Три года спустя

ТРИ ГОДА СПУСТЯ Рождественский сочельник, Цюрих, 1992 год В канун Рождества замок принимал гостей. Это стало традицией еще при Карле-Хайнце, и Конрад не видел смысла ничего менять. Ужин накрыли в парадном зале. Конрад со своего места наблюдал за сыном Альберта, который со своими сверстниками сидел за дальним концом стола; они над чем-то хихикали, поглядывая в сторону восьмилетней Мари-Амели фон Кляйст, которая однако и не думала удостаивать их вниманием. Прямо сейчас она смотрела на него, Конрада, каким-то не по-детски оценивающим взглядом, напоминая ему свою мать, Гертруду. Конрад понятия не имел, что творится в голове у восьмилетних девочек, и пристальный взгляд дочери Фердинанда только еще раз убедил его, что женщинам нельзя доверять, сколько бы лет им ни было. Он снова перевел взгляд на племянника. «А ведь Армин почти ровесник сыну Жерома, — подумалось ему. — Стало быть, Гунтраму сейчас десять лет. Интересно, какой он? Есть ли у него друг — такой, каким стал для меня Фердинанд? Скорее всего, у него много друзей», — Конрад вспомнил открытую улыбку мальчика на фотографии. Сидевшая справа от него Каролина фон Линторфф обратилась к нему с каким-то вопросом, и Конраду пришлось некоторое время поддерживать с ней разговор. Но мысль о мальчике не давала ему покоя. Ему требовалось подумать в тишине. Сославшись на необходимость сделать срочный звонок, он вышел из-за стола. Кроме Фердинанда, который поднял бровь, никто и не заметил, что Конрад уходит. Празднество продолжалось: взрослые смеялись, сплетничали, улыбаясь, чокались бокалами с ледяным шампанским, дети галдели, носились по залу, норовили забраться под гигантскую елку. Всем было хорошо и без него. «Вокруг полсотни человек, но я один. Мне нужен кто-то вроде этого мальчика. Гунтраму всего десять. Он еще сможет легко привыкнуть к новой обстановке и ко мне». Он отправился в библиотеку, запер дверь, открыл спрятанный за одной из книжных полок сейф, достал оттуда нечто, бережно укутанное в кусок мягкой ткани, развернул и поставил на стол. Конрад убавил свет. При искусственном освещении она всегда выглядела иначе, чем при дневном. Осколками холодного зеленого льда мерцали изумруды, жемчужины выглядывали из своих кастов, словно яйца неведомых птиц из тесных золотых гнезд. Каждый раз перед тем, как заглянуть внутрь чаши, Конрад задерживал дыхание... 5 января 1993 года — Моника, я бы хотел, чтобы об этом не знал никто, кроме вас, меня и того человека, которого вы наймете. Я говорю серьезно. — Разумеется, сэр. Можете на это рассчитывать, — мягко сказала Моника ван дер Лейден, стараясь скрыть, что шокирована. Она работала у герцога уже полтора года и до сих пор он никогда не просил у нее ничего подобного. — Никто не должен знать, что я ищу Гунтрама де Лиля. От этого зависит его жизнь. Глаза у нее на секунду расширились, но она быстро взяла себя в руки. — Да, сэр. 11 января 1993 года В дверь библиотеки постучали. В такое время это мог быть только Фридрих. Конрад с неохотой оторвался от созерцания чаши, поднялся и открыл дверь. Фридрих бросил взгляд на стол и нахмурился. — Не кажется ли тебе, Конрад, что ты слишком часто ее достаешь? — осторожно спросил он. — Нет, не кажется, — отрезал Конрад. Фридрих вздохнул. — Чем меньше ты будешь на нее смотреть, тем быстрее сможешь забыть того человека, — осторожно сказал он. Конрад болезненно поморщился. — В последнее время я больше думаю о другом де Лиле — Гунтраме. — Вот как… — Фридрих сел на диван, переплел пальцы в замок и положил их на колени; поза могла бы сойти за расслабленную, если бы не жестко-прямая спина. — И что же ты о нем думаешь? — Я решил найти его и привезти сюда. — Не лучше бы было оставить все как есть? Мальчик вряд ли нуждается — его отец наверняка о нем позаботился. А здесь он будет напоминать некоторым людям о незавершенной мести. И кто знает, что с ним может тогда случиться… — Они не посмеют, если я объявлю мальчика членом своей семьи, — возразил герцог. — Ты