Блюдо из живого осьминога

Чимин — рокер. От одной только мысли кружится голова и хочется смеяться в голос, потому что… что? Чимин рокер? Скажи кто об этом Юнги еще во времена трейни, он бы рассмеялся этому кому-то не в лицо — в душу. У Чимина длинные волосы, почти по плечи, смоки-айс (и у Юнги язык бы не повернулся сказать, что макияж у него шлюший, потому что рок, откушенные головы летучих мышей, ссать со сцены фанатам на голову — все дела. Это айдолам предъявляют за каждый чих-пук, взгляд не в ту стороны, подводку, и вот в этот раз да, шлюший, Юнги знает, о чем говорит, потому что в дебют их красят ядрено — чернейшей подводкой вокруг глаз, и Сокджин дуется «Я похож на портовую шлюху» и да, похож. Они все похожи, даже Намджун, даже Юнги, и ведь не стыдно, потому что модно, потому что визажистам виднее), и этот блядский развратный макияж Чимину идет, потому что образ. Потому что не продавать себя со сцены как вкусную разноцветную пироженку с вишенкой на креме сверху, потому что конвейер и «возьми меня, я вкуснее, чем другие», а потому что так душе хочется — выебнуться. И у Чимина получается — он ебет фанатов взглядом, возможно, даже членом, но уже не со сцены, а за кулисами, после концерта. Юнги скрипит зубами, потому что Чимин может себе это позволить, потому что рокер. Потому что для образа это круто, полезно и «смотрите, я трахнул сегодня двух фанаток, они сами мне в трусы залезли», а айдолам за это атата да пинком под зад из индустрии. Да даже хип-хоперам можно, Юнги знает не понаслышке, а вот теперь можно, наверняка можно. Хотя уже и не хочется. — Их так много и любую поманишь — в постель к тебе прыгнет с разбегу и сделает все, что ты пожелаешь, ты хоть бревном лежи, — вдруг мечтательно тянет Чонгук как-то в самый разгар своего пубертата и получает от Намджуна подзатыльник и тяжелый вздох. Им всем хочется, но нельзя. А вот Пак Чимину можно, потому что Чимин гребанный рокер. Ему можно смачно материться со сцены во время исполнения песен да и вне их, можно показывать толпе средний палец, голый торс да хоть член. Фаны будут в восторге, и об этом вряд ли напишут завтра во всех СМИ и покажут в новостях — «Шуга из Битиэс показал свой член на концерте, нетизены негодуют, арми в обмороке, всем понравилось, но возмутиться надо». Чимин рвет горло в припадке, гроулит, скримит, рычит, матерится, прыгает по сцене разъяренным волком, рвет на себе майку-алкоголичку, на всю спину уродливая татушка, огромная — у Юнги спирает дыхание и он давится потным воздухом, чужим сигаретным дымом и запахом алкоголя изо рта какой-то фанатки сбоку. Потому что все это никак не вяжется с тем самым тихим Пак Чимином восьмилетней давности. Потому что тот Чимин, еще будучи трейни, был килограммов на десять тяжелее, и это не одна причина из, и Юнги вдруг тошно. Потому что тот Чимин был весь такой маленький, ладненький, глазки в пол, смущение, неуверенность в себе литрами из чаши вон, глотай, плавай, спотыкайся — видно невооруженным глазом. Горькие слезы, ночные плачи, «хен, почему меня снова вызывают в компанию, уже третий раз за неделю, почему я недостаточно хорош, я некрасивый? Я толстый? Я плохо пою, я плохо танцую? Что я сделал не так?», и Юнги вроде бы похер — ему больше о себе позаботиться хочется, а тут кто-то еще свои сопли на его кулак наматывает, мол, утешь, пожалуйста, обними, дай совет. И Юнги вздыхает, потому что ай да хуй его знает. Чимин весь такой старательный, ну чисто отличник, ему сделать все надо хорошо, лучше некуда, чтобы похвалили, погладили по шерстке, дали вкусняшку, а на деле подзатыльник, поджопник, пощечину и снова «хен, ну почему?». И Чимина и вправду хочется комфортить и нежить, и Юнги возится с ним, потому что ну он как бы хен, а это его донсен, и «на тебе вкусняшку», и «давай отвезу в магазин, купишь себе новый шмот», или «что, тебе надо в парикмахерскую? ну ок, подвезу». А потом «прощай, Пак Чимин, ты нам не подходишь, дебют состоится без тебя, да ты и как трейни, честно говоря, так себе, давай, собирай чемодан, проваливай, долги выплатишь потом», и эти слезы, снова литрами, Юнги в плечо. И эти какие-то виноватые взгляды Джина и Намджуна, и слезы Чонгука с Тэхеном, и цоканье Хосока, потому что ну как бы он с ними был год, и вроде как они привыкли к мысли, что они так и дебютируют всемером. И даже как-то неловко, потому что уже вшестером и «прости». — Чимин стал рокером, — говорит ему как-то Чонгук словно невзначай, и Юнги даже в первое время не понимает, а о каком Чимине идет речь. А потом вспоминает, тот самый сопляк, пухлощекая бубочка, взгляд как у щеночка, тискать бы до умиления. — Что? — тянет Юнги, а потом жадно гуглит и шокированно переглядывается с Чонгуком. — Круто, да? Я рад за него. Чимин на сцене как рыба в воде, голосит, орет, эти блядские движения тазом, язык такой длинный, что у Юнги испарина на виске и по спине ползет капелька пота. Толпа в экстазе, подпевает, на сцену летит чей-то лифчик, Чимин подбирает, брови его ползут вверх, и он показывает большой палец — оценил. Юнги вдруг жутко, потому что это совсем не тот Чимин, который «хен, скажи, что мне сделать, чтобы стать лучше? я трясусь каждый раз, когда меня вызывают туда». А Юнги как бы и не знает, у него всегда есть выход — уйти в продюсеры и похер ему на дебют, а у Чимина выбора нет — ему либо в айдолы, либо нахуй. И это нахуй сейчас явно Чимину нравится больше, Юнги очень хочется так думать, потому что Чимин гроулит что-то в микрофон, слов не разобрать, по плечам мурашки, и вау! — Пак Чимин, — кричит ему вслед Юнги, идя следом по коридору — пустили за кулисы, потому что узнали. — А? О, Шуга-хен, — Чимин оборачивается и долго смотрит, пытается узнать, и это вдруг задевает самолюбие. — Мне очень жаль. Конечно, ему жаль, они распались пару месяцев назад, как Битлз, как паззл без одной-единственной детальки, как мебель из Икеи без одного шурупчика. Хотя популярности было хоть жопой жуй — зато сейчас спи с кем хочешь, фанатам уже плевать. — Ты повзрослел, — выдавливает Юнги, и Чимин, все еще голый по пояс, сжимает чужой лифчик. — Ну… да, — неловко тянет он и вдруг ежится под чужим взглядом, как восемь лет назад, еще совсем ребенок, едва-едва восемнадцать стукнуло. — Секс, наркотики, рок-н-ролл? — смеется Юнги, очень хочется сказать что-то, но он тянет это, и себя по лицу хочется ударить. — Без наркотиков, у нас в прошлом году басист передознулся, — мрачно сообщает Чимин, и тишина оседает с потолка на пол, и Юнги чувствует, как кровь в висках шумно шепчет «ну ты и придурок, Мин Юнги». — Прости. — Какими судьбами тут? — Чимин озирается. Клуб на окраине города, дешевый, не особо крутой, вместимость крошечная, зато со сценой, и алкоголь по допустимым ценам — Юнги здесь пиво понравилось. Признаваться, что пришел поглазеть на бывшего коллегу по трейни как-то не хочется, — почему-то стыдно и неловко. — Да так, забрел случайно. Я рад за тебя, ты круто выступил. Чимин вдруг краснеет, тупо взглядом в пол, и это так знакомо, и у Юнги сердце сжимается, ну вот же, вот его привычный маленький Чимин, разве что щечек нет. — А я радовался за вас, когда вы дебютировали, — признается Чимин, искренне. Улыбается. — Мне правда жаль, что вы распались, я все ваши альбомы