Жизнь одинаково права.

И мы сгорели на земле, Оставив небо для других. Жизнь одинаково права И нет хороших, нет плохих. © Диана Арбенина

Ветхие обои в классическую английскую полоску, рисунок которых впаян в мою память навечно. Дверца потёртого дубового шкафа, когда-то хронически скрипевшая в такт нашим синхронным слитным движениям, болтаясь на одной ржавой петле. Комната заставлена рассохшейся разномастной мебелью, и лишь на маленьком пятачке свободного места перед камином, освещённом пляшущими язычками пламени, примостился колченогий стул. Я лежу на кровати, раскинув руки, бездумно глядя в посеревший от времени потолок. Сквозь кружева, сплетенные зимой на замёрзшем стекле, преломляются блики тусклого уличного фонаря. Я слушаю метель за окном. Она подвывает жалобно, растворяя теплящуюся в душе надежду. Тянет сердце, хочется завыть вместе с ней и заплакать горючими слезами от безысходности. А она знай себе надрывается, как будто, скитаясь по городу, нарочно печалит людей. Закрывая глаза, я вспоминаю. Ровно год назад. Особенный день. Я выпросил себе его. Вытребовал. Выторговал. Вымолил, можно сказать. Ты помнишь? Как же я был тогда счастлив! Я мог коснуться тебя, обнять, припасть губами к любимой трогательной венке на виске, принять тебя в себя, любоваться тобой спящим. Я был жаден, мне всё время было мало, катастрофически не хватало тебя, но сейчас оказывается, я был богат, как Крез. Я мог дышать тобой и на несколько часов забыться чутким беспокойным сном, прижимаясь к тебе. Сильные, глубокие толчки с оттяжкой, длинные чуткие пальцы, сжимающие мои бёдра до синяков, рваное дыхание на пределе. Раз, два, три. Твой член покидает меня, острое ощущение потери, мой раздражённый, почти умоляющий стон. — Поттер, Мерлин мой, ты великолепен! И одним слитным движением ты снова врываешься в меня, заполняя собой всё. Выбивая из меня удовлетворённые хрипы. Я цепляюсь пальцами за края матраса и упираю макушку в спинку кровати, чтобы не биться каждый раз головой о рассохшуюся резьбу. Плыву на волнах этих мерных ударов, принимая в себя плоть моего единственного, того самого, с которым я бы и на трон, и на плаху, с которым хоть на грань, хоть за грань, в огонь и в воду — всё равно куда, лишь бы с тобой. Раз, два, три — всё повторяется снова. Ты выходишь из меня, чтобы не кончить раньше времени и снова полюбоваться, как твой член погружается обратно. Тебе хорошо. Я знаю это. Ты скуп на эмоции, но я уже изучил язык твоего совершенного для меня тела и чувствую все реакции. Жадно ловлю невербальные знаки и сигналы, считываю магические потоки. Раз, два, три — пауза, пустота. Два коротких рваных выдоха, протяжный вдох — и снова на выдохе ты во мне. На всю длину. По самые… Так, что твои тяжёлые яйца бьются о мою многострадальную задницу. В тот день ты брал меня неторопливо, смакуя каждую фрикцию. Я плавился и сгорал, отдаваясь. Обливался потом, терпел до дрожи в разъезжающихся коленях, пытаясь сдержать оргазм, чтобы продлить нам обоим это безмерное, безумное, шальное удовольствие. Раз, два, три — смачный шлепок по заднице, горящая кожа, ток, пробивающий от копчика до макушки, и тут же следом нежное успокаивающее поглаживание самых ласковых во вселенной ладоней. Всё моё нутро откликается на эти воспоминания. Всё во мне стремится к тебе. Пожалуйста. Ты нужен мне. Я устал быть без тебя. Я потерян и немощен. Я пуст. Пожалуйста. Но в ответ лишь вьюга плачет и поленья потрескивают в камине. А я продолжаю лежать, ждать и пялиться в потолок. Раз, два, три — фрикции набирают темп, удовольствие разливается шире и ярче, наполняя тело дрожью, предвкушением и невесомостью. Ты уже не покидаешь меня, лишь проходишься по простате с оттяжкой и снова возвращаешься до упора, так, что я каждый раз задерживаю дыхание и уже