Пять минут покаяния

Дазай ломал его, унижал, бросал в самое пекло, рвал на куски и долго не позволял восстановиться – всё это казалось попытками сделать сильнее, научить выживать, хотя Акутагава долгие годы и без него прекрасно с этим справлялся. Каждый раз пресекая все попытки подняться и ответить, превращая смертоносное оружие в бесполезную пыль, Дазай лишь кривил губы в усмешке. «Что ты ещё можешь? Слабак». Многие эсперы чувствовали себя слабыми и беспомощными перед Дазаем. Кроме нескольких, что могли похвастаться не только способностью, но и физической силой. А против «обнуляющего» лишь она и работала. Акутагава тянулся всё выше, вдыхая пыль и захлёбываясь кровью, но сделать Дазаю ничего не мог. Слишком полагающийся на расёмон, слишком слабый. Он понимал, глядя на синяки и порезы, шипя от боли, касаясь опухших переломов, что подняться на уровень той силы, которая сможет одолеть наставника, не хватит времени. А тренировки лишь усугубляли ситуацию – трещины в ребрах, постоянное давление. Лёгкие сдавали, боль становилась всё сильнее, а попытки босса остановить болезнь были бесполезны. Акутагава никогда не жаловался – привычки не было. Поэтому говорил, что все нормально, хотя буквально чувствовал – следующий день может стать последним. Акутагава боролся не за жизнь – с этим давно покончено. Он жаждал признания Дазаем своей силы. А он был, пожалуй, единственным человеком в Портовой Мафии, кто делать этого упорно не желал. Смотрел свысока, усмехался и бил со всей силы, словно хотел убить в одно мгновенье. Только каждое такое мгновенье тянулось мучительно долго, а лёгкие от хрипов драло шипами болезни и отчаяния. А потом лазарет, привычный запах медикаментов и неутешительные результаты, на которые Акутагава лишь машет рукой и отвечает: «Я в порядке». Он и без них знает, что умирает. Так какая разница – раньше или позже. А Дазай в тайне от всех читал медицинскую карту Акутагавы и думал, что это пора прекращать. Потому что видеть его мёртвым точно не хотелось. Лучше пусть никогда с больничной койки не встанет, чем бросится в эпицентр катастрофы и прервет свою и без того короткую жизнь. Дазаю чужда забота о других, но он пытался проявлять её по отношению к ученику. И делал это как умел: продолжал ломать, надеясь, что Акутагава просто не выдержит и, наконец, остановится. Но ребёнок попался упорный. Поставив перед собой цель, он не собирался отступать – терпел боль, смотрел со злостью и рвался вперёд, наплевав на то, что сил уже не осталось. Дазаю нравилось это в Акутагаве. И это же он в нём люто ненавидел. «На сегодня достаточно». «Я ещё могу…» «Хватит!» Дазай часто на него срывался, но лишь физически – за это время ни разу не повысил голос. Акутагава замер, полулёжа на холодном полу, и с удивлением посмотрел в глаза. Эмоции Дазая – скука и презрение, за которыми огромной глыбой возвышалось чувство собственного величия. Во взгляде отчётливо читалось: «Вам не одолеть меня, ничтожества». Но сейчас там было что-то ещё. Акутагава не привык к таким эмоциям на лице Дазая, потому никак не мог раскусить их. Что-то похожее на отвращение и боль, которую наставник так ненавидел. Даже не разочарование, которое Рюноскэ наблюдал практически каждый день. Что произошло и в какой момент? Вывод Акутагава смог сделать только один – это он виноват. «Простите, – прохрипел он, медленно поднимаясь, – я буду больше стараться». Выражение лица Дазая вновь исказилось. Скрипнув зубами, он сжал кулаки и молча ушёл, оставив Акутагаву одного в зале. Желание избить его до состояние овоща моментально испарилось. Что-то билось под рёбрами и до боли сжималось, когда Акутагава, готовый принимать удар за ударом, лишь бы показать свою силу, поднимался и смотрел в глаза с вызовом. В нём тогда просыпался тот самый мальчишка из трущоб, что способен был убить за еду и товарищей, которые опасались его, но большую часть времени считали надёжной защитой. Юный эспер со смертоносной силой оказался полезен мафии, но, к большому сожалению, кроме расёмона в нём не было ничего. И эта проклятая способность пожирала последние крупицы жизни, разделяя их с болезнью как лучшим другом. «Ещё немного! Прошу в…» Акутагава кашляет и, делая один единственный шаг, падает. Дазай не останавливается, но дёргается едва заметно. Делает кивок в сторону охраны, чтобы те отнесли Акутагаву обратно в лазарет, где он практически поселился. Дазай не опасается, что тот в последний момент разорвёт их в клочья – они ничто, заменят. Акутагава же нужен живым. Не только мафии, но и Дазаю лично. А потом он исчезает. В какой-то момент пропадает с радаров, будто собственными руками стирает себя с лица земли. Себя и надежду Акутагавы на реализацию цели. А отсутствие Дазая даже благотворно влияет на Рюноскэ – ему становится лучше. Будто дышать легче. Он замирает по приказу Мори на добрых четыре месяца, восстанавливаясь и находясь под постоянным наблюдением. Конечно, это не исцеление, а лишь отсрочка неминуемой смерти от двух