покупал. Даже на концертах был пару раз. О! Юнги вдруг нехорошо. Он представляет себе одинокого Чимина, утирающего слезы, когда его выгоняют из компании, и он идет на концерт группы, в который мог бы дебютировать. Почему-то хочется его обнять, пожалеть, закомфортить и занежить. — Что случилось? — Да как-то… — Юнги и сам не знает что. Наверное, никто из мемберов не знает. Просто так на волне хейта резко выпульнуло в популярность, а там и нервы не выдержали. Перегорело все, как старая лампочка на последнем издыхании. — А ты? Чем теперь занимаешься? — Все еще в компании, теперь помогаю писать треки для других айдолов. — Скучаешь по сцене? — Не особо, — но Юнги скучает, до боли в груди, и вправду скучает по танцам, вытравленным в новый цвет волосам, по тяжести микрофона в руке, выступлениям и ведрам пота после. Чимин понимающе кивает. Неловкость между ними можно жрать половником. Юнги хочется сказать что-то еще, чтобы только растянуть момент, не отпускать, побыть еще немного вдвоем, когда Чимин вдруг тычет в нос ему женским бра. — Меня ждут, — пожимает он плечами, так обыденно, без скабрезных шуток и блядских улыбок, и Юнги вздыхает. Его маленький пухлый донсен вырос и сейчас трахает все, что движется. — Удачи, — хочется пиздануть что-то донельзя тупое, типа «предохраняйся, а то сифилис в наше время хоть и лечится антибиотиками, но дело это долгое и запарное», но молчит. Чимин все еще стоит, топчется, одновременно все такой же маленький, но уже взрослый, без майки, с уродливой огромной татухой на спине, рассмотреть бы ее повнимательней. — Хочешь со мной? Юнги удивленно смотрит на него и даже не знает, что сказать. Его что, только что на оргию позвали? — Вот ребята из группы охренеют, когда узнают, что я знаком с Шугой из Битиэс и он мне во времена трейни покупал кимбап. — Давай, — соглашается Юнги, и Чимин тащит его за собой. Он пялится на его спину и сглатывает: это не цельная картина, а ворох несвязанных между собой рисунков, но где-то на пояснице, едва заметно под ремнем брюк, выведено чернилами «0613», и Юнги ощущает боль. Потому что их могло быть семеро, и кто знает, как сложилась бы тогда их жизнь. Его все узнают, орут, улюлюкают, удивляются, как его сюда занесло, в такую дыру, отбивают руку и всучивают бутылку пива. От этого и приятно, и неловко, забыто, и он бормочет что-то себе под нос, как ворчливый дед. В комнате шумно, гамно, многолюдно, здесь вся группа, кто-то из стаффа и куча девок, не перечесть, и все какие-то юные, совсем свежие, и у Юнги на сердце вдруг так тяжело, потому что их фанатки когда-то были точно такими же. Да они и сами когда-то были свежими и юными, прям как по весне расцветшая вишня. — Чимин про вас постоянно раньше рассказывал, подражать вам пытался, но мы его с небес на землю опустили, — сообщает ему кто-то, возможно, ударник, и дышит пьяным дыханием прямо в лицо. — Эй, что за ересь ты несешь. Хен, не слушай, — Чимин пихает его в голое плечо, мол, да закрой ты ебальник, мне же неловко. На его щеках предательский румянец, и от этого Юнги еще паршивее. Девы липнут к нему, влажно оглаживают голый торс, тату на спине разглядывают, звонко смеются, шепчут что-то на ухо, и он весь такой на драйве — адреналин с концерта еще не сошел на нет, и Юнги это знакомо — у них у самих такое не раз было, когда ночью, уже уставший, ты все никак не мог сомкнуть глаз, потому что прет и распирает. Юнги пьет холодное пиво, раздирает горло, он здесь лишний, ему неловко и стремно, но уходить он не собирается, все глазеет на Чимина. Пиздец, Чимин рокер, кто бы поверил, что из такого маминого рисового пирожка вырастет такое. У Юнги в голове диссонанс, ему орать от такого хочется, но он с виду вялый и сонный, пялится без конца на Чимина, развратно заигрывающего с фанатками, будто прямо тут их ебать собрался. Юнги на ухо кто-то что-то шепчет, то ли тот самый ударник, то ли какая-то телка, но он смотрит на ареолы Чимина, темные и маленькие, так похожие на кусочки салями, и думает о том, как же все-таки время успевает трахнуть человека. Он где-то слышал, что человек меняет мировоззрение каждые полгода, и за эти восемь лет Чимин обновился шестнадцать раз. Между ними шестнадцать — а со стороны Юнги еще столько же — новых личностей, и это пиздец целая армия новобранцев со своими тараканами в головах. Расходятся они как-то по-дурацки: Чимин прогоняет с дивана ударника и, пристроив свою голову у Юнги на плече, жарко шепчет: — Присоединишься? Юнги смотрит на девушку, что все это время строит ему глазки и катает меж зубов металлический шарик, продетый сквозь ее блядский язык, а потом на Чимина. Тот выглядит изрядно опьяневшим, потным, но все еще веселым. — Нет, мне пора, — привычка заботиться о репутации осталась как кнопочный телефон, все еще работающий, но никому не всратый. — Уже? Чимин явно расстроен, но скучать этой ночью ему вряд ли придется, — он хорошенько попотеет. От этой мысли у Юнги скулы сводит, а может, это слишком теплое пиво, успевшее нагреться у него в руках за все это время. — Пойдем, я провожу тебя. Идут они по коридору молча, Чимин все еще по пояс голый, но уже без чужого лифчика, перекинутого через плечо. — Как там кстати ребята? — спрашивает он и словно бы тушуется: надо было поинтересоваться этим раньше. — Нормально, — Юнги от этого быстро брошенного, скомканного «нормально» буквально заводится, потому что для него ненормально, все это: быть не в группе, не шарахаться по сцене, не рэповать в микрофон, обливая друг друга водой, не глохнуть от рева сумасшедшей толпы. — Джин с Тэхеном подались в кино, в дорамах снимаются. Чонгук в соло ушел, Намджун продюсирует, как я. Хосок хореографом работает, но у него вроде и новый микстейп планируется в ближайшее время. — Круто, — от этого «круто» хочется в клубочек свернуться, как черепашка в домик, бам, и пошли все нахуй. — Может быть, встретимся когда-нибудь еще, — Чимин раскидывает руки, мол, можно? и не дожидаясь ответа, тут же липнет обниматься. От него несет потом и выпивкой, он, кажется, вырос за эти восемь лет, несильно, но заметно, Юнги чувствует, потому что немного непривычно, не так, как в додебютные времена, когда Чимин вымазывал его футболку своими соплями «хен, пожалуйста, мне так тревожно, обними меня», и он ворчал, отталкивал его, закатывал глаза, но все равно обнимал, потому что ну как не обнять, как не утешить того, чье лицо опухало от слез, будто его рой пчел выследил в центре Сеула и зажалил насмерть. — Пока, Шуга-хен, я так рад, что мы увиделись, — Чимин улыбается, грустно, и машет ему, и Юнги думает, а какого черта у него номер телефона не взяли на память, почему не предложили выпить вдвоем или встретиться с бывшими мемберами. А потом, уже выйдя из клуба, до Юнги доходит — он мог и сам все это предложить. — Чимин рокер, — пару недель назад сказал ему Чонгук и выпустил на свет божий Кракена. Юнги тогда головой в окно чуть было не прыгнул, потому что благополучно забил хер на Чимина еще с самого дебюта, сразу после того, как его выперли, а сейчас охеревал от того, как же он изменился: стал уверенней и перестал чего-либо стесняться. Юнги еще не знает, что чуйка его дала мощный сбой, радары вышли из строя и на него летит огромных масштабов пизда.

