. — Апрель! — позвал Олег. — Скорее! — Пётр! — крикнул тот, указывая на курицу. — Нельзя без неё! — Да иди же ты! — закричал Олег, понимая, что ещё секунда — и чёрных уже не остановит его присутствие. — Быстро! Апрель скользнул в проём. Чёрный схватил Петра за крыло, та орала благим матом и билась в цепких пальцах. Олег огляделся в поисках оружия, схватил верёвку и швырнул комком в чёрного. Тот отшатнулся, Пётр на полном ходу пролетела сквозь Олега. Он мгновенно прихлопнул дверь, будто они репетировали эту сцену минимум полмесяца, и наощупь задвинул засов. За дверью царила непроглядная тьма. И тишина. Но тьма была хуже — она была абсолютной. Олег привык, что его жильцы слабо светятся ночью. Но сейчас от них не исходило ни малейшего свечения. — Все здесь? — спросил Олег. — Да, — пискнула Вероника. Прозаик откашлялся. Где-то в стороне раздалось хлопанье крыльев. — Спасибо, — сказал Апрель совсем рядом. — Спасибо скажешь, когда до дому дойдём, — раздражённо проронил Олег. В кармане нашлась зажигалка — хорошо, что он не бросил курить, сколько ни собирался. Он поджёг оторванный от футболки кусок, но горения не вышло — только едкий дым и тлеющая красная полоска, не дающая света ни на грош. — Вряд ли земное здесь гореть будет, — подал наконец голос Павел Константинович. — Факел подумай. — Думал, не помогает, — сквозь зубы сказал Олег. — Не то выдохся, не то здесь лимит на чудеса. — Да какие чудеса… — начал было прозаик, но Олег уже сообразил, что делать. — Павел Константинович, — ласково перебил он. — А тетрадочка-то ваша при вас? — При мне, где ж ей ещё быть, — с гордостью произнёс прозаик. — Я без неё никуда. Этот роман ещё войдёт в историю, станет светочем… — Именно, — снова перебил его Олег. — Именно светочем. Гоните-ка вашу рукопись, товарищ автор. — Вы не имеете права! — заверещал Павел Константинович из темноты. — Ещё как имею, — сказал Олег мстительно. — Я спас вашу призрачную шкурку. А рукописи не горят, согласно школьной программе. Гоните роман. — Никогда! — донеслось в ответ. — Я был о вас лучшего мнения, Олег Александрович! Вы сарданапал! Варвар, не способный оценить высокое! — Да дайте же тетрадку! — Терпение у Олега кончалось. — Будьте человеком! Вероника Сергевна вон йогурт свой не пожалела, а вы… — Не сравнивайте её дешевую пищу с пищей духовной! — возопил Павел Константинович. В темноте было гораздо яснее видно, какой он тюфяк и индюк. — И я не куплюсь на этот жалкий приём именования человеком, так и знайте! — Не будьте глупцом, — уговаривал Олег. — Без света мы все останемся здесь или заблудимся и никогда уже не выйдем домой. — Не дам! — твердо сказал прозаик и куда-то попятился, судя по звуку и тяжелому сопению. — Этот роман прославит меня в веках. — Этот роман никто никогда не увидит, потому что никто никогда не увидит нас! — не выдержал Олег. — Вы старый дурак, вы что, не понимаете: не будет света — никто никуда не пойдёт, точка! — Можно, я ему по шее дам? — негромко спросил Апрель. — Не надо, — поморщился Олег. — Если отобрать у него эту игрушку насильно, он исчезнет. Сосед все-таки. Жалко. Надо, чтобы сам отдал. — А если… — начал Апрель, и в это время Павел Константинович завопил, как ненормальный. — Вы чего? Что с вами? — наперебой заговорили все. Возможная новая опасность дохнула холодом в спину. — Мне вбивают гвоздь в ногу! — выкрикнул прозаик. — Ну вот, опять! Меня хотят распять! Мой талант слишком велик, слишком ярок, чтобы остаться незамеченным завистниками! — Да-да! — подхватил Олег, сориентировавшись в ситуации. — И с этим талантом вы напишете еще много прекрасных вещей! А сейчас вам нужно принести жертву. Отдайте тетрадку — в залог будущих