зол, меньшую из которой выбрать просто не получается. А Мори бережёт его, не позволяет моментально себя угробить. И понимает – это даже не его желание, а просьба предателя, решившего оставить их всех позади. Мори зол на Дазая, чертовски зол, но на мальчишке отыгрываться не хочет. А Акутагава, будто по чьей-то мстительной и жестокой воле и из-за брошенной кем-то фразы «Дазай вроде как с ними», в одиночку отправляется на ликвидацию банды, мешающей Йокогаме спокойно спать. Но во главе банды оказывается эспер, способный играть с людьми как с «куклами вуду». Акутагава попадается до того, как расёмон успевает добраться до главаря. Стальные пальцы пробираются под рёбра, сдавливают лёгкие и сердце в тисках. Расёмон рассыпается, а болезнь будто помогает врагу – кашель с каплями крови падает в дорожную пыль. Акутагава прижимает руку к груди, словно пытаясь освободить умирающее сердце. Он чувствует, как сознание покидает его, а вместе с ним и остатки жизни, которых осталось на считанные секунды. А затем с выстрелом всё прекращается. – Акутагава! Голос, который хотелось слышать сильнее всего, но в то же время и не хотелось. В тот миг Акутагава мечтал, наконец, провалиться в небытие, лишь бы не слышать слова Дазая. «Слабак, опять не справился. Чего ещё можно ожидать от такого как ты?» Его потянули вверх и прижали к себе. – Эй, ты только держись, ладно?! Голос слишком тихий, без капли издёвки и насмешки. Такой непривычный. – Найди нас и отправь сюда врачей. Быстрее! Отчаяния и ужаса в голосе Дазая Рюноскэ не слышал никогда. Мафиози себе такого не позволяют, иначе сразу отправятся на бой как пушечное мясо. Дазай всегда говорил, что им запрещено показывать слабость – для мафии подобного не должно существовать. Акутагава боролся с этим чувством, принимал все удары стойко и отвечал с яростью. Но перед Дазаем лгать было бесполезно – мастера не превзойти и не обмануть. Потому и получал Акутагава больше, чем кто-либо другой. А сейчас Дазай… Нет, это не Дазай. Он бы себе проявления таких опасных чувств не позволил бы. Уж точно не по отношению к Акутагаве. Или же он опять играет? Он может. Из Дазая вышел бы прекрасный актёр. Акутагава боится открыть глаза и увидеть кого-то другого. Он хочет в последние минуты утонуть во лжи галлюцинации, подбросившей образ учителя, что вдруг решил побеспокоиться о нём. – Рюноскэ, держись! Держись, прошу тебя… Подсознание играет злую шутку, но Акутагава готов подыграть ему. Жестокая иллюзия сквозь закрытые веки кажется ему чем-то прекрасным. – Так вы… – Кашель. – Всё же здесь… Дазай молчит всего несколько секунд, гладя Акутагаву по волосам. – Конечно. Конечно, я здесь. А как же иначе? Рюноскэ давится кашлем и иллюзия учителя прижимает его к себе ещё крепче. – Я случайно услышал, что вы будете здесь… Тишина затягивается, а пальцы на руке сжимаются сильнее. Акутагава начинает опасаться, что так Дазай исчезнет, а на его месте появится кто-то другой. Что-то мокрое падает на кожу, и Рюноскэ всё же позволяет себе открыть глаза. – Это я виноват… Прости меня. Боже, Рюноскэ, прости… Я не должен был так поступать с тобой. Я же знал, я всё знал. И… даже не думал, что для тебя это так важно. Ушёл и ничего не объяснил. Вот я… Роняя слезы, он проводит пальцами по щеке Акутагавы и в долгом поцелуе касается лба. Рюноскэ чувствует, как того трясёт. А может, это дрожь его собственного тела. Отстранившись, Дазай мягко улыбнулся. – Вот и глаза открыл. Ты только не засыпай, ладно? Врачи скоро приедут. Рюноскэ не верил. Видел смерть за спиной Дазая, с книгой в руках ожидающую, когда последняя песчинка жизни упадёт на дно. Но умирать, так и не получив ответа, не хотелось. Говорить было невероятно тяжело, а с каждым словом смерть становилась всё ближе. – Я… хотел спросить… Дазай активно кивает, стирая собственные слезы со щёк Акутагавы. Не хочет, чтобы он тратил силы, но разрешает задать вопрос, потому что хочет его слушать. Голос у Акутагавы хриплый, слабый, а сам он бледный и хрупкий, как фарфоровая кукла. И заметил это Дазай слишком поздно, когда по телу пошли первые мелкие трещины. А сейчас Акутагава идёт во тьму, оставляя за собой осколки фарфора, который по глупости никто и никогда не пытался уберечь. – Я… никогда не смог бы… стать сильным, да? Лишь на мгновенье отведя взгляд, Дазай сжимает Акутагаву в объятьях и целует в висок, медленно укачивая. – Ты сильный. Мальчик мой, ты очень сильный! Ты один из самых сильных людей, которых я только знаю! – Выдыхая, гладит по спине ослабленное тело. – А я слабый, потому что не могу избавить тебя от последствий… Но подожди, сейчас приедут врачи мафии и всё будет хорошо. Слышишь, Рюноскэ?.. Рю? Акутагава закрыл глаза, погружаясь в царство безграничной тишины, чтобы позже проснуться в привычном месте, пропахшем медикаментами. И он до последнего думал, что плачущий Осаму Дазай был всего лишь миражом, и что слов тех он никогда не слышал. И всё же, пусть ничего из этого не было, Акутагава чувствовал, что его признали.