***

Юнги думает, что это был единичный случай — порыв лицом к лицу столкнуться с прошлым и поностальгировать, в омут с головой, а потом умудриться вынырнуть и сделать вид, что ничего не было. Так, старый друг, приятно посидели, разошлись, можно еще восемь лет так же не видеться. Но Юнги почему-то не отпускает. В голове крутятся ареолы-салями, уродливая бессмысленная татушка на чужой спине, блядские губы, шлюший макияж и тупые песни. Он эти треки до дыр уже заслушал, надоело все до тошноты, невозможно уже — уши кровоточат. Музыка полнейший шлак, за душу не цепляет, разве что чиминов голос — едкий, сладкий, въедливый, как бальзам на душу, как сахарная вата, на которой осела стеклянная стружка, ешь — режь пищевод. — Не так уж и плохо, — говорит себе под нос Юнги на второй день репита от альбома к альбому, — слушать можно. Я слышал говно и похуже. — Нормально, вполне даже на уровне, — говорит он под нос на третий день, когда от ушей ничего не остается. — Бля, я обожаю эту группу, — заключает он на четвертый день, хотя лукавит нещадно, как заправская фанючка, его биас Чимин, а песни говно отвратное, но он, как слепая фанатка, будет драться насмерть за своего оппачку, сучки. Он никому не говорит, но он уже был на трех их концертах, два из которых все в том же старом клубе, а еще один — в другом, но клуб тоже особой новизной и крутостью не отличался, здесь даже пиво было отвратное, настоящие помои. Кто бы знал, что Шуга из Битиэс будет трясти головой и делать козу под песни Чимина, раздевающегося на сцене чуть ли не до модно порезанных дырок в обтягивающих брюках из латекса. Узнали бы — уже весь интернет бы пестрел заголовками, которых он бы знать не хотел, это уже было невесело. Юнги подпевает, зная все тексты наизусть, рвет голос, как девчонка, что стоит впереди и вот-вот в обморок грохнется от великолепия Чимина, — Юнги ее понимает, как никто другой, и ему не стыдно, по крайней мере, перед собой. Все клипы на ютубе пересмотрены, все альбомы прослушаны, все интервью прочитаны и перечитаны, а фотки сохранены в скрытую папку. Новая песня, вышедшая полчаса назад, заслушана до рвотного рефлекса и добавлена в любимые треки, потому что а как иначе, ведь не может быть по-другому, это же Пак-мать-твою-сто-раз-налево-Чимин. — Я все еще не могу отойти от того, что Чимин рокер, — говорит ему невзначай Чонгук, когда мимолетом заглядывает в его студию, и Юнги хладнокровно кивает, мол, да я уже переработал эту мысль и положил на полку, а сам внутри «ебать, я все еще не верю, что пускаю слюни на его тату, убей меня, Чонгук, теперь я понимаю, как неистово дрочили арми на твой рукав». — Ага, — кивает он, и только Чонгук скрывается за дверью, как Юнги снова лезет в инстаграм, чтобы узнать, когда у чиминовой группы очередной концерт.

***

Это какое-то наваждение, одержимость, страсть, Юнги еще не понимает, что это конкретно, как его отпускает так же неожиданно, как прихватило. И это только на руку, потому что, когда к нему подходит Чимин после выступления, нервы уже не трещат канатами и организм не грозит потерять сознание, иначе Юнги не знает, что потом скажет в свое оправдание, когда очнется. В этот раз на Чимине футболка, а джинсы без дырок, — он выглядит уставшим, но счастливым, по крайней мере, улыбка на губах играет заводная и адреналиновая — еще не отпустило и такое явно продлится долго, Юнги знает по опыту. Это потом все перегорит, осточертеет, станет тяготить и придется наскребывать энергию по сусекам, чтобы хотя бы просто взобраться на сцену и отработать материал. Его группа еще молодая, три года, три альбома, но относительная популярность начала пребывать лишь недавно — отсюда и желание зажигать, что есть силы. Юнги смотрит на Чимина с середины лестницы: Чимин только взбирается, Юнги уже упал, скатился, застрял на полпути и теперь сидит на ступеньках и хает всех подряд, потому что мудрец, но его ворчание никто слушать не хочет — у всех дела, там, наверху, на самой высокой ступеньке. И Юнги знает, что ничего хорошего там нет. — Ты какой-то грустный, — заключает Чимин, просит пиво, и Юнги вздрагивает, слетает с пары ступенек вниз и вдруг приходит в себя. — Пиво дерьмо, — сообщает он, вертя в руках бутылку. — А мне нравится. Пьют они молча, на фоне колбасит диджея, за ним вторит толпа, пока бармен устало протирает бокалы и разливает помойное пиво. — Почему распались? — любопытствует Чимин, и Юнги обо всем этом рассказывать не хочется, потому что причин много, у каждого мембера — своя, а вспоминать обо всем больно, аж в груди шевелятся черви. — Контракт истек. — Почему новый не подписали? Юнги плечами пожимает, словно гору на спине перекатывает, а та слезать не желает. — Надоело, повзрослели, — выходит небрежно, будто Юнги плевать, но будет ложью так считать. Лжи в его жизни много, с самого начала, и он смотрит на Чимина, долго и протяжно, пока тот тянет пиво из горла, и быстренько запихивает проснувшееся чувство вины, типа «не твой выход, пошла вон, кому сказал, спи дальше». У них общих воспоминаний мало, всего год жизни Чимина-трейни, и от этих воспоминаний хочется больше вскрыться, потому что они Юнги душат, а вот Чимину душу греют, хотя у него сразу голос становится тише, а глаза — какими-то стеклянными, будто он сейчас заплачет, как тогда, восемь лет назад, когда его в очередной раз вызывали в офис. Он потом от этих визитов несколько дней приходил в себя, стремясь Юнги под крылышко спрятаться, будто он защитит от коршуна по имени Бан Шихек. — Так говоришь, будто хочешь вернуться, — хмыкает Юнги, катая на дне бутылки остатки дешевого пива. Голос его сквозит высокомерием, наверное, потому что он в те времена возвращаться бы не хотел, было слишком тяжело, а потом понимает, что врет сам себе. Хотел бы. Потому что как раз сейчас и пытается это сделать, вертясь рядом с Чимином и впитывая его как кухонная губка. — Не, — тянет Чимин, — вернуться не хочу, — лукавит, видно невооруженным взглядом. Юнги даже удивляется, как легко оказывается это прочитать по одному только взгляду. — Хорошо, что ты не айдол и никогда им не был, — не трахал бы стольких телок. Юнги пытается смягчить интонацию, но все равно выходит завистливо, он аж пивом поперхивается от удивления. — А я не только телок. Юнги закашливается, пиво щекочет ноздри и бронхи. И становится только хуже, когда Чимин поворачивается к нему и спрашивает: — Помнишь наш поцелуй? Юнги крупно вздрагивает, и ему так и хочется отвести взгляд, но он почему-то не может. Да блять. Он тщательно стирал это из памяти самыми ядреными моющими средствами и удалось, но теперь да, вспомнил, и ему от этого жутко, горько и больно, особенно сейчас, когда Чимин на него смотрит, прям как тогда. Жалобно, смущенно, но храбро, разве что слез не хватает — у него в тот раз что-то с танцем не задалось, и он прорыдал всю ночь, пока Юнги его не нашел в студии. Чимин наклоняется вперед, и Юнги видит только его губы. От них оторваться невозможно, да и пытаться уже поздно — они накрывают его, словно он лежит на берегу, а на него движется волна. Та подгибает его, подхватывает, несет в море, а он барахтается, потому что не умеет плавать, а потом тонет — а в глубине живут чудовища. И он им почему-то нравится, как и они ему, хотя там, на берегу, этими монстрами всех туристов распугали. — Еще пива? — спрашивает у них бармен, когда они отрываются друг от друга, и Юнги кивает, позволяя Чимину снова его поцеловать.

