Дорогой отец

О, вы пришли, дорогой отец. Наконец-то пришли! Я так рад! То есть рада! То есть мы — мы так рады, — я и она, — что вы пришли, дорогой отец! Как видите, мы сияем. То есть я. Я сияю. Был бы хвост — я бы им несдержанно завилял. Но сейчас только растягиваю уголки пухлых по-детски невинных губок (они, конечно, не особо хотят растягиваться, но мне ведь надо вам улыбнуться?). Всё в вашу честь, дорогой отец! А что она? Ну что она может в конце концов делать?! Она с ночи кашляет кровью и сучит ледяными ногами; она давится собственными внутренностями, свернутыми в тугой жгут; она изгибается, как змея, мешая наслаждаться видами… Да. Правильно. Она сопротивляется, дорогой отец. Но, обещаю, она не будет нам мешать. С того самого момента, как только вы зашли в эту затхлую комнату; с того самого, как прошелестели платьем по половицам; да, именно, с того момента— когда вкопано остановились, различая в ее теле нечто гораздо интереснее её самой— она внезапно присмирела. Она как будто почувствовала щекотку в своем глупеньком мозгу: перед ней замаячил смутный призрак спасения. И она подвластно его танцу замерла — словно олененок в траве, — благовоспитанно оставляя нас одних. Вас и меня, дорогой отец. Но давайте поговорим. А то мы всё о ней да о ней… Как вы поживаете? Вы стали старше? Вы поседели? Я слышу какие-то шумы в вашем сердце, возможно, оно не так хорошо работает, как в прежние годы. Вы ведь поднимались по лестнице? Дыхание такое прерывистое, будто подъем на третий этаж обернулся для вас приключением… Подумать только, прошло всего лишь пятнадцать лет, а вы уже начали сдавать... Признаю, я надеялся встретиться с тем поджарым человеком, каким я вас запомнил ранее. А тут, получается, опять привыкать. Хотя ладно. В нашу прошлую встречу я привыкал к мужской щетине, коей вас наградила зрелость. По сравнению с юношеским пушком — она как наждачная бумага, но придает лицу некое благородство. Теперь она, эта щетина, приобрела какой-то грустный мышиный оттенок и местами обзавелась проплешинами, будто ее, подобно старому ковру, поела моль. Это походит на старость, дорогой отец… Так-так. Вы подошли еще ближе. Так что я могу подметить другие не безынтересные детали. Грудь несколько впала, зато, как компромисс, — набух живот; он стеснительно выдается под сутаной. Осанка стала тяжелой, словно вы устали носить собственный вес. Походка на левую ногу — стыдливо шаркающая. Вы хромаете? У вас болят суставы? Может быть, мучает подагра? На стопе наросла шпора?.. Глаза... К счастью, не выцвели. В их зеленоватой глубине все еще можно разглядеть буйных и сообразительных чертят, что отплясывают польку на костях здравомыслия и христианской добродетели. О, в них я вижу ваше старое, но восхитительное стремление к греху. И, к слову, не благодаря ли ему вы еще носите свои бренные, несколько иссохшие телеса? Я безумно рад, что оно сохранилось в вас, как въедливый отпечаток кислоты. Стирайте его, скоблите, вырезайте, отпиливайте (вы ведь этим всю жизнь занимаетесь, не так ли?). Но оно уже в вас, дорогой отец. И, отнюдь, это не первородный грех. Это ваша милая ручная тьма. Ваш персональный ад. Кажется, вы и сами начинаете об этом догадываться. И даже не креститесь, как в прошлые разы, не бубните, мучая деревянные четки. Нет, вы стали слишком мудрым, чтобы размениваться на показательные прелюдии подобного рода. Ну, или у вас не осталось времени и физических сил на них. А работать надо. Работать… Если не секрет, сколько монет занесли вам в этот раз? В прошлый раз, кажется, заплатили — и на партию свечек бы в приход