someone has to leave first

Присев передохнуть с дороги на неожиданно горячий камень, Кассандра провела ладонью по лицу, утирая накопившуюся пыль. Впереди, за частоколом, она слышала звуки битвы, которые не стихают здесь никогда. Эта равнина так и называется – поля вечной битвы. Она не прерывается ни на минуту, и её ход то и дело переламывается в пользу одной из сторон, но мясорубка никогда не заканчивается. Никто не бежит с поля боя и не бросает знамен, отрубленные головы вырастают заново, сломанные ребра тотчас же срастаются, и солдаты танцуют в агонии целую вечность, не сгибая колен, без права на кратчайшую передышку, не различая времени, без конца варятся в кипящем котле войны. Если она посидит тут несколько минут, прежде чем ступить через ворота, то никуда не опоздает. «Может, моё место здесь?», подумала она мрачно, доставая копье из-за спины и вертя древко в руках, словно готовясь вступить в бесконечную битву. Годами она наживалась на Пелопонесской войне, сражаясь то за одних, то за других; утром разграбляла спартанские припасы, а перед ужином топила афинские корабли, всё ради драхм, всё ради денег, ничуть не лучше культистов, которые и развернули эту машину войны ради наживы и собственных амбиций. Она и так полжизни провела на поле боя и гневила Афину, проливая кровь ради денег. Может, здесь она и встретит вечность. Было бы справедливо. Но умирать ей рано. Кассандра знала, что к Аиду попадет еще нескоро, а на асфоделевые луга Персефоны даже не смела надеяться. Ей не место рядом с Леонидом и Фебой. Она знала наверняка, что её брат тоже будет обречен до скончания веков глотать эту ядовитую пыль и утирать проступившие на глазах слезы от едкого дыма, пропитавшего каждый уголок царства Аида. Они с Алексиосом будут неразлучны и после смерти, и от одной только мысли об этом её нутро пробирал холод. Едва переступив через ворота Поля Вечной Битвы, Кассандра увидела его. Из последних сил, утопая в клубах этой ядовитой пыли, крича о том, что ему здесь не место, мертвых солдат раскидывал в стороны Брасид. С бешеным воплем на неё налетел солдат в неизвестных доспехах, облаченный в цвета давно забытого царства; Кассандру сбило с ног прежде, чем она успела прийти в себя. Битва проглотила её также, как и все эти заблудшие души, и, сама того не заметив, она оказалась в самом эпицентре – в своей родной стихии. Все эти солдаты, сражавшиеся неизвестно на какой стороне, не различали ни своих, ни чужих; здесь не было враждующих сторон, и каждый сражался за себя. Все, кроме них двоих. Кассандра оказалась с Брасидом спиной к спине, как когда-то в Коринфе, но только потом поняла, что она одна защищает его от вражеских ударов – он не видит её. Не узнает её. У этой битвы не было начала и конца, и она вдруг поняла, что переломного момента не настанет. Что ей придется перебить их всех до последнего, не надеясь, что враг побросает оружие и покинет поле боя. Она разбрасывала солдат в стороны, как вол – надоедливых мух, но это длилось так долго, что она потеряла счет времени и не могла точно сказать, когда в последний раз видела что-то кроме перекореженных мертвых лиц, насаженных на её копье. Десять минут назад? Час? Сотню лет назад? Очередной взмах её копья встретился с симметричным выпадом – с искаженным от злобы лицом Брасид налетел на неё, когда рядом уже не осталось агрессивных противников. Кассандра вдруг поняла, что выдыхается, что у неё нет сил парировать и уворачиваться, что она хочет пить, что ничего не видит своими слезящимися от дыма глазами, что колени подводят её, что воздуха не осталось в забитых пылью легких. - Брасид… Пожалуйста… Это я… - он не слышал её. Даже без своего щита он был чрезвычайно трудной мишенью, ловко уворачиваясь от её копья, предугадывая каждое её движение. После стольких битв, которые они прошли плечом к плечу… С разбегу он влетел в неё, угодив плечом ей в грудь, и Кассандра упала на лопатки, поверженная. Горло щекотало острие его копья, и на его темном лице она не видела ничего, кроме горящих яростью глаз. Он слишком долго тянул со смертельным ударом. - Ты… - молвил он вдруг. – Сражаешься как кто-то, кого я когда-то знал. Кассандра втянула ядовитого воздуха в легкие, когда в её памяти рухнула одна очень крепкая стена. Она выстроила эту стену в Македонии, давным-давно, много лет назад, пытаясь отгородиться от назойливой жалящей боли. Не надеясь ни на что, она вытянула руку ему навстречу. Брасид застыл, не зная, насадить её глоткой на свое копье или помочь ей встать. И, наконец, выбрал второе. - Я видела, как ты умер, - прошептала Кассандра, держась за его плечи и пытаясь не смотреть ему в глаза. – Я была с тобой в Амфиполисе.