***

Чимин приводит его в студию, смотрит на него, мол, глянь, круто тут, не правда ли? И Юнги послушно кивает, стараясь не обидеть. Оборудование тут не ахти, у него во сто крат лучше, современнее, дороже и еще куча прилагательных в подарок. Но Чимин улыбается, усаживаясь в кресло, и ему тут круто, уютно, прям как дома, и Юнги молчит, разглядывая его умиротворение. Он бы писал им музыку в их стиле намного круче, чем то, что у них есть сейчас. И тексты бы их были полнее и метафоричнее, и звук был бы лучше, и все остальное, и Юнги вдруг в уме все просчитывает, думает, щелкает, пока не трясет головой, понимая, что зашел не в ту степь. Они его к себе если и подпустят, то сразу станут не теми, кем являются сейчас. Ему бы по максимуму не влезать в это болото, но Чимин приводит его в их студию и отвлечься от мысли, что он раскрутил бы их на полную катушку, становится как-то тошно. Ему на мгновение думается, что неплохо было бы привести Чимина в свою студию, но тут же глушит эту идею. Ему не хочется показывать, что он выше них, лучше, профессиональнее, он боится зависти. Нет. Он боится, что ему завидовать будет Чимин. Еще больше, чем это уже есть. Это уже видно по его глазам, словам и движениям, старая зависть, зализанная, смятая, как упаковка из-под печеньки. Юнги его понимает: в их бизнесе ни дня без зависти. Вытуренный из группы Чимин в этой зависти мог жить годами, но он хотя бы не превратился в болотное чудовище. — Кто вам тексты пишет? — невзначай спрашивает Юнги, умещаясь на диване, и Чимин смущенно прячет глаза. — Все мы пишем, кто как может. А что, плохо? — Нет, нет! Все на уровне, — Юнги лжет и ложью давится, когда Чимин к нему приближается и кладет голову на колени. У него волосы собраны на затылке, но прядки разбросаны по лицу, и Юнги их ему за ухо тщательно убирает. — А вы талантливые. И тексты у вас всегда были такие осмысленные. Я так сильно хотел с вами дебютировать, что все песни наизусть знал. Да что уж, все дэнс-практики смотрел и до дыр заучивал каждое движение. До сих пор ночью разбуди — все станцую и спою. От этих откровений Юнги плохо и стыдно, и ему малодушно хочется спрятаться, как улиточка в раковину, чтобы ни одна чайка не посмела склевать слизнеобразную душу. Чимин говорит и говорит, в словах уже не сквозит обида, не слышно слез и сожалений, только сухая констатация фактов, но Юнги от этого еще хуже, и его сшибает на рельсах поездом воспоминаний в восемь лет назад, когда Чимин жался к нему дрожащим тельцем и ныл, ругался, плакал, обиженно сотрясая кулачками в сторону боссов агентства. Они его тогда за год спрессовали в брикет рамена, а потом разломали в крошку, после которой он остался негоден. — Ты единственный, кому на меня было не все равно, — признается Чимин, пока Юнги ему почти агрессивно шею массирует, будто свернуть ее хочет, чтобы он уже замолчал. Да, он единственный, кто утешал рыдающего по ночам в матрас Чимина, потому что другие пробовали, слова подбирали, но быстро махнули рукой, потому что всем сложно было, а тут еще распыляться на кого-то другого, а не на себя родимого. Почему Юнги вообще тогда его слушал, гладил по плечу, находил какие-то слова утешения, он и сам не знает до сих пор. То ли жалко его было — совсем ведь сосунком был, хотя Тэхен с Чонгуком были даже младше. То ли таким он милым был, что хотелось взять его под крылышко, как курица-наседка, и клевать всех подряд, кто был против. Никто не знает правды, Юнги тем более. — Я в тебя тогда влюбился, аж дыхание перехватывало каждый раз, когда ты мне хоть слово говорил. Даже от простого «привет» хотелось потом весь день парить и кричать от восторга, — Чимин ему никогда таких вещей не говорил, и вот правда всплывает спустя восемь лет вздувшимся трупом из-под реки Хан. Юнги хватает его за шкирку, пальцами обхватывает выпирающие в шее позвонки, но Чимин болтает без умолку, пока его хен мертвым взглядом пялится в стену. — Я дрожал весь, когда ты меня по спине гладил, а когда обнимал, и вовсе готов был с ума сойти. А от твоих редких взглядов кожа горела, прям как сейчас, — Чимин подрывается, смотрит ему прямо в лицо, и губы его так близко, что Юнги не дышит. — Ты был моим любимым хеном, и когда ты в очередной раз меня утешал, я не совладал с эмоциями. Ты был почти в сантиметре от меня, — Чимин лижет ему губы, целует зубы и языком оглаживает небо. Не так как было тогда — восемь лет назад он нагнулся, быстро чмокнул его в приоткрытые губы и резко дернулся назад, сшибая собой все, что стояло сзади — какие-то коробки, стулья, воздух. Юнги хочется отстраниться, но Чимин берет его лицо в свои руки, и прервать поцелуй теперь означает перерубить жизнеобеспечение. Он мыслями пытается в чиминов рот, где уже орудует его язык, но память услужливо приматывает его к креслу и подсовывает то, что Юнги вспоминать не хочет, но уже поздно. У Юнги после того поцелуя восьмилетней давности крышу сорвало ураганом Катрина, что добрался аж до Корейского полуострова и постучался в его черепную коробку. Он тогда бегал от Чимина как угорелый, и, влипни он сейчас в мафиозные переделки, выбрался бы живым — опыт уже есть. — Какие кошки между вами пробежали? — удивлялся тогда Намджун, видя, что они не общаются уже какую неделю кряду, хотя почти всегда ходили вместе, чуть ли не под ручку, как лучшие подружки. Члены только друг другу в сортире не держали, и на том спасибо. Они все же нашли в себе силы перекинуться парой слов, но было уже поздно: Чимин собрал вещи и покидал общежитие. Его все утешали и говорили добрые слова. И даже Юнги, собравший по углам свою волю, смог его обнять в последний раз и прошептать на ухо дежурное: — Я позвоню. И ты сам звони, если что. От этих воспоминаний Юнги тошно, хоть вешайся, особенно сейчас, когда Чимин ему чуть ли глотку не лижет, и он позволяет, сжимая округлую задницу в обеих руках словно спелый арбуз. — Я ждал звонка, — сообщает Чимин, кладя ему голову на плечо. Юнги губ своих не чувствует и языка, будто их только что у него изо рта вырвали, но это был всего лишь поцелуй, — но никто не позвонил. Все забыли, хотя обещали не забывать. И это просто факт, но Чимин кидался ими в Юнги как огненными шариками и оставлял ожоги, хоть он и не подавал виду — кричал внутри. — Я не забывал, — говорит Юнги и лжет, и ложь свою мерзкую чувствует, и она горло сдавливает, лезет изо рта щупальцами, наружу просится, и он позволяет. Эта ложь шлепается на холодную тарелку, чтобы быть поданной на ужин Чимину. В ответ ему только хмыканье, потому что Чимин эту фальшь чует, ее все тут чуют, хотя в комнате больше никого и нет, но если бы были. И Чимин ест этого осьминога заживо, хотя вкус у него мерзкий, и он давится этими щупальцами, но все же проглатывает. — Тогда почему я не мог до тебя дозвониться? Юнги буквально холодеет, но умудряется завалить Чимина на диван и над ним нависнуть. В глаза смотреть опасно, потому что щупальца и в глазницы могут пробраться, и Юнги целует Чимина, трахает его языком, а потом и членом, потому что когда вылизываешь человека изнутри, уже не до сентиментальных разговоров. Не мог дозвониться, потому что на следующий день после его отъезда Юнги сменил номер телефона. И стер своего донсена из памяти как страшный сон и не вспоминал о нем, пока Чонгук не напомнил.