почти задыхаюсь, когда, наконец, всё взрывается и летит в тартарары. Твой скупой протяжный стон — лучшая награда. На обнажённые тела стекает патока нашей любви, липкая и солоновато-горькая, терпкая и хмельная. Ты слизываешь её с меня горячим острым языком, напоминая мне в этот миг Багиру — чёрную, сильную, гибкую пантеру из маггловской сказки о Маугли. Ты вылизываешь меня, как детёныша. А я целую тебя и чувствую свой вкус на твоих губах. Я твой лягушонок, мой верный учитель и страж. Я твой до кончиков волосков, поднимающихся дыбом от ощущения влажного теплого языка на моём теле. Всё началось с уроков окклюменции. Кто-то скажет, просто совпало. Подростковый возраст, гормоны, сильные эмоции. Доминирующий старший мужчина при отсутствии отца. Ну, и всякое такое. Но я знаю — ничего в нашей жизни не случается просто так. Ты был предначертан мне с самого рождения, а я — тебе. Проникнув в твой разум, я увидел там то, чего совсем не ожидал. В самой глубине твоих чертогов — тщательно спрятанное и оберегаемое от всех, светлое, чистое, нетленное. И с этого дня всё начало меняться для меня, как по волшебству, раскрываться в ином свете, иметь другую подоплёку. Я будто заново узнавал тебя и себя заодно. Смотрел совсем другими глазами. У медали всегда есть обратная сторона. Всегда. Нет хороших, нет плохих. Есть жизнь. Есть люди. Есть обстоятельства. Есть отношение к происходящему. Есть судьба. Понимание, осознание, осмысление и принятие пришли гораздо позже. А тогда это была вспышка, которая перевернула мой привычный мир с ног на голову. Ко всему прочему, всё тёмное, смутное, что терзало меня, заставляя чувствовать себя грязным, неполноценным и извращённым, неожиданно нашло отклик и уже не казалось таким страшным. Я увидел нежность ко мне, которую ты пытался скрыть даже от самого себя. Никто до этого не испытывал ко мне такой щемящей нежности. И ещё ты хотел защитить меня любой ценой, даже ценой своей жизни. И не было сомнений на этот счёт в твоей душе. Я был как громом поражён и не знал, что мне делать с этим. Даже друзьям рассказать не мог. А потом ты стал сниться мне каждую ночь. И в этих снах ты любил меня. Сейчас мне кажется, что я люблю тебя с сотворения мира. Много, много жизней подряд. Всегда. Просто раньше я не понимал этого. В наш первый раз я пришёл к тебе сам. Помнишь? И практически заставил тебя. Порой я думаю, что ты не устоял перед своим чувством ко мне, а порой, что просто пожалел меня, дурака. Я уже знал, что живым мне из этой передряги не выйти, и про то, что я один из крестражей, тоже стал смутно догадываться. Не зря же я их чувствовал. И связь эта со змеемордым тоже. Ладно бы только с ним, понятно. «Он отметил меня как равного» и прочая лабуда. Но змея. С ней тоже была связь. В общем, я уже догадался, просто верить не хотел. Но, как говорил один мудрый человек, если твой разум познал истину — обратной дороги нет. Мы бегали по лесам, Герми и Рон были вместе и ныкались от меня при любом удобном случае. И без него. А я знал, что обречён, и ещё мне снились мокрые сны. С тобой. Именно это я и объяснил тебе при встрече, на которой настоял, ссылаясь на сведения чрезвычайной важности, послав наудачу записку в виде птички, как в министерстве, в твои покои в Хогвартс. Ты был в гневе и размазал меня тонким слоем. Вербально, конечно. Каждое слово ты ронял, как приговор. Мы на пороге войны, а меня волнует лишь буйство гормонов. Как я вообще мог вообразить такое! Как посмел предложить тебе вступить в преступную связь со своим студентом! Но, чем больше ты распалялся, тем явственнее я видел твоё желание и страх не справиться с ним. Я успокоился и безапелляционно заявил, что не желаю умирать девственником. Если не ты, как мне бы хотелось, то придётся идти в бордель. Если бы ты видел себя в тот