***

Его хоронили с почестями, как героя. Костер горел долго, от восхода до заката, и когда на Амфиполис опустилась ночь, единственное, что оставалось от Брасида – его щит и кучка золы. Город уже плотно перешел во власть спартанцев - пыль сражения давно улеглась, и в последний путь Брасида провожали его верные солдаты и Кассандра, державшаяся поотдаль. Она не видела, как пламя лизало его застывшее лицо и как плоть плавилась на его костях, и как он исчезал с лица земли, отбывая в мир иной. На церемонию не приехала ни его мать, ни отец, никто – только его верные соратники и она, Кассандра, снедаемая каким-то глухим стыдом за то, что не смогла его спасти. Она знала наверняка, что и отомстить за него не сможет. Будь убийцей Брасида кто-то другой, она сейчас была бы далеко отсюда, охотясь за ним по всем углам Греции, но Брасид пал от меча её родного брата – того самого, которого Кассандра пообещала спасти. Деймос лишил её не только Брасида, но и права на месть. Она теряла близких и раньше. Она теряла свою мать, она теряла своего брата, она потеряла Фебу, и, когда она потеряла и Брасида тоже, то обнаружила, что в ней не осталось сил идти дальше. Адрестия осталась в порту Амфиполиса на долгие месяцы, и иногда Кассандра выходила посмотреть на её собранный парус, на её скучающую мачту, но не могла взойти на борт. Куда бы она ни пошла, в какой гавани бы ни пришвартовалась, везде, повсюду – она повстречает новых людей и потеряет и их тоже. А самое невыносимое – она никогда не узнает, когда именно Танатос заберет её любимых. Это слишком тяжело. В конце концов она встретилась с Деймосом лицом к лицу. Ей понадобилось несколько месяцев, чтобы найти в себе силы вернуться в Спарту, посмотреть в глаза своей матери и наскрести в своей душе остатки великодушия, чтобы не сбросить Деймоса с вершины горы Тайгет. Миррин плакала – сначала от отчаяния, потом от счастья, когда её сын вновь стал Алексиосом и вернулся к ней, но у Кассандры перед глазами стояла только Феба и Брасид. Она пыталась полюбить своего брата и посмотреть на него так, как на него смотрела Миррин; она пыталась снова стать частью своей семьи, которую так старательно собирала по кусочкам ценой всего; она пыталась делать вид, что не таит обиды на Николаоса, и что не замечает, как странно смотрит на неё брат, вертя нож в руках. Но жизнь в Спарте не вызывала у неё ничего, кроме усталости и тоски. Когда-то, много лет назад, она провела здесь лучшее время в своей жизни, когда воздух пах весной и возрождением, когда в её душе ещё жила надежда на что-то лучшее. Но эти дни безвозвратно прошли и превратились во что-то искаженное. Будто каждый день она наблюдала кривую театральную постановку. Кассандра покинула Спарту, не пробыв там и месяца, оставив Миррин и Николаоса выстраивать свой брак заново из тех обломков, которые у них оставались. Её манила Македония. Там она в последний раз чувствовала себя живой.

***

- Кассандра? – его голос изменился и дрогнул. Её сердце пропустило удар. - Что ты здесь делаешь? – спросила она наконец, поманив его за собой – с минуты на минуту павшие воины восстанут, и вечная битва начнется снова. В царстве Аида всё создано затем, чтобы причинять боль, и она не могла вообразить для Брасида худшей пытки, чем вечное пламя войны. Он ведь не такой. Брасид великолепно обращался с копьем и воином был отменным. Сражаясь с ним бок о бок, Кассандра знала, что он не подведет её, что она может положиться на него так, как если бы он был продолжением её самой. Когда они только встретились в том горящем складе в Коринфе, она почувствовала это сразу. Без лишней скромности: она и сама отлично чувствовала себя с любым оружием в руке, но если рядом с ней был Брасид, то ей ничего было не страшно. Они поняли друг друга без слов, сразу же, в первые же секунды, не успев бросить друг другу ни слова. Но вне сражения он поражал её ещё сильнее. Когда она думала о нем, то вспоминала его не на войне, а дома. То, как он чинил прохудившуюся крышу в их с Миррин доме, как таскал им воду, чинил покосившийся забор и помогал покрасить осыпавшиеся стены. Вместе с ним Кассандра ходила рыбачить к Эвроту, а потом смотрела, как он разделывает улов к ужину, и думала о том, что, возможно, Спарта может стать и её домом когда-нибудь. Нужно только убить очередного культиста, нужно только доделать еще одно дельце для Пифагора, нужно только немного потерпеть… - Я не знаю, - неожиданно честно ответил Брасид, опустив глаза, и в его голосе Кассандра услышала такую тоску, словно он копил её всю свою жизнь. Выйдя за ворота, к обочине дороги, Брасид воткнул свое копье в землю и запрокинул голову так, будто его лица коснутся лучи солнца, но здесь не было ничего, кроме мглы. – Мой отец всегда говорил мне: почитай богов, чти свои клятвы, и Элизий будет твоим… - Отцы не всегда говорят правду, - Кассандра покачала головой. - Где я так оступился? – он наконец посмотрел на неё, и всю её прожгло той же самой тоской. Смерть оставила отпечаток на его лице, и как бы старательно она ни притворялась, ей никогда не убедить себя в том, что что-то ещё поправимо. Но… Она сделала шаг ему навстречу и коснулась его щеки. - Из всех, кого я встречала, из всех воинов… Если кто-то и достоин Элизия, то это ты. Он притих на мгновение, и печаль ненадолго сошла с его лица. Кассандра мучалась вопросом, который так и не решалась задать – момент стремительно ускользал от неё, пока не улетучился совсем. - Ты поможешь мне? – спросил он, открыв глаза. – Я должен найти свой щит. Помнишь, как он выглядит? - Помню.

