Эмоции

      — Эй, посмотрите, у него отец мент, а он плачет как девочка! — смех раздается повсюду. Каждый подросток, что хватает его за новый, но уже рваный, пиджак, спешит посмеяться над хрупкими бусинами, которые катились по лицу мальчишки.       Игорь всегда, с самого детства, был эмоционален. Смеялся громко, плакал в захлёб и злился так, что лучше не стой под стрелой. Убитые костяшки уже стали маленькой обыденностью, а вздохи от Вани, что промывал и обрабатывал раны, поправляя, постоянно лезущие в глаза золотые кончики волос — привычным делом. Тот сам отвёл его на секцию, сам говорил, что добро должно быть с кулаками и теперь расплачивался.       Ему всегда было, если честно, плевать на эту кучку безоговорочных идиотов из старшей школы, что смеялись над ним и его чувствами (всё равно они потом расплачивались за это кровью из носа), но подростковый мозг отчаянно запоминал колкие фразы.       «Как девчонка»       «Ребенок»       «Ты ещё мамочку свою позови! А лучше отца, он нас всех-всех посадит, а?»       Посадит, как же. Он посадит лишь самого Грома. Посадит и, ударив, скинет в глубокое озеро ненависти и боли. Одного лишь грозного взгляда хватило, чтобы понять: Константин Гром из таких людей, что ненавидит слезы других. Считает их слабостью, которая не позволительна сильным мужчинам, а уж тем более его сыну. И мальчишка тонул. Хватался за воду руками, пытался выплыть, помочь самому себе, а позже, поняв, что это бесполезно, обхватив себя руками, пообещал никогда не плакать. Ни при ком, по крайней мере. Никто не должен увидеть это: эту уязвимость, чертов порок, да, в конце концов, дефект! Никто не должен знать, что он сломан и сломлен.       Игорь не плакал. Не плакал, когда его били, не плакал, когда умерла его мама. Не плакал над могильной плитой и спускающимся в землю гробом. Не плакал, а лишь с болью смотрел на отца. Не плакал и после его смерти. Все навалилось, учеба пошла на спад и даже первые, может даже, одни из самых счастливых, на тот момент, отношений, закончились крахом. Но нельзя же позволять себе такой роскоши, верно?       Он работал в полиции. Как и мечтал. Такая профессия сама собой предполагала безэмоциональность и строгость, порядок в голове и твердость в решениях. Эмоции здесь ни к чему. Так, по крайней мере, думал Гром, привязывая ещё одного преступника к батарее, ожидая наряд. Отвезти его, всё-таки, уже не его задача.       Грома считали жёстким, немного чёрствым, но действительно хорошим, в этой сфере. Так говорило всё его окружение. Ну или почти. Сергей Разумовский — миллиардер, завидный жених всего Питера (хотя, может и больше, кто знает), а также очаровательная рыжая бестия, что не давала ему спать по ночам, присылая видео с котами и лисицами, подкрепляя их смешными надписями. Вызывает улыбку. И не только это. Парнишка обнимал, зарывался носом в чужую грудь и, кажется, за пол года, такой небольшой, но важный срок, стал доверять ему больше, чем, кажется, самому себе.       Любить Сергея сложно, но весело. Он всегда, медленно покрывая чужое лицо поцелуями, и, мажа губами по щетине, мило фыркал, говоря, что тот его личный ёжик, упирался пальцами в грудь, чуть кусая нежную кожу, игриво и, смеясь, произносил, что мужчина только его и ничей больше. А позже и плакал на той же груди, наблюдая за тем, что за ужас творится на улицах города. Глаза были до жути красными, но он даже не прятал их, а доверчиво жался в объятия, чувствуя сильную хватку.       — Они обязательно ответят по заслугам, — хрипел Игорь тогда, поглаживая рыжую головушку, залезая пальцами под пряди волос, водя то вверх, то вниз. Мягко и плавно. Успокаивая.       Тот лишь много-много кивал и прижимался сильнее, хотя даже и не понятно, а куда больше.       Но и у того случались плохие дни. Ужасные, пропитанные яростью, злостью и болью.       День смерти отца. Много работы, отчёты и крик будущих заключённых. Все эти чёртовы чувства смешивались в одну безумную эмоцию, что никак не могла выйти и крутилось одним огромнейшим вихрем в голове, сметая всё на своём пути. Бумаги, документы, печальный Федор Иванович — всё это сейчас было абсолютно неважно. Работа была закончена раньше одиннадцати ночи. И мужчина плетётся на улицу.       