***

Чимин вязнет и тонет в болоте прошлого уже несколько лет — это они вшестером его за ноги тянут ко дну. А потом Чимин находит в себе силы наконец-то выбраться из грязной жижи, как из болота снова выныривает Юнги и хватает за лодыжку, мол, куда пошел, возвращайся обратно, без тебя тут невесело. А вот самому Юнги в этом болоте тонуть не хочется, и он не тонул все эти восемь лет, благополучно плеснув отбеливателем на свою память, и теперь она, сука мерзкая, мстила ему на чем свет стоит. Чимин ушел, и он и слезинки не проронил. Многие из их группы уходили, имен слишком много — не перечесть, но дебютировали только шестеро, и Чимин просто стал одним из, имя которого благополучно забыли. — Да все с ним будет хорошо, — бросил Намджун ободряюще, когда за ним закрылась дверь, и Юнги кивнул. Да, жалко, но уверенность, что у Чимина все будет хорошо, перевесила тревогу. И ведь и вправду у Чимина все хорошо, переживать не стоит, но почему так на душе скребут треклятые кошки, что уже успели как-то перебежать им дорогу.

***

Каждый раз, когда Чимин открывал рот, туда залетал член. Юнги дамбой пытался сдержать потоки воспоминаний, но Чимин словно назло ему этого не замечал: из него сыпалась правда, которую Юнги знать не хотел. Поэтому каждая встреча превращалась в марафон секса и экскурсов в прошлое, и Юнги бы оборвать общение и больше о Чимине не вспоминать — опыт был, переживет, — но его к нему тянуло безудержно, словно кто-то их друг к другу веревкой примотал и морским узлом завязал, хотя Юнги предпочел бы петлю на шею и вздернуться. — Я вернулся домой в Пусан, — говорит ему Чимин, не замечая, как его Шуга-хен вливает в себя сотую стопку сотой бутылки виски, потому что слушать такое трезвым противопоказано врачами. — Просто пролежал пластом на кровати целую неделю, не в силах даже встать. Удивительно, но слез не было, наверное, в поезде все выплакал до остатка. Потом отец все же уговорил попробовать свои силы в других агентствах, и я вернулся в Сеул. Началась безудержная гонка по кастингам и просмотрам, но мне везде отказывали. И я все-таки вернулся обратно домой. Чимин тянется к бутылке, и Юнги ему подливает: надеется, что начнет заплетаться язык и будет клонить в сон, но Чимин такое на завтрак пьет вместо кофе, и его ничего не берет, а только язык развязывает, и Юнги стонет. Хочется подушки к ушам прижать, но Чимин не оценит. — Я стал учителем танцев для младших классов. А в свободное время наблюдал за всеми вашими выступлениями, смотрел все интервью, ни одного не пропустил. Искал на форумах сообщения фанатов, мол, где седьмой участник, где Чимин, ведь я тоже должен был дебютировать с вами, об этом знали все. Это Тэхена не раскрывали до самого дебюта, а меня знали, у меня даже фанаты были. В его голосе снова ни грамма отчаяния или обиды, он просто ставит перед фактом, и Юнги ежится под стеклянным взглядом, и Чимин добивает: — Дошло до того, что я однажды понял: я настолько вам всем завидовал, что выучил все ваши песни и танцы, шил такие же костюмы, как у вас, и представлял, что тоже выступаю с вами на сцене. Я срался на форумах со всеми, кто вас хейтил. Я покупал весь ваш мерч, альбомы, коллекционировал карточки и ходил на концерты. Даже за кулисы к вам хотел пробраться, но меня не пустил стафф. Они решили, что я сасэн-фанат… — на этой фразе по лицу Чимина пробежала тень, и Юнги вздрогнул. Он долго молчит, пока ему подливают в стакан обжигающий виски. На дне плавятся кубики льда, прямо как терпение Юнги. Еще хоть слово обо всем этом, и он точно в который раз залепит ему в глотку свой член. Но Чимин открывает рот, и Юнги позволяет ему договорить: — Я понял, что это уже клиника и пора выбираться. Стал снова ездить в Сеул на прослушивания, и каждый отказ меня только раззадоривал. В конце концов, я наткнулся на объявление о наборе вокалистов в рок-группу и решил была ни была. Танцы им были не нужны, зато им понравилось, как я веду себя на сцене и уверенно двигаюсь. Они попросили меня порычать в микрофон, пофальцетить, посовещались и предложили попробовать. Так я оказался здесь. Чимин улыбается, и Юнги эту улыбку чуть ли не под микроскопом изучает: пытается вычислить процент искренности, но, кажется, чистая сотка. — Было сложно вытравить из себя желание стать айдолом — рокеры себя так не ведут. И из меня эту дурь выбивали чуть ли не плетками, — Юнги представляет себе эту картину, и ему нравится. — А я все вас отстаивал, альбомы переслушивал, карточки пересматривал. Злился, что выгнали. Надеялся, что когда мы станем популярными, Шихек локти себе будет кусать, — Чимин смеется. Юнги лезет ему под футболку, под ней ничего нет, разве что гулко бьющееся сердце, совсем крошечное и едва склеенное самым дешевым клеем. Одно неловкое движение — и оно в крошку сотрется, уже не спасешь, и Юнги бы быть осторожней, но он его пятерней хватает и, если отпустит, — Чимину пизда. — Я только недавно перестал стенить Битиэс, как вы распались, — вдруг заключает он, и Юнги от резкой смены темы крупно вздрагивает, оглаживая его голое бедро. — Только отпустило, а потом ты на выступление пришел. Сам Шуга-хен да на концерте малоизвестной группы. Юнги закрывает глаза и молчит, потому что отчаяние грозит вывалиться из всех щелей на всеобщее обозрение, но их разве что членом заткнешь. Слушать о распаде группы больно и не хочется, и предупреждая очередной прорыв дамбы, Юнги целует Чимина. Во время секса он обычно кричит и стонет, и на время можно забыть о прошлом, и это заебись, как неправильно, но Юнги других методов не знает.