момент! Я уж подумал, что и Волдеморт не понадобится — ты сам убьёшь меня. Взяв себя в руки, ты гордо удалился, но через неделю пришёл ко мне. — Если вы ещё не передумали, мистер Поттер, я готов выполнить вашу просьбу. — Замечательно, сэр. Я бы хотел, чтобы мой первый и единственный партнёр был опытным. И ещё. Мне бы очень хотелось узнать, как это, когда тебя не просто имеют, а любят. Насильно мил не будешь, я понимаю, сэр, но… Будьте со мной по возможности нежным, сэр, пожалуйста. Ты молчал довольно продолжительное время, видимо, на что-то решался, пожирая меня глазами. — Я попытаюсь, Поттер. И коротко кивнул. Этот миг я буду помнить даже за гранью. В спальне твоего дома, в Тупике Прядильщиков, на постели, где я жду чуда вот уже несколько бесконечных часов, холодно. Камин совсем не греет. Периодически я обновляю согревающие чары. Мне не привыкать. Я ждал здесь тебя на Рождество. Тщетно. На Новый год чуда тоже не случилось. Сегодня особенный день. 9 января. Твой день. Я загадал про себя, что, если не сегодня, тогда… Нет, это должно случиться сегодня. Иначе никак. Я сворачиваюсь от холода в позу эмбриона и укрываюсь мягким пушистым пледом. Он был здесь всегда и помнит наши бурные ночи. Ты не заботился об окружающей обстановке, но бельё на нашей постели всегда было свежим и чистым до хруста. Оно пахло тобой и луговыми травами, как и этот плед. Закрывая глаза, я утыкаюсь в него носом. Мой самый первый раз был, признаться, необычным, как и почти всё, что происходит со мной. Нервничали оба. Я, конечно, уже пробовал соло. Чтобы в спокойной обстановке отследить собственные ощущения и реакцию тела, выбрать подходящий темп. Ну, это я так себя уговаривал. Но с тобой было всё не так. Я жутко мандражировал, стеснялся всего и никак не мог расслабиться, хоть и хотел этого безумно. Ты оказался очень нежным и чутким партнёром, действовал уверенно, точно зная, чего хочешь. Готовил меня тщательно, а руки всё же дрожали сначала. Ты гладил моё тело, используя немного смазки и это оказалось невероятно приятным, яйца скользили, твои длинные пальцы проскальзывали ниже к анусу, и, наконец, кончик пальца проник в дырочку чуть глубже. Я инстинктивно весь сжался и сам испугался этого. Казалось, что сейчас ты встанешь, отряхнёшь руки, скажешь: «Ну всё, Поттер, мне это надоело. Решите в конце концов, чего вы действительно хотите!». И уйдёшь. Но ты, видимо, сам дорвался и предполагал, к тому же, что так будет реагировать мой организм в первый раз. Твои пальцы ласково кружили у входа, нежно, неторопливо растягивая, а губы шептали мне в самое ухо неповторимым магнетическим голосом: — Просто расслабься. И всё будет хорошо. Впусти меня, ты же хочешь этого. И от звука твоего голоса, такого чарующего, но в то же время привычного и знакомого до последней интонации, я, наконец, расслабился. И начал получать удовольствие. Ты лизал мой вход очень старательно и глубоко, как будто язык у тебя был как у змеи, хотя на вид вроде обычный. Ты просовывал в меня свои невероятные пальцы по одному. Было не больно и даже приятно, когда два вошло, стало ощутимо туго, но терпимо. Третий я принял уже очень болезненно, вскрикнул и сразу об этом сказал. Ты дал мне флакон с каким-то зельем и велел нюхнуть сначала одной ноздрей, потом другой. Меня будто окатило кипятком, тело беспомощно распласталось и качалось, словно на волнах горячих источников. Я чувствовал всё, что ты делал с моей задницей. Но при этом — никаких болевых ощущений — было вообще сложно сконцентрироваться на конкретных ощущениях в конкретной части тела. Я словно стал головкой члена, которую с обильной смазкой дрочит своя собственная привычная рука, весь превратившись в сплошную эрогенную зону. Ты приблизился к моему лицу, заглянул в глаза, поймал мои губы своими и прошептал