бываешь дома от силы одну неделю в месяц. В остальное время ребенок будет предоставлен сам себе, — заметил Фридрих. — В этом замке никто не бывает предоставлен сам себе — об этом можно только мечтать, — криво усмехнулся Конрад. — И он уже не младенец. — Это безответственно, Конрад, — Фридрих начинал сердиться. — Сколько бы лет ему ни было, ребенку нужно постоянство и уверенность, что близкие люди всегда будут рядом с ним. — Его отец отдал Гунтрама мне, и я должен о нем позаботиться. А ты мне в этом поможешь, — безапелляционно заявил Конрад, ставя большую жирную точку в разговоре. Но с Фридрихом такое не прокатывало — он завершал разговор тогда, когда хотел этого сам. — Этот мальчик не решит вместо тебя твою проблему, — строго сказал он своему воспитаннику. — Использовать его было бы жестоко. 2 февраля 1993 года — Где сейчас герцог? — спросил Фридрих у одной из горничных. — В библиотеке, господин Элзессер. Их светлость как приехали, сразу там и заперлись, — вздохнула горничная. — Даже в свои комнаты не заходили. Не в настроении они сегодня. Фридрих кивнул, одарив ее при этом неодобрительным взглядом — слишком разговорчива — и пошел дальше по коридору к библиотеке. Он нажал на дверную ручку, она не поддалась. Постучал. Выждал с полминуты и постучал еще раз. Ему не открыли. Он еще пару минут постоял, печально глядя на дверь и перебирая четки, как делал обычно в минуты волнения, потому сунул их в карман и зашагал прочь. Снаружи было прохладно. Моросил мелкий дождик. Фридрих поднял лицо к небу, и несколько капель упали ему на лоб и щеки. Войдя в темную часовню, он не стал включать свет в притворе. Дальняя часть храма и алтарь тонули в темноте, лишь горела лампада справа у дальнего придела, своим слабым светом лишь подчеркивая подступающий со всех сторон мрак. Фридрих двинулся туда. Он мог бы проделать этот путь и в абсолютной темноте — столько раз он делал это за годы, прошедшие с кончины Карла-Хайнца. Он остановился у его надгробной плиты, наклонился и коснулся рукой гладкой мраморной поверхности. — Здравствуй, Карл, — сказал он вслух, как делал это много-много раз. — Вот, пришел к тебе за советом. Я не знаю, что делать с Конрадом… Я был против, когда он забирал реликвию де Лилей из церкви, где она хранилась, — и как в воду глядел. Он стал одержим ею. Запирается в библиотеке и часами смотрит на нее. Прошло уже больше трех лет, а он все еще думает о том человеке, младшем сыне Луи де Лиля. Мало того, он придумал привезти сюда его племянника. Думаю, что ни Конраду, ни ребенку это на пользу не пойдет. Но у меня не получается его переубедить — твой сын с годами стал еще упрямей… Довольно часто после таких односторонних разговоров к Фридриху приходили свежие мысли. Он предпочитал думать, что так ему отвечает Карл-Хайнц. Фридриху необходимо было верить в это, иначе трудно было бы заставлять себя каждое утро вставать с постели и начинать день. Со смерти Карла-Хайнца прошло больше двенадцати лет, но Фридрих до сих пор ловил себя на том, что подсознательно ожидает, что в коридоре вот-вот послышатся шаги его любимого друга... 5 февраля 1993 года — Ваша светлость, тот человек сообщил, что напал на след, но ничего конкретного не сказал, — доложила герцогу Моника, воспользовавшись небольшим зазором в его плотном расписании. Конрад некоторое время молчал. Отчасти Фридрих был прав — его, Конрада, образ жизни не совсем подходил для воспитания детей. Но желание увидеть того, кто в семь лет, судя по фотографии, обещал вырасти копией Роже, но без его недостатков, перебарывало доводы здравого смысла. — Как только он найдет его, доложите мне, — сказал он. Моника кивнула. Её четвероюродная сестра была замужем за одним из де Лилей, потом, года три назад, был какой-то скандал с банком, которым владела его семья, затем в их поместье случился пожар и унес несколько жизней. Вскорости после этого Мари-Августа с маленькой дочерью уехала из страны, и больше ничего о ее дальнейшей судьбе Моника не знала. Как-то раз она спросила о Мари-Августе князя Лёвенштайна, и он мягко дал ей понять, что эту тему в их кругу лучше не поднимать. И вот теперь этот мальчик… Моника была заинтригована. 