***

Чимин на сцене творит хуй знает что, и Юнги ему по-черному завидует: у него по молодости тоже был такой запал, а потом ему мозги промыли. Он четко уяснил, что в их индустрии толстые никому не нужны и стоит тщательно следить за тем, что отправляешь в рот, и что из этого рта вылетает на публику фанатам на веселье. Надо всегда выглядеть с иголочки, за прыщ на носу могут забуллить, за загар во время отпуска — сожрать, за небритые подмышки — четвертовать. А Чимин, пусть и побывал в системе, но не так долго, чтобы деформироваться. И сейчас делал то, что Юнги так не хватало в свое время. Чимин был чистым, сохранившим мозги непромытыми, и Юнги даже радуется, что того выперли из трейни, о чем говорит, не подумав, на эмоциях, потому что зависть застилает глаза, мешает мыслить адекватно. И он приходит в себя, когда слышит за спиной тихий всхлип, и до него доходит, что он только что ляпнул. — Мне, между прочим, все еще больно, — между рыданиями сообщает ему Чимин и жмется к нему, почти как тогда, весь такой маленький и нескладный, взрослый, но все еще ранимый. И Юнги наконец понимает: Чимин совсем не изменился, не так кардинально, как он считал, и он все еще тот трейни, что и восемь лет назад. Ранить его можно лишь одним словом, словно сюрикеном, запущенным в голову, и раны будут заживать долго, если вообще заживут, а не будут смертельными. И Юнги только крепче прижимает к себе Чимина, уже не такого раскованного, как на сцене или в постели, и давит в себе чувство вины. Потому что у него есть грязный секретик, знать о котором Чимин не должен. Иначе взаимный обмен огненными шариками и словесными сюрикенами грозит превратиться в полномасштабную войну.

***

— Хен, почему ты не сказал, что встречаешься с Чимином? — Чонгук дуется на него и увязывается следом, пребывая в каком-то дичайшем восторге, просто видя хена на сцене. Они с Юнги трясут головами и смеются, когда Чимин рвет на себе майку, и грязные пряди липнут к его лицу. Оры и улюлюканья фанаток заглушают музыку, и Юнги почти стонет, потому что оглушающе больно. — Чимин-хен классный, — заключает Чонгук за бутылкой пива, и Юнги испытывает какую-то гордость, потому что глянь, это же мой парень только что заставил толпу девчонок сушить трусы. — Но музыка их не в моем вкусе. Чимин кстати фальшивит часто, дыхание сбивается, но харизматичный — уссаться. Юнги каждый раз после таких концертов словно пьяный, у него такого чувства даже от их собственных никогда не было. Но Чонгук вдруг хватает его за шкирку и спускает с небес на землю. — Почему ты с ним? Я надеюсь, это не чувство вины? — Он милый, заботливый, нежный. Чистый, невинный, словно утренняя роса, — Чонгук на этих словах фыркает, потому что ему странно видеть хена таким романтичным. — Он так душераздирающе плачет, обиженно дует губки и чертовски умело сосет член, — у Юнги предательски дрожит голос, но он списывает это на опьянение. На последних словах Чонгук краснеет и отводит взгляд. — Он тебе всегда нравился, ты его защищал и сейчас это делаешь. Зря ты тогда с ним так обошёлся. Он бы сейчас был с нами, а там глядишь бы и не распались. Юнги ударить его хочется, за все сразу и с размаху, и он вдруг пугается, аж сердце прихватывает. Чонгук знает его секрет, и он обязался хранить его в тайне. Но Юнги в курсе одной простой истины: секрет могут хранить двое только лишь, когда один из них в могиле. Он чувствует, как кровь отливает от лица, и едва шепчет, замечая, что к ним приближается Чимин: — Никому не рассказывай. — Хен, так давно не виделись! — Чонгук стискивает вспотевшего и все еще невольно дрыгающегося Чимина в своих объятиях, и они болтают без умолку, вспоминая все на свете по тысячному кругу, и Юнги безостановочно пьет, чтобы только этого не слышать. Не снова. — Как жаль, что ты с нами так и не дебютировал, — тихо признается уже изрядно напившийся Чонгук, и Юнги хватает Чимина за руку. — Нам пора, — бросает он в толпе, хотя макнэ вряд ли его услышал. Он уводит Чимина подальше, потому что теперь ему страшно, а вдруг Чонгук все разболтает, и потому что снова утешать расстроенного Чимина ему не хочется. Да, жаль, да, не дебютировал, похуй уже, господи, так похуй, и Юнги себе эту мысль в глотку запихивает, хотя надо бы Чимину, и тот вроде как уже и не сопротивляется.

***

Юнги после встречи с Чонгуком плохо, настолько, что душу рвет на части, словно она попала в лапы волка. Вину можно пить из чаши, она не убудет, разве что захлебнешься, и Юнги мечется как зверь в клетке, не зная, куда себя деть. — Трус, — заключает он, разглядывая свое бледное лицо в зеркале. — Гребаный кусок засранца. Чимин же выглядит счастливым, радостно льнет к нему со спины, целует в затылок, лезет в ширинку, и от этого еще тошнотворней — потому что Юнги знает, что такого, как Чимин, он не заслужил. Еще омерзительней становится, когда он заглядывает ему в глаза и видит в них застарелую тоску, прямо как у него самого, когда он пересматривает выступления Битиэс, старые и уже никому не нужные. Чимин о временах трейни больше не вспоминает, голыми фактами не пуляется, будто наконец выговорился, а вот у Юнги осадок остался. И он их старые клипы пересматривает так, будто Чимин с ними все-таки дебютировал. И Юнги от этого еще хуже.