творений! И он протянул руку в темноту. Пафосная речь требовала жеста. Повисла пауза, а потом что-то твёрдое ткнулось под рёбра. — Вот, возьмите, — горестно произнёс Павел Константинович. — Если судьба ставит препоны на моём творческом пути — кто я такой, чтобы ей перечить? — Вы гений, — ответил Олег, поспешно скручивая из тетради подобие факела. — Вы второй Лермонтов, третий Пушкин… Шекспир будет считать честью беседу с вами! — Полно, вы мне льстите, — протянул прозаик. Факел вспыхнул, осветив довольную улыбку на его лице. Стал виден проход — выложенная булыжником дорога, края которой терялись во мраке, наступавшем со всех сторон. — Пойдем, — сказал Олег, устремляясь вперёд. Время тянулось, тянулось, а потом вдруг сжалось, как хорошая пружина. Каменная тропка кончилась легкой, какой-то ненастоящей дверью. Олег толкнул ее, ожидая очередной подлянки, дверца легко открылась, и перед ним предстала его собственная спальня, с брошенным на кровати, еще влажным халатом, с Апрелевым подоконником и оставленной вчера на тумбочке книгой о привидениях. Он торопливо выбрался наружу, захлопнул дверцу и поискал взглядом какой-нибудь замок. Желательно, амбарный. — Ничего, — успокаивающе выдохнул прозаик. — Если будешь открывать, думая про рубашки, ничего другого там не окажется. Сами они не выходят без дела. И уж точно охотятся не за живыми. Олег всё-таки предпочел бы запереть шкаф или заколотить досками. Параноиком он не был, но после сегодняшнего имел все шансы им стать. — Продам, — сказал он, вытягиваясь на кровати. — Продам и куплю комод. Или буду складывать одежду в сундук. — У тебя нет сундука, — сказал Апрель с подоконника. Олег посмотрел на него и рассмеялся. Еще с полчаса он бегал по квартире как укушенный: принял душ и рюмку коньяка, хранившегося на предстоящий через месяц день рождения, смазал пантенолом ладони, натянул перчатки и перемыл посуду, разбив масленку и случайно счистив с тарелки в мусорное ведро купленный к ужину салат. Потом, проходя мимо дивана, присел на секунду — глянуть, что за тупое шоу показывают в мерно бубнившем ящике — и вырубился. Очнулся Олег глубокой ночью. Синие тени плыли по комнате, царила сонная тишина, и Олег не понял, что его разбудило. Проморгавшись, он различил среди теней лицо Апреля. — Что? — спросил Олег. Тревога и неимоверная усталость навалились на него разом, мешая дышать. — Опять пришли? Он дёрнулся сесть и охнул: спина и плечи отозвались болью. — Нет-нет, — торопливо успокоил его Апрель. — Всё в порядке. Я не хотел, случайно вышло, я даже не думал. — Ну и хорошо, — Олег потер запястьями сонное лицо. — А остальные где? — Писатель пишет, бумага дымится, — улыбнулся Апрель. — Пётр спит… — Опять под мойкой? — поморщился Олег. Кудахтанье, раздающееся каждый раз, когда открывался кран, раздражало, а тут еще и левую ладонь, которой он опёрся о диван, дёрнуло болью. — Нет, у неё теперь новый насест — на спинке стула. Твоего любимого, кстати. А Вероника ушла в гости. Оказывается, у неё есть какие-то знакомые в городе, — Апрель всё так же легко улыбался, будто и не сидел никогда букой на подоконнике, глядя на весенний дождь. — А ты, оказывается, разговорчивый, — заметил Олег, окончательно проснувшись. Он подвинулся на диване, давая место Апрелю. — Может, расскажешь, почему тебя чёрные потащили? Прозаик мне что-то объяснял, что вас держит и почему, но я не очень понял. Время было неподходящее. — А ты расскажешь, зачем за мной пошёл? — вопросом на вопрос ответил Апрель. Олег посмотрел на него. В темноте Апрель казался плотнее и реальнее. — Привязался, — сказал Олег. — Был, был, а тут смотрю — нет. — Верно, — кивнул Апрель. — Я тоже привязался, с