9 февраля 1993 года — Ты случайно не знаешь, почему отец Рудольф сегодня так усердно предостерегал меня от «прельщений ума»? — поинтересовался Конрад, пока Фридрих наливал ему суп. Тот аккуратно отложил половник на блюдо и невозмутимо ответил: — Видимо, потому что я говорил с ним о той вещи, которую ты прячешь в библиотечном сейфе. — Вот как? Что же подвигло тебя выбрать такую тему для разговора с ним? Падре интересуется антиквариатом? — ехидно спросил Конрад, уже сообразив, куда ветер дует. — Нет, он интересуется твоей душой, потому что он твой духовник, Конрад, — назидательно сказал Фридрих, и тридцатипятилетний герцог почувствовал себя провинившимся школьником. — Так ты считаешь, что моей душе угрожает опасность? — Возможно. Тебе известно, какие слухи ходили о де Лилях среди ассоциатов? — Что они потомки Меровингов? Вряд ли в это кто-нибудь всерьез верил, кроме старого виконта. — Нет — что они потомки катаров. — Это полнейшая нелепость, — отмахнулся Конрад. — Де Лили католики. Они, так же, как и все вокруг, крестили детей, венчались, отпевали покойников... — Я тоже считал это нелепостью. Но года два я ездил навестить друга по семинарии — он сейчас служит в ***-ском монастыре, пишет работу по истории французских ересей. Там прекрасная библиотека, но они не любят пускать в нее мирян. Так вот моему другу во время его исследований попались записи времен искоренения катарской ереси. Некое добропорядочное с виду семейство несколько лет прятало у себя в поместье одного из катарских вождей. — Пока не вижу связи, — буркнул Конрад. — Сейчас увидишь. Знаешь, как фамилия этого семейства? Де Мушель. Конрад отодвинул недоеденный суп. Он вспомнил, как покатилась голова Дени де Мушеля по грязному полу подвала. Вспомнил тяжелую рукоятку меча в своей ладони. Есть расхотелось. — И ты считаешь… — хрипло проговорил он. — После этого разговора я провел небольшое генеалогическое изыскание, и выяснилось, что еще четыре семьи, втянутые де Лилями в заговор, в XIII-XIV веках жили в катарских районах юга Франции. Это, конечно, ничего не доказывает, но вкупе со слухами наводит на подозрения. Почему де Лилям удалось собрать так много сторонников, несмотря на то, что ты, будучи главой Ордена, за короткое время добился отличных финансовых показателей? Благодаря тебе они богатели, но все равно были недовольны твоим руководством. Возможно, была еще какая-то причина, нематериального характера… вроде личной сплоченности единоверцев. — Ладно, допустим, с большой натяжкой, что де Лили — катары, но какое отношение это имеет ко мне? Или ты имеешь в виду Гунтрама? Это смешно! Он ребенок! — Чаша, к которой ты так прикипел душой, принадлежит де Лилям, вернее принадлежала, и мы не знаем, в каких еретических обрядах она могла использоваться… — Чушь! Это потир для причастия! — с горячностью возразил Конрад. — Нам неизвестно, что они с ней делали, — упрямо возразил Фридрих. — Я бы на твоем месте убрал бы ее подальше и забыл про нее. Конрад, твои авторитет и власть в Ордене держится не на обладании сомнительным артефактом, а на реальных заслугах, труде и способностях. В отличие от де Лилей, тебе не нужно ничем подтверждать свое право вести за собой людей. Ты рожден и воспитан для власти и ответственности. Тебе не нужна эта чаша. — Однако ж де Лилям удалось с ее помощью собрать вокруг себя мятежников… — Дальнейшие события показали, что Господь на твоей стороне, — твердо сказал Фридрих. — Избавься от нее. Конрад задумался. — Если она попадет не в те руки, ее снова используют, чтобы сеять раздор среди наших братьев. Я этого допустить не могу. — Отправь ее в подземное хранилище, — пожал плечами Фридрих. — Так до нее никто не доберется, и условия для хранения старинных вещей там более подходящие, чем у тебя в сейфе. — Мне нравится смотреть в ее глубину… Словно что-то