***

Юнги знал истину, и именно поэтому Чонгука стоило убить, из могилы он бы не плевался его грязными секретами. Потому что однажды, когда Юнги работает в студии, ему звонит макнэ, и от одного только тона его голоса ему хочется броситься под машину: — Хен, прости, я ему все разболтал. У Юнги земля из-под ног уходит, над головой вертится в кульбитах потолок. — Но я же просил, — он себя по полу собирает, будто развалившийся от малейшего дыхание карточный домик. — Хен, прости… Юнги еле как встает и несется через все здание вниз, на подземную парковку, оттуда в свою машину, а потом по ночному Сеулу домой к Чимину, в надежде, что тот его впустит и позволит все объяснить. Ему не открывают, и он долбится в дверь носорогом, чуть ли не срывая ее с петель, трясет, пинает, царапает. Он готов уже выбить себе больное плечо, как Чимин все же выходит, и Юнги на него просто боится смотреть. Все такой же маленький, ранимый и обиженный, заплаканный и не понимающий почему. Этого бы птенчика себе сейчас под крылышко, куда он всегда и стремился, но Чимин его отталкивает, когда Юнги пытается его обнять. — Ладно, рано или поздно это случилось бы, — Юнги все это время так отчаянно трясло, что он бы и сам все разболтал, потому что не было сил хранить это в себе столько лет. Чимин молчит, глотает слезы, они ему на шею уже стекают, словно реку размыло дождем и она захватывает берега. — Когда ты меня поцеловал, я испугался. Не знаю, чего конкретно, но было очень страшно. А еще я злился. А еще я трус, — заключил Юнги. — Поэтому когда меня вызвали в офис и спросили, что я о тебе думаю и стоит ли оставлять тебя в группе, я сказал «нет». Потому что я боялся своих чувств к тебе. — Будто бы они были, — холодно фыркает Чимин. — Иначе бы ты со мной такое не сделал. — Я ссыкун, и мне проще было спрятать их и оборвать все то, что меня с тобой связывало. — Поэтому ты разрушил мою жизнь. Юнги моргает, раз, второй, а потом вздыхает. — Меня тоже вызывали в офис и задавали все те же вопросы, — Чимин начинает закипать, как кастрюлька с раменом. — И знаешь, что я им ответил? Что я хочу видеть в группе всех семерых, потому что мы все этого были достойны. И Чонгука тоже вызывали и не раз. И знаешь, что он всегда отвечал? — Знаю, — признается Юнги. — Он тоже хотел дебютировать всемером. — И что произошло? — До дебюта дошли шестеро. Чимин издает какой-то страшный звук, почти вой, и Юнги вздрагивает. — Что я такого тебе сделал? Я всего лишь тебя поцеловал, ты мне нравился, хен, я любил тебя. Прости меня за мою ошибку, за то, что проявил смелость и показал тебе это, я знаю, что мне не стоило этого делать, но что теперь?! — Я думал, что ты попадешь в другое агентство и дебютируешь там, — признается Юнги. — Я был уверен: за такого, как ты, они будут драться, поэтому я за тебя не переживал. Чимин смеется, громко, на истерике, его потряхивает, и Юнги тянется, чтобы прижать его к себе, как его бьют по рукам. — Я мог стать всемирно популярным. Я мог петь самые лучшие в мире песни, выступать на стадионах, сниматься в шоу и быть звездой. Но кто я теперь? Какой-то рокер, которого знают только завсегдатаи дешевых клубов. Из перспектив: только подцепить гонорею или передознуться, как наш басист. Юнги низко опускает голову, перед глазами только ноги Чимина в домашних тапочках. К ним хочется припасть и жаться лбом, чтобы только его простили, но он знал, что никогда не. Слишком велика была его боль. — Ты наказал меня, обрубил на корню мою карьеру айдола, разрушил мое будущее, чуть ли не до психушки меня довел, и что ты сделал, чтобы меня добить? Зачем ты снова вошел в мою жизнь? Почему ты трахал меня все это время, целовал, восхищался мной, когда я, как идиот, скакал по сцене? Зачем? Чтобы поглумиться надо мной, мол, смотри, я был популярнее, чем ты сейчас, я был в Битиэс, а ты нет, — Чимин задохнулся и замолчал. — Я пришел, потому что мне было любопытно, — Юнги не лжет, щупальца вранья уже не душат горло, и нечем теперь кормить Чимина, разве что своей нелепой любовью, которая никому не всралась. — А потом я стал завидовать твоей развязности и вседозволенности. А потом накрыло наваждением. А потом ты стал рассказывать о себе, и меня это злило, потому что напоминало о том, какой я все-таки трус. От чувства, что я полнейшая мразь, я не мог дышать, а потом ты напомнил о нашем поцелуе, и я ожил. Впервые с момента распада нашей группы. Чимин молчит, не впечатленный, и Юнги злится: — Хватит жить несбывшимися мечтами. Ты не попал в Битиэс, так смирись. Не факт, что ты бы вписался и нам с тобой было бы лучше. Не факт, что мы с тобой стали бы популярными. — Конечно, — спокойно отвечает Чимин, — мы ведь теперь этого никогда не узнаем. Его холод можно жрать ложками, а потом смириться — ангину хрен вылечишь. Юнги сглатывает: — Я знаю, что ты меня не простишь, но… — Не прощу, — кивает Чимин и захлопывает перед его носом дверь. Юнги ошарашенно вглядывается в гладкую металлическую поверхность и с удивлением ощущает, как по лицу текут слезы. Он проводит по лицу рукой, будто не верит, но да. Слезы. Он так давно не плакал, что даже дико.

***

Чонгук заглядывает к нему в студию, хотя на двери предупреждающая табличка «не влезай — убьет», но макнэ все равно лезет прямо в пасть дракона даже без меча. — Хен, прости, — шепчет он, но Юнги только отмахивается. Злиться бессмысленно, и вины на Чонгуке нет, только лишь себя остается хаять на чем свет стоит, чем Юнги и занимается с утра до ночи который день. — Мы встретились, поели, напились, стали вспоминать свою юность, и вот как-то вырвалось. Я не хотел, я помнил, что обещал тебе не разбалтывать такие вещи. Чонгук чуть ли не на плечах его виснет, и он тяжелый, зараза, прямо как его совесть. — Ты с ним видишься? Как он? — Юнги пытается забыть, отчаянно вытравливая из головы Чимина. Льет бензином на воспоминания, чиркает спичкой, но они совсем размокли, ломаются в руках. Зажигалка не работает, в ней нет горючего, и Юнги зло вжикает колесиком, оставляя на большом пальце ранку. — Он расстроен, много пьет. Он о тебе не упоминал, мы вообще о прошлом больше не говорим, — признается Чонгук, и на этих словах Юнги тут же вскидывает голову. Как так? Он что, уже для Чимина прошлое? Внутри аж свербит, крысы пол изнутри ломают, наружу прорываются, и ему бы сейчас на голове волосы рвать, но рядом свидетели, а их пугать не хочется. — Мы сегодня с ним снова встречаемся. Если хочешь, могу что-то передать. Юнги молчит, утыкаясь в монитор. Он воображаемого Чимина в сундук спрятал и спустил с горы, а там и до речки рукой подать, авось утопнет, и снова это все забудется, как страшный сон. Опыт был, но сейчас почему-то он совсем не помогает. Чонгук уже уходить собирается, как Юнги бросает ему в спину: — Скажи, что я скучаю. На следующий день уже он заглядывает к Чонгуку и изо рта выпадает одно-единственное: — Ну и как? На что макнэ качает головой: — Он попросил о тебе больше не вспоминать.

***

Неправильно у них все началось: со лжи и зависти. И, если зависть Чимина была понятна, то Юнги завидовал тому, что Чимину, в отличие от них, было позволено все: да хотя бы трахать все, что не приколочено, ведь за это их не сожрут заживо фанатки, считающие их своей собственностью. Чимину даже было необязательно скрывать свои отношения, чем никто из мемберов похвастаться не мог. Вот только сам Чимин с легкостью бы променял эту вседозволенность на то, что было у Юнги. И правильно, что о нем теперь слышать не желают. Возможно, Чимину удастся стереть его из своей памяти точно так же, как сделал это сам Юнги восемь лет назад. — Я ему сказал, что ты зла ему не желал, что это не из вредности, — Чонгук все еще пытается загладить свою вину, чем бы и заняться сейчас Юнги перед Чимином, но он знает — это так же бессмысленно, как пытаться перейти океанское дно пешком. — И я добавил, что ты жалеешь о своем поступке. Но жалел ли Юнги? Тогда — нет. Он даже не задумывался над этим, просто сделал и забыл. И вполне закономерно, что он сейчас барахтался в желеобразной ненависти и совершенно не заслуживал прощения.

