Граница

“Был ли я счастлив?” - доносился откуда-то лирично-апатичный голос, давний голос. А может ли быть счастлив астронавт, которого месяцами готовили к важнейшей миссии в истории человечества? Я был вымуштрован до такого, что с закрытыми глазами мог собрать и разобрать свой корабль с доведенными до совершенства автономными системами жизнеобеспечения и, к слову, одноразовой программой передачи данных. Одноразовой лишь по тому, что цель моего путешествия фактически представляла собой билет в один конец. Еще свежи были мои воспоминания пятилетней давности, когда в кармане раздалась вибрация телефона, и в следующие десять секунд я узнал об одобрении моей кандидатуры. В следующие два шага до домашнего порога и три после него любящая жена со слезами на глазах осыпала меня поздравлениями (хотя я знал, что мой непроизвольно низкий голос, известивший ее, обрек нашу семью на разлуку). Выбежавший навстречу, тогда еще шестилетний сын, кинулся на меня, назвав героем. А потом папой. Я не разделил с ними этого счастья. Я был удовлетворен, только и всего. Но знал, что это верно - одобрение виделось мне совершенно закономерным следствием, следствием усердных тренировок, сотен часов, проведенных за книгами и изучением самой необъятной и поистине бескрайной тайны мира - границы космоса. Я сидел тогда в своем кабинете, дома, (пока жена и сын вставляли свечи в торт) и смотрел на свою и отцовскую библиотеку, долгую дорогу, вымощенную тысячами страниц и гарнитур, которая показалась бы кому угодно непосильной - я же взглянул на нее с определенной жалостью, я растягивал минуты в попытках вспомнить в мельчайших деталях дни, когда мне хотелось сдаться. Но и эти годы оказались мимолетным получасом прогулки по парку, равно как и те три года, что я несся для всех и неизбежно шел для себя к предполагаемой Границе черного пятна туши, что волею законов математики (сестры-близнеца философии) растекалась вне пространства, породив его в себе самой. Три года, всего три года из тех десятилетий, что прочили мне безмолвно ревущие двигатели на пред световой скорости. Но целых три года, как уже я потерял себя окончательно. Все началось семь лет назад, да, в мои восемнадцать, когда я совершил, казалось бы для сверстников, близкое к невозможному - моя совесть была совершенно чиста после череды блестяще сданных экзаменов и вступительных испытаний в университеты. Но вот душа оказалась опустевшей. Родители еще говорили, что выгорел, а лучший друг, что никто иной не мог бы столько держаться и физически, и морально, рисуя, рисуя, генерируя новые, многоярусные идеи дизайна (которые не принимали многие выше) на пути к мечте очень многих - учебе вне коммерции. Но поступив, я не радовался по-настоящему и оставался глух к поздравлениям. Безумно счастливы от такого, без злобы и высокомерия тогда думал я, могут быть лишь те, кто на пути не встречал преград: кто, впервые встав на доску для серфинга, сразу убедил себя и остальных в том, что покорил высочайшую волну в мировом океане. А я многое приобрел и утратил своим трудом и своими подъемами и провалами на своем пути. И это дало мне все основания смотреть на осуществленное спокойно, ведь если я осилил этот рубеж, значит он был не столь труден, чтобы кричать от счастья. Я начал питать ничем не передаваемое желание перейти самый последний рубеж. Границу. Я мог понимать всё и знал, что мои усилия, положенные в становление астронавтом, обязаны окупиться - найти Границу. Но в глубине души я надеялся, что допущу ошибку именно я, и останется еще в мире то, что ни один человек не узнает - предел возможного. “Начата запись последнего протокола”. Приборы всполошились. С трудом сдерживаю свой пульс - система выводит неясные параметры пространства через 15 миллионов километров. Замедляю корабль. Беру ручное управление (нас всегда учили верить оборудованию, но доверять рукам). 15 метров. Вижу впереди тот же космос. Сохраняю и отправляю координаты. Начинаю движение За. Я запомнил все в мельчайших подробностях и отказываюсь допускать мысль о помутнении рассудка. Мне строжайше запрещалось при нештатной ситуации (коим достижение границы являлось) проявлять эмоции. Но срок в столь малые три года. В момент пересечения Границы я был раздосадован и полон надежд одновременно. Я достиг Границы - пересек космос, весь известный мир. Всего три года определили скромный размер ставшего известным мира. Но хотя бы та жизнь, что могла находиться За, совершенно точно была неизведанной. Человек даже не мог ручаться за законы прежде бескомпромиссно работавшей математики. Вся предыдущая жизнь схлопнулась в элементарный пазл. Вот оно. Я дошел до Границы возможного. Был удовлетворен и на мгновение воодушевлен - детский интерес смог обуять сердце. И я шагнул. Ускорение двигателей. Шум приборов стих. Сперва проскользнула мысль, призраком промелькнула, что это был сбой системы. Но глаза видели все те же пространства, что и До. Я ожидал сложной задачи, инструментом для решения которой стали бы все без исключения мои знания, пусть их бы не хватило, и я был бы вынужден вновь учиться и учиться. Но вся монументальность суждений и представлений дала трещину от простого, до детски не мудреного “ничего”. Позже в учебниках звездной истории напишут, что показатели местоположения в момент перехода инвертировались, а мой корабль с “космическим Колумбом” на борту всего через три года достиг Земли, попросту с противоположной вектору отправления стороны. Я вошел в историю. В историю, выкованную деяниями великих людей, но замкнутых в увиденных прутьях границы. Совесть моя была чиста. Если бы не я, то кто-то бы немного позже, но перешел бы “Границу” - около десяти экспедиций проделали идентичный мне путь в основных направлениях, а математики вскоре заключили, что антиформа правильна и вероятность наличия “потайной двери” исключена. Но достигнув Земли я по-новому взглянул на мир, теперь очищенным опытом взглядом. Все казалось столь простым, достижимым. И дело вовсе не в том, что я получил тот покой, о котором мечтают почти все - там на Границе потерялось главное - желание. Целыми днями я со снисхождением смотрел житейскую наивность людей, чья жизнь никоим образом не поменялась после моего открытия, людей, не знающих того, что будет завтра с их сбережениями и здоровьем, погодой и ценами в магазине, настроением и удачей в карьере. А я смотрел на библиотеку отца и осознавал, что достиг границы, за которой ничего. Я стал воспринимать всё как логически верное - искренние улыбки при гостях и друзьях, ощущение принятия женой и помощь ей. Вернувшись к рисованию, я понял что и интуиция имеет в основе своей единые принципы. А все правильное и неверное расплылось в сером пространстве Границы. Была ночь, бессонница пригвождала меня к ночной кухне. Ко мне подошел сын (учился уже в средней школе). По одним только шагам я понял, что он тоже не смог уснуть. Мы готовили сэндвичи. Я привычно интересовался его делами в школе, когда он неожиданно спросил: “А ты все можешь нарисовать?” - Да, - ответил я благосклонно. Немного помявшись он произнес: - Мне нравится одна девочка, нарисуй пожалуйста то, что вы с мамой чувствовали, когда только встретились.