Млеко Богородицы

Аромат августовских яблок был густым, что туманы на топях, а до чего насыщенным, до чего хмельным и бродящим, точно как на ярмарочных гуляньях в канун Ламмаса, Месяца Серпа. Будь здесь Золтан Хивай или какой другой краснолюд, тут же нагнал бы наливки, а того и гляди кальвадоса – из таких-то яблок, сахарных, истекающих медом, налитых медвяным соком плодородия. Нет, удивительное, диковинное все-таки это дело – как петляют и сплетаются дороги и судьбы, ведомые Предназначением. Как тут не поверишь в пророчество, в предсказание, во всю эльфийскую ерундистику, предписавшую день сегодняшний? Как не поверишь в фатум, что привел к ручьем извивающейся меж яблоневых деревцев тропке? Тропке, не знающей дорогу назад, тропке без возврата. Геральт, который нынче не был ни Белоголовым, ни седым выродком из ада, ни Геральтом Ривийским, рыцарем Мэвы, ни Белым волком, ни даже Геральтом из Ривии, обещал себе над фортелями судьбы не задумываться. И не задумывался. Куда больше его волновали яблоки – засахаренные, густо сваренные в чугунном казане, засушенные с корицей и гвоздикой. Яблоки, тягучим соком разливающиеся по кубкам и запекающиеся в меду с имбирем. Яблоки зажаренные в утке с сахаром и уксусом – уксусом, конечно, тоже яблочным. Сегодня, однако, волновали Геральта отнюдь не природные дары, хотя тут, стало быть, еще с какой стороны посмотреть. Стоило загреметь на пороге мазанки Геральтовым сапогам, как в носу тут же засвербело от предательского запашка ненавистных ему картофельных оладий. Неприятелей оказалась целая башня, величественный, осанистый донжон, щедро сдобренный сахаром, но к тому моменту, как Геральт уселся за длинный, во всю комнату стол, вражеские силы сократились вдвое, а то и втрое, хотя уничтожали их изящной серебряной вилочкой, аккуратно, неспешно и с заметной манерностью. – Нет нужды так смотреть, Геральт. Они не для тебя. – Это-то я вижу. – Смеешься? Очень зря. От твоей яблоневой стряпни мне хочется удавиться, так что приходится самой себя баловать. Как тогда, в Венгерберге. Ты помнишь? – Помню, Йен. Тогда-то он и сказал, что даже Испытание Травами ему милее картофельных оладий. Запретивший себе удивляться, Геральт, однако, все равно удивился, что запомнила она. Что Йеннифэр все помнила и все о нем знала. Она отложила вилку, сыто и устало вздохнула. Ни одной крошки не упало на белый воротничок платья, ни одна не пристала к губам, к треугольному, как у куколки, подбородку. Ни одна не запуталась в черной буре волос. Йеннифэр скучала по светскости, по туфелькам из василисковой кожи и приглашениям на пированья, где павлина можно было узреть не только на серебряном блюде на пару с верблюжьими пятками, но и углядеть в чьем-нибудь поистине благородном бюсте. Скучать скучала, но сильно не показывала. Иной раз наставляла Геральта в вопросах экономики и домашнего хозяйства, иной раз сама что-то высчитывала и считала. Порой, раздевшись донага, возлежала под раскидистой, кустистой яблоней, богатой плодами и маточной пыльцой, на десяток-другой верст источающей запахи молодого меда, а высотой выше других на десяток-другой вершков. Лежала, не приглашая его с собой, даже на него не глядя. Но чаще под покровом наливной яблони они любили друг друга, любили неспешно, но обстоятельно, заботливо, нежно, сплетаясь губами, руками, телами, любили так долго, насколько хватало сил, а когда заканчивали, начинали снова, потому что любви этой было столько, что не счесть. – Геральт, – вдруг позвала она. Тихо, мягко, даже робко. Геральт уже слышал ее такой – когда Йеннифэр называла Цири «доченькой», а его – «любимым». – Дай-ка мне руку. Сейчас. Прекрати возиться. Ну, поскорее. Геральт знал, отчего она так разволновалась, а когда руку протянул – и почувствовал. Йеннифэр улыбнулась – вовсе не идеально, не ровнехонько, а потому красиво. Фиалки глаз блеснули, увлажнились от живительной росы. – Я знаю, что растущее во мне дитя – девочка. Слышишь, Геральт? Я чувствую. Мать всегда чувствует. Недолго они молчали. Молчали, пока дитя беспокоилось в лоне. – Если девочка, – Геральт не отнял руки, хотя никаких движений более не ощущал. Не решился нарушить малознакомого, но оттого не менее желанного положения, в котором Йеннифэр держала свою ладонь на ладони его и неторопливо, незаметно даже для самой себя поглаживала. – Если девочка, значит, будет Мария. Йеннифэр, как ему показалось, удивилась. Не то решительности, с какой взял он слово, не то выбранному им имени. – Мария? А что, очень даже недурно. Изысканно, я бы сказала, благородно, а ведь ты знаешь, Геральт, чего в таких вопросах стоит мое одобрение. Вот только, понимаешь ли, есть одна оговорочка. Незначительная, малюсенькая совсем. Если позволишь, – попросила она тоном, который с ходу дает понять, что в позволениях просящий не нуждается. Глаза сверкнули, но в теперешнем блеске не было ни робости, ни сантиментов. Она взмахнула рукой, опрятная белая манжеточка трепыхнулась в такт. – А оговорочка такая, послушай. Ты, мой дорогой, конечно же, не стал бы предлагать имя, каким на пике сомнительных удовольствий звал прелестненькую, без сомнений, девицу, у которой под юбками нашел то, чего, верно, не находил у меня. Ведь не стал бы, Геральт? Нет, конечно, не стал. – Йен. Прекрати. Йеннифэр хохотнула – такой смех услышишь разве что в ночь Саовинны, доносящийся в дыму костров и дыханье трав с ведовских шабашей, не сулящий услыхавшим ни хорошего, ни доброго. Но родное лицо смягчилось, посветлело, прокралась на него беглая, как ласка, улыбка. Повеяло сиренью и крыжовником, кругом сделалось уютно, по-семейному. – Так кто такая эта твоя Мария? – спросила Йен. Геральт подумал, но ответил просто: – Лучница. – Лучница? Надо же. А я уж было надеялась, чародейка. – Йен… – Рассказывай, рассказывай, не обрывай на полуслове. Я слушаю. Мелькнули перед глазами золотая коса, щекочущее опыленные веснушками девичьи щеки оперенье стрел. Почудились запах смолы, свежесть утренней росы под кожей, расплавленная сталь безрассудной юности. Геральт подумал. И поведал все от начала до конца. Теперь, на этот уж раз, чтобы наговориться вдоволь и всласть насытиться, овладели они Уроборосом. Змеем, свернувшимся в кольцо времени. Змеем будущего, заглатывающим хвост прошлого. Отныне имели они не ночь одну и не ночи две, а все время мира.