прямо мне в рот: — Поттер, ты готов? Пустишь меня? — Не знаю. Вдруг будет больно? — Сквозь пучину совершенно новых неведомых ощущений у меня прокрались сомнения. — Доверься мне, мальчик. Всё будет в порядке, — твой голос звучал уверенно и спокойно, без уговоров и насилия. Это настроило на нужный лад. — Я люблю тебя, — вырвалось у меня, хотя я вообще не хотел этого говорить и даже не думал. Ты поцеловал меня и аккуратно, легко и свободно вошёл. Ещё находясь в расслабленном от зелья состоянии, я не мог воспринимать свои ощущения там отдельно от всего организма, меня просто расплющило от наслаждения, я извивался словно флоббер-червь, приколотый к доске для нарезки ингредиентов. Ты начал двигаться медленно, но почти сразу, видя мою готовность, ускорил темп и всаживал свой великолепный член в мое тугое отверстие. Только через какое-то время, когда действие зелья начало ослабевать, все мои ощущения с поверхности тела стали уходить в низ живота и сконцентрировались в заднице. Проникнувшись в полной мере, каково это — быть наполненным твоей плотью, я стиснул зубы и застонал. Задница горела пламенем, мне казалось — меня разорвёт. Экстремально приятные ощущения вытеснили стыд, смущение и всё остальное, и чем больнее и провокационнее они были, тем сильнее хотелось подаваться навстречу, вгоняя в себя твой член чаще и глубже. У меня у самого встал и тёк прозрачной смазкой, разум снова стало накрывать уже не от зелья, а от оргазма. Я сжался в пружину и стонал со стиснутыми зубами, превратившись в смесь истомы и ненависти. Ты видел мои эмоции и читал их, как с листа. Ты вколачивал меня в матрас так, что даже раскрытая дверца шкафа ходила ходуном. Я не мог больше сдерживаться и закричал, отпустив себя, а ты от удивления открыл рот и сильнее впился пальцами в мои бёдра. Я кончал, а ты не сбавлял темп, вонзая в меня свой член, раздирая в клочья остатки моей девственности. Потом резко вышел, причинив мне боль, и начал дрочить, изливаясь мне на живот и грудь. Меня трясло мелкой дрожью. Мы лежали, разметавшись по постели, и я даже думать боялся о том, что дальше, мне казалось, что я весь разорван в клочья. Ты успокоил меня, объяснив, что это всего лишь ощущения, на самом деле всё прошло как нельзя лучше. Ты гладил меня по мокрым волосам и целовал в губы так нежно, что я забыл про свою боль, пылающий огнём зад и снова млел от наслаждения. В тот раз мы полночи провалялись в тёплой ванной, поглаживая и лаская друг друга. Я всё никак не мог поверить, что ты можешь быть таким. Спокойным, расслабленным, ласковым. О моём возвращении в палатку не могло быть и речи. Ты обработал мои раны зельем, и я уснул на твоей постели, обнимая тебя крепко. Проснувшись с рассветом на твоём плече, ощущая с первыми лучами солнца твои тёплые сухие губы, я понял, что вообще не хочу уходить. Никуда. Никогда. Но всё складывалось иначе. Потом были десятки совершенно разных встреч и разлук. Ты не отказывал мне в этом никогда, если была хоть какая-то малейшая возможность. А я стремился к тебе каждой клеточкой. Мы трахались в подворотнях, в лесу, один раз даже в апартаментах директора Хогвартса, но чаще всего здесь, в твоём доме в Тупике Прядильщиков. Я полюбил эту спальню, тусклый камин, рассохшуюся скрипучую кровать, болтающуюся на одной петле дверцу шкафа. Это было только наше. Здесь каждый из нас был собой. Без масок и без прикрас. Я выбрал тебя своей жилеткой и вываливал на тебя тонны никому не нужных и не важных эмоций. Про друзей, про войну, про несправедливость жизни, про крестражи и уход Рона, а потом про его возвращение. Ты всегда слушал внимательно, не перебивая. Редко комментировал. Порой давал совет. Как правило — бесценный. Ты стал всем для меня, и я держался только ожиданием наших встреч. Порой у тебя не стоял от усталости