не хватило, — одни слёзы. Зато бедняжка связалась с каким-то конюхом (при живом-то муже!) и как итог — откинулась в родильной горячке. Нет, не стоила заблудшая овчинка выделки, не так ли, дорогой отец? Совсем не стоила. Зато теперь: только поглядите! Молодое тело проявляется волнительными изгибами под тканью мокрой рубахи. Стройные бедра, плоский живот, налитая грудь. Ей пятнадцать. Она девственница. Будет ли овчинка стоить выделки? Останется ли она после всего порядочной христанкой? Не свернет ли она с дороги Христа на тропу сладостного блуда и алчной корысти?.. Вот о чем вы думаете, доставляя псалтирь, распятие, сосуд с водой и прочую чепуху... Думаете об этой бедной глупенькой пташке, невинно попавшейся в сеть паука-птицееда. А еще — и на этой мысли у вас в голове пожар, — вы думаете обо мне. Конечно, вы еще не забыли. Вы не можете забыть, потому что всё еще живете воспоминаниями. Преимущественно ночью. Так стыдно. Так жарко. Так невыносимо. Но вам надо работать, гнать прочь человеческие страсти. И работать. Вы тяжело кладете шершавую ладонь на бледный девичий лоб. Вжимаете его с небывалой силой в топь подушки. О да, веселье начинается. Вы читаете строки свои красивым глубоким голосом. Мне нравится, я хихикаю. Прислоняете распятие левой рукой сначала с одной стороны подушки, потом с другой. Прикладываете его к изголовью. Я уже не могу. Я смеюсь. А девочка некрасиво скалит зубы, хрипит, отхаркивая смех со сгустками крови. Что на какой-то момент я даже огорчаюсь. Так неэстетично… И наконец, вы втискиваете распятие ей в грудь. Теперь я ощущаю жар и горю. Но это огонь другого рода, не тот, с коим повсеместно я сталкиваюсь у себя в обиталище. Нет. Это истинный огонь. Огонь Христа. Огонь очищения. Огонь, доставляющий неимоверную боль. И в то же время огонь окрыляющий. Карающая длань Господней любви, которую я так стремлюсь получить. Я весь в ней. В этой любви. В этой чистой абсолютной любви. Мне хорошо. Я корчусь. Мне очень больно. Но я распахиваю глаза — не человеческие, нет — налитые желтым, как у зверя. Свои настоящие глаза. И хрупкими, птицевыми руками привлекаю вас к себе. С силой, с которой могу только я. Пусть у девочки ломается позвоночник — она слишком слабая, — пусть из-под нее сочатся жидкости различного естественного назначения, это неважно; она уже нежилец. Я привлекаю вас к себе. Как своего возлюбленного, как своего служителя, как человека, которого из раза в раз пытаюсь покорить. Я делаю вас на пятнадцать лет моложе, как нравится мне. Это легко; это всего лишь иллюзия. И, наконец-то, целую вас, дорогой отец. Как целовал вас в прошлый раз, когда вы были зрелым мужчиной, как целовал в другой раз, когда вы только учились в семинарии; как целовал вашего отца, деда и целовал вашего прадеда. Я целую вас, как целовал Адама. И мы вместе горим. Я горю Господней любовью. Вы — любовью греховной. Я становлюсь чище, вы — грязнее. И оба мы смеемся как животные, как человеческие осколки — со всем сумасбродством, истеричностью и полным погружением. Сквозь слюну, кровь и слезы, не прерывая поцелуя. Глаза в глаза. Желтое в зеленом, зеленое в желтом. А потом всё исчезает. Древняя магия истлевает себя без остатка. Я, как пушинка, улетаю подхваченный сквозняком — в дверную щель. По традиции тушу освещение в особняке, выбиваю пару окон и опрокидываю вазы. А вы… вы остаетесь одиноким стариком на кровати, дорогой отец, кинутый мной, как набитый отребьем мешок, рядом с телом мертвой девочки. И, да, вы плачете. Вы рыдаете. Вы захлебываетесь слезами. Потому что другой нашей встречи… Не будет.