Затмение

— Пожалуйста, поешь, — голос Гун Цзюня звучит негромко, но настойчиво. Чжэхань смотрит, как тонкие пальцы двигают в его сторону миску с рисом и кусочками курицы. Они дрожат, едва заметно. Саймон поспешно убирает ладонь, сжимая ее в кулак. Его красивый аристократический лоб прорезает глубокая морщинка и Чжэханю хочется расправить ее подушечками пальцев, коснуться губами, стереть внезапный отпечаток боли. Но у него нет на это сил. Он сидит на диване: осторожный, растерянный, хрупкий и бледный словно фарфоровая статуэтка, поднятая на свет сквозь тысячелетнее заточение. Пространство вокруг подернуто пеленой и слегка качается. Кажется, даже дыхание стало опасно невесомым и стоит закрыть глаза, как мир погрузится в темноту. Чжэхань пытается вспомнить сколько спал за последние три дня, но сбивается на первом же часе. — Зачем ты приехал, знаешь, что это небезопасно? — слова шелестят где-то в пространстве и кажется не достигают цели. Зачем он приехал? Разве он мог находится где-то еще, выплевывая в камеру заученный текст? Впервые в жизни он ненавидел то, что делает, ненавидел все это лицедейство. Все, что он считал правильным, приносящим только радость и позитивные эмоции миллионам людей теперь тлело в глазах самого близкого человека. Зачем он приехал? Чтобы не сойти с ума от ярости и бессилия. Он уходил с площадки с молчаливого согласия режиссера Сина и люди расступались перед ним. Видит Бог он ударил бы любого, кто встал бы на его пути. Он ощущал себя демоном, скованным десятками цепей, сотнями обязательств, судьбами тех, кто работал вокруг него. Он бы разрушил это собственными руками. Ничего теперь не имело значения, кроме нескольких слов, отраженных в глянцевом омуте телефона. «Я умоляю тебя не вмешиваться» Гун Цзюн на мгновение закрывает глаза, чтобы не заплакать. — По пути было, — грустно шутит он, — давай, геге, ешь, не заставляй меня применять силу. Чжэхань улыбается. Обреченно, тихо, как человек, попавший в око смерча, где все видится нереальным и предрешенным одновременно. Он не чувствует боли, он все еще летит с этой бесконечной скалы, пытаясь спасти всех, кто ему дорог. Замирает, любуясь человеком, который стал для него целой Вселенной. — Не смотри на меня так! — Гун Цзюнь «угрожающе» тянет со стола палочки, — я не сделал не одного публичного заявления, но никто не может запретить мне кормить тебя обедом. Рис с курицей: рассыпчатый и пряный оказывается настоящим лакомством. Две белоснежные жемчужины, притаившись в уголке рта, манят Саймона, пока тот не тянется к Чжэханю через маленький журнальный столик и снимает их с губ любимого легким поцелуем. — М…Вкусно! — шепчет он и целует снова. В полуоткрытой двери мелькает кто-то из менеджеров. Солнечный блик отражается на уголке раскрытого в руках ноутбука. — Закройте эту чертову дверь! — окрик Гун Цзюня, словно выстрел впивается в деревянный остов, но Саймон уже видит растущий взрыв тревоги в глазах напротив. Рывком пересаживается ближе, прижимает Чжэханя к себе. — Все будет хорошо, слышишь? — он чувствует, как Чжан лаоши на секунду сжимается, словно ожидая удара, но тут же расслабляется в его объятьях, — Давай уедем из страны, я готов все бросить. Мы сможем начать, я не знаю, в Тайване например, хотя, если подумать…где угодно… слышишь… где угодно я готов быть с тобой. Только с тобой! К черту, это просто работа! Ты можешь заняться миллионом вещей, что сделают тебя счастливым. — Цзюнь — Цзюнь, ты же знаешь, что я никуда не уеду, — Чжэхань тихонько отстраняется, — я люблю свою страну. — Страну, которая сделала с тобой такое?! Страну, которая… Мягкая ладонь ложится на губы Саймона. — В любой катастрофе есть точка опоры. Они сидят вместе, пока закатное солнце нежится в объятьях ультрамарина, а огни далекого города, далекой страны, далекого мира не рассыпаются дешевым разноцветным бисером. Гун Цзюню больно так, как не было никогда в жизни. Он слышит, что дыхание Чжэханя становится ровней и молча плачет, чтобы не разбудить истерзанное несправедливостью сердце. Одно он знает наверняка — «Затмение никогда не длится вечно».