и напряжения. Я научился справляться с этим. Порой я был не мыт, пах костром, потом и в грязных трусах. Ты безропотно готовил мне ванну и сам стирал моё бельё. Мы вместе пережили егерей, смерть Добби, ограбление Гринготтса, добровольную эвтаназию Дамблдора и твоё вынужденное директорство. А потом ты нашёл способ избавить меня от крестража. Оказывается, всё время ты искал его, изучая древние тёмномагические трактаты и ритуалы. Но ответ попался тебе случайно. Хотя ничего нет случайного в нашем волшебном мире. Точно знаю. Ты наткнулся на этот трактат магистра вуду, когда работал над зельем для выведения чужеродных тёмномагических элементов из крови волшебников, которых укусил оборотень. Так ты говорил. Я был срочно вызван тобой для забора крови. А потом, почти через шесть часов, так же срочно аппарировал в директорские покои Хогвартса, куда ты открыл мне доступ. Помню всё до мельчайших подробностей. В камине ревело пламя, по всему кабинету были разбросаны открытые книги и свитки пергаментов. Прямо на директорском столе в котелке кипело зелье. Ты мерил шагами пространство, похожий на Мефистофеля: глаза горят, волосы всклокочены, движения стремительны, мантия развевается на поворотах. — Наконец-то, Поттер! У нас мало времени, нужно проверить кое-что. Я был уставший, замёрзший, голодный и злой. Буркнул только: — Делай, что хочешь, если накормишь. Ты хмыкнул и подвинул ко мне свой остывший ужин, сиротливо стоящий на краю стола, походя невербально подогрев его. Пока я ел, ты учинил мне допрос с пристрастием по поводу слёз феникса и яда василиска в моей крови. Я рассказал. Это не было секретом, и меня удивило, что ты не знал. — Когда доедите, Поттер, выпейте зелье и отдохните. Через час я возьму у вас кровь. От обильной еды и тепла от камина меня разморило и, прикорнув на диванчике, я моментально провалился в сон. Краем сознания уловил, что ты подходил ко мне, держал за руку. Накрыл пледом и поцеловал в висок, откинув со лба непослушную чёлку. А может, мне это приснилось. Не знаю. Когда ты осторожно разбудил меня перед самым рассветом, то выглядел усталым, но совершенно умиротворённым, будто с плеч твоих свалился тяжёлый груз. — Всё, Поттер. Крестража в тебе больше нет. Я неверяще хлопал глазами спросонья, а ты принялся объяснять. Всё было на первый взгляд просто: слёзы феникса и яд василиска уничтожили крестраж как форму тёмной сущности во мне ещё на втором курсе. Но в крови остались циркулировать тёмномагические структурированные элементы, которые и позволяли мне чувствовать родственные энергии, а Волдеморту и Нагини — чувствовать меня. Твоё экспериментальное зелье и простенький магический ритуал очищения избавили меня от всего чужеродного в крови. Я был чист, как младенец, и не был крестражем. Мне больше не обязательно было умирать. Ты подарил мне шанс. От радости и полноты чувств тогда я впервые запрыгнул на тебя, обвив ногами талию, а ты подхватил меня под ягодицы и понёс прямо на директорский стол. Твои глаза светились радостью — незабываемое зрелище. Я долго благодарно целовал тебя, вкладывая в поцелуй всю душу, окутывая тебя своей магией, купая в ней и в своих эмоциях. Ты принимал всё это благосклонно, отвечая с удовольствием, но потом, вздохнув, с сожалением произнёс: — Поттер, я устал. Вряд ли сейчас я способен на что-то путное. И я, пьянея от нежности, глядя на тебя влюблёнными глазами, прошептал тебе в самые губы: — Я сам. Пойдём на диван. Ты лежал на диване обнаженный, я тоже скинул одежду и лег. Мы слились в долгом неглубоком поцелуе, прижавшись друг к другу телами. Невероятным было чувствовать тебя всей поверхностью кожи, гладить твои ноги своими. Наши животы, бёдра, грудь соприкасались, мы, как сиамские близнецы, срослись и не могли расцепиться. Ты направил мою голову вниз, твой