***

— Почему ты меня не позвал? — удивляется Юнги, с трудом пытаясь скрыть обиду в своих словах. — Потому что Чимин просил тебя не звать, — смущается Чонгук и пристыженно прячет глаза. — Тэхен узнал, что я общаюсь с Чимином, и предложил встретиться всей группой. — Не думаю, что это хорошая идея, — заключает Юнги. Все равно что вшестером проезжать на лодке мимо тонущего человека и не кинуть ему даже спасательный круг. Поэтому когда Чонгук уходит, он думает только о том, как маленький крошка Чимин пойдет сегодня вечером на корм злым пираньям. Не то чтобы он плохого мнения об остальных мемберах, но это ведь встреча старых знакомых с морем алкоголя и ностальгическими воспоминаниями о временах трейни. Не самых лучших в их жизни, но много значащих для Чимина. Поэтому, когда ночью ему звонит Чонгук и его дыхание сбивается, мешая даже слово произнести внятно, Юнги понимает, что был абсолютно и бесповоротно прав — Чимина заживо распотрошили и оставили умирать. — Хен, это ебаный пиздец, — Чонгук обычно никогда не матерится так грязно и при нем, что Юнги тут же подрывается с кресла, готовый бежать. — Мы встретились, посидели, было весело, мы напились, а потом кто-то вспомнил, как нас всех по одному вызывали в офис. Тэхен сказал, что он тогда за нас всех горой стоял — хотел, чтобы нас было семеро. А потом… Юнги весь подбирается, будто готовится к прыжку, но слышит в динамике только сбитое дыхание макнэ. — Джин признался, что он голосовал против Чимина. А потом то же самое сказал Хосок, и к нему чуть позже присоединился Намджун. Они втроем были за то, чтобы выгнать его из группы. С тобой их было четверо, хен. Четверо против двоих. И поэтому его выбросили из компании, — Чонгук еще что-то говорит в трубку, но Юнги уже не слушает. Он едва находит в себе сил, чтобы пройти через все длинные коридоры офиса и спуститься вниз, на подземную парковку, чтобы сесть в машину и по ночному Сеулу добраться до Чимина. Ему снова долго не открывают, и Юнги пинает дверь и сбивает костяшки в кровь, готовясь уже выбить больное плечо, как на пороге оказывается Чимин. Все такой же заплаканный, но в этот раз больше шокированный, чем на истерике. Он смотрит абсолютно мимо Юнги, и тот, уже ожидающий рыданий и разбитых носов, вдруг теряется. — Пришел сказать, что не только ты виноват в разрушении моего будущего? Да, я должен был догадаться, что ты один не смог бы так сильно повлиять на решение Бан Шихека, — Чимин говорит очень тихо, едва шевеля распухшими от долгого плача губами. — Я не знал, что они тоже приложили к этому руку, клянусь. — Да какая уже разница, — Чимин пожимает плечами и выглядит таким потерянным, что Юнги тянется к нему и, не встретив сопротивления, прижимает к себе. Он такой мягкий и теплый, что отпускать его не хочется, чего он и не делает, и лишь наступает, загоняя обратно в квартиру. Вот только Чимин не обнимает его в ответ, и руки его безвольно висят вдоль тела. — Зачем вы мне все это рассказали? — он часто дышит, и его потряхивает, поэтому Юнги лишь сильнее стискивает Чимина, отчего ему наверняка больно. — Лучше бы я жил в неведении, не зная, что у меня был такой шанс. Почему у вас языки как помело? Почему вы так много болтаете, когда напьетесь? — он злится, но как-то слабо, скорее он захлебывается в обиде. — Они сказали, что я был слишком слаб и сломался бы, поэтому они меня пожалели. Я просто был не достоин. Он снова плачет, очень тихо, и у Юнги мокнет щека и ворот футболки. И он тянет безвольного Чимина за собой, в гостиную, к дивану, и позволяет ему взобраться к себе на колени. И он снова обнимает его, как раньше, утешает, комфортит и нежит, и в этот раз ему тоже больно, и тоже хочется расплакаться, но он только быстро дышит, смаргивая влагу с ресниц. — Я просто хотел быть с вами, а оказывается, я никому не был нужен. На этих словах Юнги хочется пойти к бывшим коллегам и вытряхнуть душу из всех троих, но вместо этого он приближается к Чимину лоб в лоб. — Ты мне нужен. Чимин издает какой-то квакающий звук, и Юнги решает, что это всхлип. Но Чимина снова трясет, и уже от смеха. Он звучит на грани карканья, и именно так смеялись бы вороны, если бы умели. Юнги на мгновение даже обижается: — Да, восемь лет назад я испугался. Я был молод и больше всего в жизни мне тогда хотелось стать айдолом и заниматься музыкой. И я не знал, к чему нас могут привести наши чувства. Но они были, Чимин, я это знаю, но я их глушил и думать себе о них запрещал. Спустя столько лет я снова тебя увидел, но ящик Пандоры в моих руках уже был открыт, выпуская на волю все мои чувства, от зависти до вины, но внутри, на дне, осталась любовь к тебе. Чимин смотрит на него скептически, стирая с лица слезы и сопли. — Ты можешь не верить, но я тебя вправду люблю. И я бы хотел попросить тебя о прощении, вот только я сам себя не могу простить, а значит, и ты не сможешь. Чимин молчит, разглядывая свои руки, и судя по дыханию, он успокоился. По крайней мере, он позволяет Юнги его гладить и обнимать. — Сам знаю: прошлое стоит отпустить, оно ведь даже не мое, а ваше, но тяжело сделать это, когда знаешь, что был в шаге от чего-то великого и все могло сложиться иначе. Чимин слезает с его колен, и Юнги теперь так холодно и пусто без его тепла, что хочется снова схватить за руку, заставив упасть в объятия. Но Чимин подходит к открытому окну, и ветер взлохмачивает его длинные волосы. — Я всегда с таким теплом вспоминал о тебе. Разглядывал твои фото, слушал песни, я засыпал, слушая твой голос. А ты так со мной поступил. Я же рассказывал тебе, как мне было больно, но ты даже жестом или взглядом не дал понять, что ты чувствуешь вину. Я не видел раскаяния, ты просто молчал. Или я должен был догадаться по тому, как часто ты запихивал в меня свой член, чтобы заставить заткнуться? Юнги пристыженно опускает голову. Ему нет оправданий, и он сюда пришел не за прощением, но его не просят на выход, и поэтому он до сих пор здесь. — Ненавижу вас всех, — заключает Чимин, но беззлобно, скорее констатирует факт, и Юнги от этих слов почему-то легче. Он себя тоже ненавидит. — Почему ты так смотришь на меня? Ты ведь знаешь, я злопамятный. — Но отходчивый, — Юнги так и хочется улыбнуться, чтобы Чимин за ним повторил. — Ты меня не задобришь, я тебе не верю, — он фыркает. — И то, что ты побывал в моих трусах, ничего не изменит. — А то, что я оказался не самым злым чудовищем из нас всех? — Ну они хотя бы не трахали меня, признаваясь в чувствах. Юнги молчит, разглядывая в темноте чиминово лицо. Все еще по-детски насупленное и милое, наверное, даже в семьдесят он будет выглядеть все таким же маленьким птенчиком, но уже с седой бородой. Юнги почему-то страшно хочется увидеть, как он будет стареть, от сегодняшнего дня до того самого момента на протяжении каждого их дня, а не спустя пятьдесят лет. — Не делай вид, что тебе это не нравилось. — Нравилось, — не отрицает Чимин, и Юнги замечает, как ему хочется отвернуться от него, но он этого не делает. Обоим хочется сыграть в словесный теннис: мячик бы резал воздух словно нож — масло, трещала бы натянутая на ракетках сетка, они бы сворачивали лодыжки и растягивали запястья, им обоим есть, что друг другу сказать, но оба предпочитают отмалчиваться — все уже сказано, осталось просто обдумать. — У меня завтра концерт, тебя ждать? Юнги аж дергается: — Ты правда хочешь, чтобы я пришел? — внутри вдруг так тепло, что он задыхается. У него в первый и последний раз такое было, когда Чимин его поцеловал в клубе, и он смог ответить. — Ну не только ты один виноват в том, что я не стал айдолом. Но я тебя еще не простил, — поспешно заявляет Чимин, но не сопротивляется, когда его резко притягивают к себе. Юнги улыбается, потому что не в силах скрыть, как же сильно печет у него грудь. У Чимина тоже был ящик Пандоры, и сейчас он выпустил все обиды, но на дне осталось прощение. И Юнги знал, рано или поздно Чимин его все же простит.