самого начала. А потом смотрю — тебе и дела нет. То есть так оно и должно быть: мало ли кто к кому привязывается. Ты все правильно делал. Но, понимаешь, для нас мечты — как для вас реальность. Один мечтает прославиться, другая — отомстить, третья… ладно, про куриц я ничего не знаю. В общем, это глупо, но правда. Так уж по эту сторону устроено: душа держится, пока есть за что. А как отпускаешь, тут чёрные и являются. — Значит, ты меня отпустил, — заключил Олег. Апрель развёл руками. — Мне трудно так существовать, — сказал он, глядя сквозь ладони на исчерченный тенями ламинат. — Вот Веронике не надоедает по пятьдесят раз на день представлять, как она пугает своим появлением гендира «Вимм-билль-данна». У нее не хватает энергии сделать это, но она мечтает — и счастлива, как в первый день здесь. Ей это не надоедает. А я… Я так не могу. — Поэтому ты решил уйти, — подсказал Олег. — Красивым жестом. — Ничего подобного! — вскинулся Апрель. — Просто всё закончилось. Ты вообще не должен был об этом знать и уж тем более не должен был тащиться в шкаф. — И обратно ты так рвался только потому, что всё закончилось, — хмыкнул Олег. — Между прочим, я-то тебя не отпустил — там, у провала. — Ты сильнее, — согласился Апрель как-то так, чтоб Олег почувствовал, что они на равных. — И что теперь? — спросил он нехотя. — Останешься или пойдёшь новую мечту искать? — Глупо оставаться, — Апрель присел перед ним на корточки, глядя снизу вверх. — В мире столько интересного. Я не хочу в провал. Спасибо, что вытащил. Я дурак, признаю. Я, наверное, буду иногда возвращаться, рассказывать… Не возражаешь? — Нет, конечно. — Сейчас Олег понимал, что очень хочет, чтобы Апрель остался, даже если тот будет по-прежнему молча пялиться в окно. Но знать, что он есть где-то не здесь, было приятнее, чем если бы Апрель исчез навсегда. Похоже, он действительно привязался. — Заглядывай. — Хорошо, — Апрель поднялся и, наклонившись, легко поцеловал его в щёку. — Значит, до встречи. — До встречи, — Олег потёр щёку. На коже оставалось ощущение холодка, будто от растаявшей снежинки. — Стой! — крикнул он исчезавшему в закрытых дверях Апрелю. — Надо кое-что проверить. Апрель в недоумении остановился. Олег подошёл и осторожно коснулся его плеча. Кожа Апреля чувствовалась, как холодный туман. — Ты как меня разбудил? — спросил Олег. Сердце стучало, как у спринтера после стометровки. — Поцеловал, — глядя исподлобья, признался Апрель. — Я не думал, что ты проснёшься. — Я и не должен был. — Олег опустил голову, нахмурился. Было что-то такое, о чём он забыл, что-то важное… — Верёвка! — выкрикнул он наконец, хватая Апреля за едва ощутимый отворот рубашки. — Верёвка же! Я швырнул её в чёрного у двери! На ней была моя кровь! Понимаешь? Теперь я связан с твоим миром. Кровной связью, понимаешь? Как коматозники, как реанимированные, всякие суицидники неудавшиеся. Мне прозаик рассказывал — они все что-то в вашем мире оставляют. Я вас раньше видел почему — у меня в детстве клиническая смерть была, с дерева свалился неудачно. А теперь ещё и кровь. Теперь я вас и чувствовать могу! Понимаешь? — Да понимаю, — Апрель, смеясь, отвел его руки от своего ворота. Олег чувствовал холод синеватых пальцев. — Надо ещё что-нибудь на ту сторону зафигачить, — решительно сказал он. — Станешь поплотнее, можно будет… Он споткнулся на полуслове. Радуясь неожиданной догадке, Олег совсем забыл, что Апрель уходит. — Извини, — сказал он, отступая назад. — Что-то я увлёкся. — Знаешь, — произнёс Апрель, шагнув следом, — раз уж ты собрался снова лезть к провалу, я, пожалуй, задержусь. Должен же кто-то быть рядом, когда понадобится держать тебя и не отпускать.