член уже поднялся во всю мощь, несмотря на усталость, и даже головка оголилась, поблёскивая предсеменем. Я следовал заученному по мужским журналам ещё со школьных времён алгоритму: понюхать — лизнуть — взять в рот. Ты пах чистотой и разбавленной ноткой мускуса. Там у тебя очень нежная кожа, всё такое отзывчивое, приятное, сладкое. Я с удовольствием начал сосать и облизывать всё вокруг: яйца, бёдра, лобок, пупок, живот и снова член. Пытался взять его поглубже, но размер был слишком велик для моего неопытного рта. Ты перевернул меня на спину, пододвинув голову к краю дивана, а сам поднялся и встал у изголовья. Изогнув мою шею так, как тебе хотелось, ты медленно въехал в меня, как Хогвартс-экспресс в тоннель. Член вошёл почти на всю длину, а у меня не было даже рвотного позыва, как я опасался. Это воодушевило и возбудило меня. Ты взял в руки свой член, стараясь воткнуть его весь мне в горло. Задыхаясь, я судорожно втягивал живот, выплёвывая слюни, а они стекали по твоим яйцам. С каждым входом мне становилось труднее дышать и держать твой член в себе, появились рвотные позывы, и сокращения в животе стали болезненными. Ты снова достал то самое зелье, что мы использовали в мой первый раз, и поднёс баночку к моему носу. Почувствовав резкий, но приятный запах, который кружил мне голову, кожей я ощутил его, как долгий горячий душ. Расслабившись и распластавшись на диване, я полностью отдался твоей воле. Ты схватил меня за шею и начал трахать в глотку, легко вводя до конца свой тяжёлый внушительный член. Неприятных ощущений не было, я чувствовал себя силиконовой куклой, которую можно иметь во все дырки, не опасаясь, что она порвётся. Мой член упал и стал маленьким, как у ребёнка, все ощущения из паха переместились в горло, но то, что я видел перед собой, с лихвой компенсировало всё. Периодически ты давал мне время отдышаться, я захлёбывался вязкой слюной, порывался вытереться об одеяло, но ты останавливал меня, размазывая её мне по лицу и по своему члену, продолжая трахать в горло. Я ещё не видел тебя таким. Раскрасневшимся, разгорячённым, наслаждающимся, потерявшим контроль. Ты зажмуривал глаза и стонал сквозь зубы, запрокидывая голову, но тут же распахивал их вновь, чтобы видеть, как твоя плоть снова и снова погружается в мой рот. Я смотрел на тебя, не в силах отвести взгляд, возбуждаясь от вида твоего удовольствия, и думал, что мне это нравится. Это действо дарило ни с чем не сравнимую близость. Я подумал, что только действительно любящие партнеры готовы ласкать друг друга во всех местах, не испытывая брезгливости. Я готов был вылизать тебя всего и позволить тебе всё. А ты уже вынул свой член из моего рта и кончал мне на лицо, не отрывая жадного горячего взгляда от моих припухших губ. Ты был невыразимо прекрасен, я любил тебя всеми фибрами своей израненной души. От избытка эмоций на глаза выступили слёзы. — Поттер, всё нормально? — Ты потрепал меня по волосам. — Странные ощущения, не предполагал, что такое возможно, он у тебя такой большой, как он поместился мне в рот целиком? — честно выражал я свое недоумение. Ты и сам видишь, как безумно я влюблён в тебя, зачем озвучивать очевидное, правда? Дальше жизнь понеслась со скоростью снитча. Короткие жаркие встречи, поиск оставшихся крестражей, их методичное уничтожение, какой-то отчаянный ненасытный секс. Я сгорал от своей всеобъемлющей любви и как никогда хотел жить. Мне казалось, что ты тоже. Я молился на тебя, доверял тебе всецело, безгранично. Финал с каждым днём приближался. Ночи становились отчаянней. Ты же помнишь ту последнюю, перед битвой, правда? Мы трахались на пределе и никак не могли остановиться. Будто оба чувствовали разлуку, хотели насладиться впрок. Я вдыхал твой до смерти родной запах и не мог надышаться. Каждую родинку