С войны

И ты понял, что если б спешил, То мог бы успеть, Но что уж теперь поделать…

      Воин шел по заросшему цветами полю. Солнце шло вместе с ним на закат, опаляло его усталое лицо. Он брел слегка шатаясь, но гордо, с высокоподнятой головой. Если бы кто увидел его, сказал бы: «Он – воплощенная гордость». Вдалеке, еще минут тридцать ходьбы, виднелся его дом. Его логово. Единственное место, где его еще – возможно – ждали.       Этот дом стоял громадой башен вдалеке от больших дорог, и по ночам, когда все огни затухали, видны были звезды. Воину казалось, что с крыши дома до звезд немного ближе, до них даже можно дотянуться рукой. Всей своей душой он принадлежал этому месту и тому, кто его – он хотел на это надеяться – ждал.       Наконец он дошел и задрал голову, чтобы оглядеть свой дом. Вария. Красивое название, как будто взятое из легенд. Он сам был частью этой легенды. Он улыбнулся, но горько: победа досталась ему ценой года жизни. И он винил себя, потому что обещал вернуться тому, кто его – сердце стукнуло о ребра – ждал.       Он прошел пост охраны. На него смотрели как на призрак, но пропускали. Да. Он задержался на целый год… и пару дней. Во внутреннем дворе было темно. Резкий запах – кто бы разгадал, что смешалось в нем – привычно ударил в нос. Странно. Вроде Вария та же, но как-то все изменилось. Он узнавал и не узнавал ее, такую родную когда-то. Ждала ли она его?       «Я хотел бы вернуться раньше… но разве я мог?» - он привычно прошел по коридорам жилой части замка, не встретив ни души, и добрался до своей комнаты. «Новый замок?» - он попытался открыть старым ключом замок, всегда заедавший на втором обороте, но ничего не вышло: кто-то сменил сердцевину. Он нахмурился: в воздухе как будто остались отголоски плача. Плача по умершему. Он еще раз попытался открыть дверь, подумав, что это ошибка: его не могли забыть. «Я много раз был на волоске, так почему…» - он побежал вперед, петляя по коридорам и лестницам, к другой двери, такой до боли знакомой, в которую входил десятки тысяч раз, которую изучил до самых мелких выбоин на дереве. Он сам восемь лет…, так почему его сейчас не дождались?       - Чертов босс, я вернулся! – он хотел войти, дернул за ручку, стукнул кулаком в запертую наглухо дверь, потом подумал и достал ключ, но отпрянул в ужасе: и здесь! И здесь новый замок! Ключ, единственный дубликат, всегда хранившийся в нагрудном кармане, выскользнул из обессилевшей руки. Он не мог поверить: неужели его прогнали из жизни, в которую с таким трудом пустили? Нет, невозможно! Может, он просто спит? Или воин забылся в сладостном сне вдалеке от дома? Нет, стоит проверить.       «Не думай, пожалуйста, не думай, что я предал тебя!» - он, шатаясь, вышел во двор, обошел весь, чтобы увидеть: в его окнах горел свет.       Он сел под окно на каком-то ящике, как брошенный пес. Его бил озноб, холод окутывал его, как покрывало, как липкий кокон, как… он с трудом сбежал от этого холода, чтобы снова его почувствовать? Дикая усталость, какая бывает, когда ты не можешь бороться с морозом, смежала ему веки, заставляла ледяные серые глаза смотреть в темноту. «Нет, я должен… бороться», - он знал, что за ним скорее всего наблюдают, ожидая, что он будет делать. Не он, нет, его тени, легион теней. «Кто занял мое место?» - он поднялся и подошел вплотную к стенам замка, задрал голову вверх. Второй этаж. Раньше он мог забраться сюда по пожарной лестнице и войти безнаказанно, но теперь не смел. Тоска подсказывала ему, что если бы он поспешил, не опоздал бы на пару дней, то его бы дождались.       - Эй, чертов босс! – его голос громкий, он точно знает, что его слышно. – Я вернулся! Я вернулся с войны! Пусти меня! Мне стоило раньше прийти, я знаю, я задержался, но я здесь, под твоим окном! Прости меня!       - Кто там разорался? – «Кто?» - он сжал руки в кулаки: не узнаете голос своего командира, черти? Стой, ты уже не их командир, да и наемники могли смениться, если бы только хранители… они могли бы… Да что уж там, им всем легче, когда его нет. И он кричал, срывая голос до хрипа, заставляя их смотреть на себя. Пусть им приказали забыть о нем, он здесь, он все такой же капитан Скуало, каким был до своего исчезновения. Он заставит нарушить его приказы своим бесконечным унижением. Посмотрим, как долго он сможет ждать, не оборачиваясь во гневе.       