Шёлк на моих пальцах

Жану Кирштейну иногда казалось, что вся вселенная против него. А в особенности в этот день. Уже с утра он проснулся с головной болью и, встав с кровати, запутался в штанах на полу, полетев вниз, больно ударившись подбородком. Затем он пролил на себя кофе на завтраке, пытаясь рассказать рядом сидящему Райнеру историю о том, как застукал Энни и Армина в кладовой. — Это тебе наказание, нечего рассказывать всем подряд! — зло прошипела Леонхарт и продолжила пить чай, попутно пересказывая Пик разговор с Марлийской верхушкой, который та пропустила из-за недомогания. Жан передразнил Энни, и сразу же его тарелка полетела вниз, разбившись на миллион кусочков. Этот день уже не сулил ничего хорошего. Когда Жан вернулся в свою каюту, он разлил на стол чернила, которые хотел убрать на полку. Затем ему принесли письмо от Микасы Аккерман, которое Жану очень не понравилось, так как в нём было четыре слова: «У меня всё хорошо». Неопределенность бесила мужчину больше, чем остальное вместе взятое. Он понимал, что чувствовала Микаса, и не хотел на неё давить, но каждое её письмо было одинаковым. Абсолютно каждое. Обед прошёл без происшествий, но когда Армин рассказал, что Микаса написала ему большое письмо, Жан понял, что дело действительно было в нём. Он злился и злился. Сначала на себя, потом на этот день, а уже после на вселенную. После обеда Жан решил отдохнуть, но и тут ему не дали поспать, потому что Конни и Райнер устроили за стенкой турнир «Кто расскажет больше историй за день». Кирштейн уже подумал о том, что такими темпами, когда этот день закончится, он упадёт с корабля и утонет. Он захотел дойти до верхней палубы, но и тут он встретил Армина и Энни, которые решили устроить свидание. Жан уже подумал о том, что ему не скрыться ни от чего, и он решился на самый глупый поступок. Спустившись в женскую часть корабля, он тихо постучал в первую дверь. Пик никогда не думала, что произойдёт что-то подобное. К ней пришёл сам Жан Кирштейн. Она стояла перед ним в одном шёлковом халате, держа в руке бокал вина и зеркальце, в которое каждый день смотрелась. Пик пыталась понять, в каком настроении пришёл к ней мужчина. Она видела тоску в его глазах, поэтому, закрыв дверь, протянула ему свой бокал. Жан, не думая, осушил его полностью. Горло приятно обожгло, но ему было всё равно. — Она снова отправила письмо, состоящее из четырёх слов, — Жан достал из кармана письмо Микасы и протянул его Пик. Девушка только лишь мельком взглянула на него. — Жан, у неё горе, и ты должен её понять, — девушка предложила мужчине сесть на свою кровать, и он, сняв обувь, лёг на неё полностью. — А я смотрю, ты ведёшь себя так, будто ты здесь хозяин… — Ты против? — Да не особо… — Пик подошла к столу и подлила себе ещё вина. — Что празднуешь? — Праздную? Я просто расслабляюсь, Кирштейн, — девушка села на кровать рядом с Жаном и через несколько секунд почувствовала его дыхание у себя на коже. Он был слишком близко. — Жан, не надо. Сейчас это лишнее. — Почему? Раньше тебя это не останавливало… «Сейчас все изменилось, Жан», — пронеслось в голове у Фингер. Она чувствовала его горячие поцелуи в шею, но не могла даже пошевелиться. — Жан, прошу тебя, не надо. Ты только сегодня получил письмо от Микасы. Девушка всё-таки нашла в себе силы встать. Разум ей говорил одно, а сердце совершенно другое. Она увидела, как Жан присел на край кровати и посмотрел на неё вопросительным взглядом. — Пик, что произошло? «Ничего, Жан, совершенно ничего! Кроме того, что я влюбилась в тебя, как дура, а ты продолжаешь любить Микасу и спать со мной. Ты