мою ты целовал до мурашек, обжигая кожу, оставляя после себя сладкую истому и внутреннюю уверенность — меня любят. Прижимаясь к твоей груди в последний раз, я куда-то подевал все силы. Как разомкнуть эти объятия? Губы сами шептали: — Северус, пожалуйста, выживи. Ради меня. Пожалуйста. Ты молча гладил мою спину. Потом, мягко отстранив, долго смотрел в глаза. — Поттер, помни, твоя цель — змея. Лорда оставь мне. — Я кивал, соглашаясь. Одевались и собирались молча и сосредоточенно, планомерно уничтожая все следы нашей встречи. В груди у меня образовалась огромная ледяная дыра. Я был спокоен, но руки дрожали. Закончив сборы, встали друг напротив друга. Я смотрел больными глазами, запоминая каждую чёрточку, впечатывая в подкорку запах, образ, ауру, отпечаток магии. — Прости меня. За всё. Северус… — Поттер, — перебил ты меня, — всё будет хорошо. Прожёг взглядом и вмиг, крутанувшись на месте, аппарировал. Я только вдохнуть успел. Что же, правильно, долгие проводы — лишние слёзы. И грянула битва. Сначала все молча и настороженно ждали. Я стоял в первом ряду. Со мной рядом — все, кто мне дорог, кроме тебя. Напротив — чёрная рать. Чуть в стороне по диагонали — моя цель в магическом защитном коконе. На шаг впереди — тот, кто был виновником всего этого сумасшествия и жаждал моей смерти. Выглядел он не очень. Потом Волдеморт поднял руку, дал команду, и началось. Все куда-то неслись, вокруг летели проклятья, рушились стены, грохот стоял неимоверный, чёрными вихрями носились Пожиратели, то тут, то там волшебники падали навзничь и больше не поднимались. Серыми тенями сновали оборотни, вспышками появлялись и исчезали ярко салатовые мантии колдомедиков. Всё смешалось. Я испугался, что потеряю цель или не смогу до неё добраться. Вдруг во всей этой неразберихе моё сознание чётко выделило тебя. Ты был совсем рядом с Волдемортом, буквально в шаге справа. Тут же пропал страх. Мне нужно туда, к тебе. Как можно скорее убить проклятую змею, а там — разберёмся. И я побежал изо всех сил. Дальше всё как в тумане. Мы прорывались с боем. Полумна потерялась в самом начале, затем ранили Рона, кажется, не тяжело. Нас атаковали. Я видел, как умер Ремус, и мёртвую Беллатрису Лестрейндж тоже видел. Дорожки от слёз на чёрном от копоти лице Гермионы. Хагридова Клыка разорвало в клочья прямо на моих глазах. Но я рвался вперёд — к тебе. Потом я убил змею. Это было легко. Не впервой. И не таких валили. Василиск в трофеях. Но эта тварь уже без головы махнула хвостом и оглушила меня так, что я потерял сознание. Очнулся в Мунго. Героем и победителем. Но что мне от этого? Одни хлопоты. Как я тебя искал! Как искал! Ты словно в воду канул. За что ты так со мной, скажи? Тебя не было ни среди мёртвых, ни среди живых. Просто нигде. Никто ничего не знал и не видел. Когда все бросились к оглушённому, упавшему без сознания герою, Тёмный лорд тихо умер от чьей-то Авады. Никто не видел, от чьей. Я метался по всей Британии, я кричал в голос, я выл. Мои друзья думали, что я рехнулся. Враги — что хочу отомстить. А я просто хотел найти тебя. Через месяц я слил все воспоминания Кингсли под Непреложный обет. Посмотрев, он долго молчал и качал головой. А ещё через неделю тебя наградили орденом Мерлина первой степени за заслуги перед волшебным сообществом. В Ежедневном Пророке вышла большая статья о твоей многолетней секретной миссии. О том, как ты, рискуя жизнью, добывал разведданные в стане врага. Ты тоже стал героем и победителем. Теперь мы на равных. Мне кажется, я испробовал всё. Все методы поиска. Все способы связи. Магические и маггловские. Я даже к Люциусу Малфою наведался в Азкабан. Обещал похлопотать за него, если он поможет и даст хотя бы намёк или вектор поиска. Он смотрел на меня с жалостью. Я обошёл все магические аптеки и лавки