Да вот только туда, где не появлялся уже очень и очень давно. Домой. В ту небольшую квартиру, в которой жил раньше (позже переехал к Сергею с концами. Так было проще, да и видеть эту наглую рожу хотелось чаще, целуя её по утрам и чувствуя, как тебя самого обнимают, провожая на работу).       Боксёрская груша.       Гнев.       Вихрь.       И громкий звук падающей груши на пол. Штукатурка на голове, он скалит зубы и глубоко вздыхает, смотря на свои кулаки. Чёрт возьми...       Идти домой в таком состоянии не хочется, однако нужно. Он знает, что будет, если любимый будет взволнован чужим отсутствием. Если многие шутят про звонки в морг, то для них это реальная история. Обыденность. Полиция, больницы, тот же морг, а позже и улица. Тот и правда побежит в холод в одном чертовом халате и найдет его, чтобы то не стало. И, знаете, Игорь был влюблен в это упрямство.       Злость утихает. Зато дождь за окном начинает набирать обороты. Он как в самой банальной трагикомедии, вот ей богу. Не жизнь, а смех. Горький, истеричный. Такой, какого не бывает у статных майоров.       Дверь, Марго и Сережа, что налетает на него с порога — вот, что встречает его сразу, как только он заходит в огромную башню, что стала ему домом. Настоящим домом. Тем местом, в которое хочется возвращаться снова и снова и никуда отсюда не уходить. Местом, где тебя любят.       — Господи, я так за тебя волновался! — Сергей наматывает круги по этажу, сначала убирая мокрую куртку, затем убегая за полотенцем, что позже будет аккуратно лежать уже на его мокрых волосах и теле.       Руки у парня дрожат, он смотрит в любимые глаза и видит... Пустоту.       — Извини. Мне... Мне нужно было немного побыть одному, — отмахивается тот, пряча взгляд.       — Что-то... Что-то не так? — робко спрашивает, подходя ближе, а затем, кладя руку на чужую щёку, нежно и ласково проводит по ней, стараясь понять, что же с тем происходит.       — Ничего, — резко отмахивается, отходя на шаг, буквально вырывая свое лицо из чужих рук. Движения грубые, сама походка резкая. Даже взгляд даёт понять, что сейчас лучше не подходить.       Однако как только он видит страх в чужих глазах, то, кажется, ломается. Нет... Нет, нет, нет! Он не потеряет дорогого ему человека по своей глупости, на эмоциях. Он не потеряет счастье, что обрёл совсем недавно.       С губ срывается тихое «Прости», а тот снова делает шаг назад, хватая себя за голову, срывая оттуда полотенце. То падает на пол почти беззвучно. Также, как и подходит к нему парень, резко и, может слегка, неожиданно, прижимая к себе.       — Игорь, всё хорошо. Я рядом.       Две фразы. Парочка букв. А Гром вцепляется в чужую рубашку пальцами и утыкается носом в родные плечи, жмуря глаза. В горле стоит ком. Эмоции, что всё это время томились в огромной клетке, а также та самая ярость, которую тот не смог убить кулаками, вот вот выйдет наружу потоком маленьких бусин из глаз.       — Прости, я... Все так навалилось, — шепчет, оседая на пол. Ноги уже не держат. Дрожат.       Он говорит. Говорит много и надрывисто. Сначала пытается прятать неспокойные нотки в голосе, а потом, всеми, каждой клеточной своего тела, а может даже и души, чувствует, что тот рядом. Буквально. Сергей гладит его по спине, успокаивающе целует, когда это действительно надо, а также слушает. Нет, даже, он вслушивается во все слова, что слетают с уст, а ещё ужасается, как он, в такой день, может работать.       Гром срывается. Впервые за очень и очень долгое время он просто не может взять под контроль эмоции и, кажется, начинает задыхаться от слез. Он чувствует себя тем самым ребенком, которого били в туалете его школы, который плакал, чувствуя себя беспомощным. Но он в чужих руках. В руках человека, которому бесконечно доверяет.       Слез, вскоре, не остаётся. Совсем. Поэтому тот просто жалобно скулит. После стольких лет сдерживания он уже не мог успокоиться сразу и, когда слышит, что это и правда нормально, принимает всё, понимая, что больше никогда не возратится к этому. Потому что у него теперь есть человек, который сможет выслушать и всецело понять. И быть. Просто быть с ним.       Стыд уже давным-давно ушел под руку с зажатостью, боль, впервые за долгие года, нашла выход.       А дождь на улице, наконец, закончился.