пытаешься заглушить свою боль. А я больше так не могу, Жан!», —девушка смотрела на Кирштейна так, будто готова была вот-вот расплакаться. Но она держалась. — Я не хочу. Давай прекратим это всё, пожалуйста. — Я думал, что нам хорошо вместе. — Ты подумал о себе, не обо мне! «Да, изначально это было хорошо. Даже очень хорошо. Пока я не потеряла от тебя голову». — Пик, я не понимаю… — Ничего и не нужно понимать. Не хочу, чтобы это повторилось. Пик ушла в ванную комнату, и пара слезинок всё-таки скатилась с её глаз. Как можно было так безрассудно влюбиться в мужчину, который много лет страдает от безответной любви? Жан уже видел этот взгляд. Много лет он наблюдал за людьми, которые влюблялись. Ему не нужно было озвучивать проблему, чтобы её понять. Он услышал звук открывшегося крана и тихие всхлипы. Подойдя к двери, он увидел, как плывет тушь девушки с ресниц, а сама она стоит возле раковины и вытирает слёзы. Жан молча прошёл к Пик и аккуратно приобнял её за плечи. Она подняла на него глаза в зеркале и встретилась с проницательным взглядом Кирштейна. — Я идиот. Я настоящий идиот, Пик. Прости меня. — Тебе не за что извиняться. Если помнишь, я сама это начала. — Нет, я чувствую себя подонком, — их разница в росте не позволила Жану уткнуться носом в её шею, поэтому ему пришлось присесть. На пальцах чувствовался нежнейший шёлк её халата. — Жан, мы обещали, что это просто секс, ничего более, — теперь эта мысль не нравилась Пик от слова совсем. — Ты достойна большего! — Жан, ты любишь Микасу, и я это вижу, поэтому я и хочу это всё прекратить, пока не стало поздно. — Уже стало поздно! — Кирштейн понял. Всё понял. И для себя тоже понял. — Только для меня поздно. — И для меня тоже… Выражение лица Пик поменялось. Она встала спиной к зеркалу и задрала голову, чтобы посмотреть на Жана. «Ты ведь любишь Микасу. Зачем ты всё усложняешь, скажи мне?» — Жан, нет… — Ты удивительная! — Нет… — Пик… Жан видел. Видел это отчаяние в девичьих глазах. — Жан, пожалуйста. Не делай всё ещё сложнее, чем есть. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Пик долго всматривалась в глаза Жана. Разум твердил, чтобы она сказала ему уходить. Но чувства. Эти глупые чувства хотели, чтобы он остался. Чтобы он поцеловал её. — Не хочу. Но это будет правильно. Жан, мы оба знаем, что твои чувства к… — Да плевать я на это хотел, Пик. Ты мне нужна. — Ты обманываешь себя, понимаешь? Ты очень сильно себя обманываешь! Пик вырвалась из его объятий и снова вернулась в каюту. Она снова налила себе бокал вина, но Жан выхватил его из её рук. — Из нас двоих боль пытаешься заглушить ты… — Я даже отрицать этого не буду! Скажи мне, что делать… Я влюблена в мужчину, который сам мучается от… — Чего ты хочешь? — Чего я хочу? — Да! Чего ты хочешь? — Тебя, Жан, я хочу тебя! Пик пожалела о своих словах. И она жалела о них, когда мужчина жадно впился в её сухие губы, размазывая красную помаду. Шёлк под его пальцами буквально таял в их объятиях. — Прости меня, Пик, прости! — шептал Жан и продолжал целовать, попутно развязывая её шёлковый халат. — Я такой дурак! Одеяние упало вместе с самообладанием Пик. Она предстала перед мужчиной в одном нижнем белье, поэтому он, не думая, повалил её на кровать. Чуть позже, когда они оба, абсолютно голые, лежали на кровати и переводили сбившееся дыхание, отходя от секса, Пик повернулась к Жану и тихо спросила: — Что мы снова делаем? Он ответил не сразу. Сначала он лишь подумал о том, что больше ничего не испортит его день. Или его жизнь. Но притянув к себе девушку, он всё же произнёс: — Я больше никогда не напишу Микасе.