зовет меня оттуда, — очень тихо сказал Конрад. Фридрих был, безусловно, прав, но внутри всё протестовало против того, чтобы расстаться с ней. — Вот это и называется «прельщением ума», — отчеканил Фридрих. — Ты должен понимать, что ничего хорошего в такой привязанности к вещи, пусть самой необычной и прекрасной, нет. Вспомни: “ибо где сокровище ваше, там и будет сердце ваше”. — Да, но… — Нет здесь никаких «но», мой мальчик. Сделай над собой усилие и избавься от нее, — уже мягче сказал Фридрих, понимая, что Конрад начинает колебаться. Давить на него можно было только до определенного предела, иначе можно было получить обратный результат. Его выдумка про материалы допросов де Мушелей неплохо сработала. Хотя, кто знает, может, он не так уж много и присочинил — Карл-Хайнц всегда относился к старому де Лилю и его французскому окружению настороженно, возможно, тоже что-то такое слышал... 11 февраля 1993 года — Нет ли новостей о наших поисках, миссис ван дер Лейден? — спросил Конрад утром, после того как Моника зачитала ему его расписание на сегодня. — Детектив звонил вчера, поздно вечером, и сказал, что нашел мальчика. Он учится в частной школе в пригороде Буэнос-Айреса, живет в интернате при школе. Вы хотите забрать его оттуда, сэр? — после некоторого колебания осмелилась спросить Моника. Герцог кивнул. — Прекрасная идея, сэр! В таком возрасте, как у него, мальчишки пока еще охотно идут на контакт. Он быстро привяжется к вам и станет считать отцом. А вот позже с этим могут быть проблемы. — Отцом? — хрипло переспросил Конрад. — Конечно! Это было бы вполне естестественно — между вами двадцать пять лет разницы. Мальчик, скорее всего, не избалован вниманием. Немного заботы, и он будет в вас души не чаять. Десятилетние мальчишки ищут отцовскую фигуру в каждом знакомом человеке, если у них нет своего отца, — сказала Моника, вспомнив свой неудачный брак и развод. Тут она взглянула на своего работодателя и обнаружила, что на его лице застыло редкое для него выражение растерянности. — Ступайте, миссис ван дер Лейден, — ровно сказал он, перехватив ее взгляд. — Спасибо за помощь. Она кивнула и поспешно ретировалась из кабинета, недоумевая, что такое могла сказать. ...Оставшись один, Конрад встал и подошел к окну. Надо признаться себе самому — меньше всего он хотел стать для этого мальчика отцом. Да, когда-нибудь (и весьма скоро) ему придется задуматься о том, чтобы продолжить свой род, но от племянника Роже он хотел другого. Вслух он никому бы этого не сказал, даже Фердинанду, но слова Жерома де Лиля в тот вечер упали на благодатную почву — он тогда представил себе близкие, совсем не отцовские, отношения с кем-то, очень похожим на Роже, но с мирным, уступчивым характером, и крохотная надежда поселилась в его сердце. Как будет вести себя десятилетний мальчик, попав к нему в дом, Конрад почему-то до этого утра особо не задумывался. Он полагал, что они станут сначала друзьями, а со временем кем-то бОльшим, но Моника невольно заставила его посмотреть на ситуацию с другой стороны. От женщин иногда бывает польза, усмехнулся он про себя. Пожалуй, миссис ван дер Лейден заслуживает прибавки к жалованию… Он едва не совершил ошибку. Пора взять себя в руки и перестать делать глупости. Конрад снова сел за стол, включил громкую связь и сказал: — Миссис ван дер Лейден, во-первых, сообщите детективу, что мы больше не нуждаемся в его услугах. Оплатите все его издержки и напомните о последствиях нарушения конфиденциальности. Во-вторых, я хочу поместить на хранение в наш подземный бункер один небольшой предмет искусства, который сейчас находится в замке. Инициируйте процедуру, я подпишу все необходимые бумаги. Благодарю вас, это всё. *** Если бы в тот момент кто-нибудь взглянул на чашу, одиноко стоявшую в металлическом сейфе за книжными полками, этот человек сильно удивился бы: на несколько мгновений она осветилась изнутри теплым желтоватым светом, потом этот ласковый свет медленно погас. Всё шло своим чередом...