И капитан орал веселым от боли голосом о том, что он жив, что он не призрак, что виноват, но он здесь. Орал и знал, что он хоть кого-нибудь да дождется.       - Скуало!       - Ши-ши-ши, это точно Скуало!       - Капитан, зачем вы так кричите?       - Где ты был, Скуало, дорогуша, так долго? – да, только они могли выйти. Четверо. Вернейшие из псов его величества. Нет, вернейший стоит под окнами и хрипло орет, чтобы его приласкали бьющей рукой. Они не обняли Скуало, не подали руки, но застыли с каменными лицами, не зная, что и делать. У них был приказ, наверняка был. Жуткий, безысходный приказ, который выполнить могли только они, только они могли поддерживать качество знати Варии. Скуало вдруг осекся. Он понял: он когда-то обещал, впервые распяв свою гордость ради босса, что умрет только от его руки.       - Выпьем, может? Вам успеется... – они переглянулись, но кивнули ему. И вокруг того старого ящика появились еще, такие же неудобные «стулья». Откуда-то достали вино. Кажется, Мармон расщедрился и принес его. Добротное вино, такое, каким, наверное, поили королей. И они пили в молчании, передавая бутылку по кругу.       «Пей, Ску, так проще…» - Луссурия сам поил его, заставляя давиться. И он пил, но думал, как его убьют: переломят хребет или воткнут нож в сердце? Он ждал, и вино текло по его потрепанной куртке, когда неосторожная рука дрожала. «Неужели все закончится так?» - он молчал, глядя в горящие окна, где наверняка он не спал, он наблюдал за этой тайной вечерей.       - Расскажи, что было с тобой, - Мармон первым нарушил общее молчание. Он мог, как думал Скуало, просто наложить на капитана иллюзию, чтобы умертвить. "Рассказать?" – он не хотел им ничего говорить, своим палачам, но вино жгло сердце, и Скуало поддался:       - То задание было самоубийственным с самого начала, но я все равно пошел, потому что я был сильнейшим из вас. Я убил дона той паршивой семейки, вырезал его людей подчистую, но остатки семьи взбунтовались и устроили мне засаду. Вы не видели мясорубки, в которую я угодил. Человек двести полегло только потому, что напали на меня. И даже не знаю, скольких я добил, когда они попытались сбежать. Я впервые был весь в крови с ног до головы, в чужой крови. Даже глаза – и те были залиты кровью. Я выполнил его задание, я уничтожил целую семью…       - Но ты управился с этим за месяц. Где же ты был еще одиннадцать? – Скуало криво улыбнулся и хлебнул еще вина:        - Я умер. Точнее, должен был. Меня пырнули ножом, когда я зашел в свою съемную квартиру. Ну, как пырнули… если хотите… - он расстегнул куртку и задрал футболку, чтобы они увидели исполосованное шрамами тело, - это точно должен был быть конец, но я снова выжил. Меня продали в рабство: я долго валандался в кандалах, убивая за еду на подпольной арене, а потом чудом сбежал. Долго пришлось ждать.       - Ты врешь! – Леви вдруг поднял голову: - Босс заставил нас рыть носом землю по всей Италии.       Скуало встал, покачиваясь, и зло бросил: - Вряд ли бы ты, мусор, дорылся до Марокко.       Они все подскочили, но Скуало сжал руки в кулаки и ударил первым: его с детства приучили бить первым, отец научил.       Его жгла гордая ярость, которой он славился, еще когда был капитаном Скуало. Завязалась драка. Что мог сделать один пьяный капитан против четверых? Ничего. И терпеливо сносил удары, пытаясь защищаться хоть изредка. И даже когда упал, обессиленный, когда увидел собственную кровь на руках, он все еще верил и ждал, что – вдруг – он отменит свой приказ. Он мог, потому что раньше, бывало, устраивал подобное для своего капитана, всегда ходившего по острию ножа не боясь.       Но хриплый голос не говорил: «Достаточно», – и Скуало чувствовал, что эти четверо действительно выполняют приказ: так яростно и так сильно его не били никогда прежде. «Почему? Почему, Занзас?» - он мог только закрывать лицо руками: сил бороться не осталось.       Его подняли, как мешок, встряхнули, чтобы стоял ровно. Может быть, они вспомнили, что такое честь.        В этот момент Скуало с усилием задрал голову к небу: в его окне не горел свет.