ингредиентов. Просил, угрожал, шантажировал, умолял. Обещал щедрую награду за сведения о тебе. Ничего. Теперь я молюсь не на тебя, а за тебя. Небесам и Великой. Молюсь, чтобы ты был жив и здоров. Чтобы вернулся ко мне. Без тебя меня будто нет — одна геройская оболочка. Всё выцвело и потеряло смысл, понимаешь? Подумываю даже уйти из магического мира. Слишком больно. Слишком. Всё напоминает о тебе. Этот год перед нашей победой был самым счастливым. Я любил тебя, почти не скрываясь, и ощущал, что мы на одной стороне и вместе. Я знал, что и ты любишь. Видел. Неужели ошибся? Нет. Не мог. Кто мы друг другу? Не друзья и не враги. Кто? Самые близкие. Простил ли ты? Прощён ли я? Конечно. Я знаю. Сегодня ровно восемь месяцев и семь дней, как я без тебя. Надежда живёт в моём сердце всему вопреки. Я знаю — ты жив. Верю — мы будем вместе. Ты не оставишь меня одного, ведь правда? Никогда не оставлял. В последнее время мне снится сон. Твой точёный чёрный силуэт в моём окне в тусклом свете уличного фонаря. Вчера я дал объявление в Ежедневный пророк. В раздел «Разное»: «Срочно требуется помощь мастера зелий. Вопрос жизни и смерти. Потерпевший находится по адресу: Тупик Прядильщиков 7». И вот я здесь. В нашей постели. А за окном зима. Вьюжит. Ворожит. Прислушиваюсь к каждому шороху, но давящая тишина сводит меня с ума, ещё немного, и сердце моё замёрзнет, потеряв всякую надежду. Один. Я совсем один. Ночь уже подкрадывается на мягких лапках, но в пустом холодном доме мне не уснуть. Тихо. Сыплет с неба, и словно белым саваном зима укрывает этот старый дом, в котором я так недолго был счастлив. Воспалённые глаза мои сухи. Я почти впадаю в анабиоз. Когда ты переступаешь порог своей собственной спальни, я просто смотрю на тебя. Мне кажется, что глупое сердце или разорвётся от счастья, или просто выпрыгнет из груди навстречу тебе. Ты стоишь в дверном проёме, подпирая одним плечом дверной косяк, и смотришь на меня, слегка наклонив голову, а я боюсь шевельнуться и забываю дышать. — Что вам на этот раз угрожает, Поттер? — произносишь ты глухо, а для меня это самый сладостный в мире звук, и я вытягиваю шею тебе навстречу, распахиваю глаза, жадно впитывая каждую деталь. От волнения руки холодеют и начинают дрожать. Губы тоже. — Северус, — говорю я, но из моего рта не раздаётся ни звука, — Северус! В страхе я распахиваю глаза, мне кажется, что ты сейчас снова исчезнешь, всё внутри меня сжимается, и я зажмуриваюсь, отрицательно мотая головой. Рвано хватаю ртом воздух, снова пытаясь что-то сказать, но не могу и от отчаяния совершенно теряю над собой контроль. Меня бьёт крупная дрожь, и так долго сдерживаемые рыдания прорываются, сметая все барьеры. Я пытаюсь сдержаться, но нет, это сильнее меня, я захлебываюсь собственными эмоциями и тоненько на одной ноте начинаю подвывать, как раненое животное. — Гарри… — Ты делаешь ко мне шаг, и я оказываюсь в кольце твоих рук, теперь улыбаясь счастливо, как безумец. — Гарри, что? Ты впервые назвал меня по имени. Ты. Впервые. Назвал. Меня. По имени. Счастье-то какое великое. По имени. Улыбаясь сквозь непрекращающиеся слёзы, я наконец говорю: — Северус, пожалуйста, давай попробуем. И, как клещ, вцепляюсь дрожащими пальцами в твою мантию — не оторвать. Я смотрю в глаза, ища в них ответ, а они полыхают нежностью. Я вдыхаю полной грудью твой до смерти родной запах. Раз, другой, третий — не могу надышаться. Уголки твоих губ слегка ползут вверх. — Упрямый мальчишка, всегда добиваешься своего. И это апогей всего возможного вселенского счастья. Мы оба валимся на кровать, сплетаясь всем, чем можно, заново врастая друг в друга, и просто лежим, наслаждаясь этим всеобъемлющим безмерным счастьем и близостью родного человека. Жизнь одинаково права. Для всех. Она всё расставляет по своим местам.