***

Его щит стал его надгробием. Кассандра поселилась недалеко, в деревушке Потидея, и первое время приходила к нему на могилу. Говорят, что узнав о его смерти, его мать спросила только, храбро ли он сражался и не опозорил ли Спарту своей смертью – и услышав, что он умер как герой, о сыне она больше ни с кем не разговаривала, и, вероятно, сама уже отправилась к Аиду, так и не посетив его могилы. Хоть кто-то должен его помнить, думала Кассандра. Его соратники и ученики, воздав ему должные почести, тоже здесь не задержались – великая Спарта требовала еще больше смертей, еще больше крови, и не оставляла времени на скорбь. В конце концов и Кассандра перестала приходить на его могилу, понимая, что не может остаток своих дней жить одной лишь памятью. И она была права. Судьба нашла её сама. Там же, в лесах Македонии, она нашла новую семью. И новых врагов. Мягкий и тихий Натак не был похож на Брасида. Руки у него были почти женскими, а голос журчал как ручей. Также, как и Кассандра, он мечтал о доме, мечтал о чем-то простом и понятном; в его представление о счастье входил тихий дом в спокойном местечке, простые бытовые хлопоты и проблемы не сложнее «кого зажарить сегодня на ужин». Он был младше неё, но рядом с ним она забывала о своем бремени, об этом проклятом жезле, доставшемся ей в наследство от отца, как чертово ярмо. Когда Натак разделывал вечером кабана на ужин, Кассандра смотрела, как он смахивает пот со лба окровавленной рукой, и прекрасно понимала, на что идёт. Она знала наперед, что потеряет его; что если возьмет его сегодня в свою постель, то вновь обречет себя на скорбь и потерю. Но ей придётся научиться так жить. Она промедлила однажды и горько за это поплатилась. У неё всегда будут враги – всегда, как бы она ни старалась, где-то в мире родится очередной тайный орден, который будет охотиться на неё и на тех, кто ей дорог. И если она проведет всю свою жизнь в одиночестве, то позволит им победить. Натак вот уже десять лет как лежит в земле, а их сын растет без матери, далеко за морями, на чужих берегах. За год, проведенный с Натаком, она заплатила непомерную цену, и, сколько бы лет ей ни было уготовано впереди, в этом месте всегда будет болеть. И всё-таки, выпади ей шанс повернуть время вспять, она поступила бы точно также. Могила со щитом вместо надгробия стала ей уроком, который она усвоила слишком хорошо.

***

- Твой щит, генерал, - Брасид принял щит у неё из рук и снова стал самим собой. Кассандра придерживала его, чтобы ему удобнее было надеть его на руку, и он коротко сморщился, сжимая ручку в кулаке и принимая на себя весь его вес. Левая его рука всегда казалась ей какой-то окаменевшей, малоподвижной даже тогда, когда щита при нем не было, даже когда он менял броню на хитон. Он имел привычку сжимать пальцы в кулак, когда нервничал или раздумывал над чем-то. Щит был частью него самого. Брасид думал о том же. Подняв глаза, Кассандра увидела, что его взгляд прикован к щиту. - Никогда не забуду, как я его получил. Когда мой командир вручил мне его, я, наверное, сам ростом был с этот щит, и весил немногим больше. Он сказал мне тогда, что бремя щита – это бремя Спарты. Выронишь его, говорит, и Спарта падёт следом. - А. Спартанцы любят перекладывать судьбу родины на плечи детей, - съязвила Кассандра, но в её голосе не было привычной горящей ярости или возмущения. Она подняла ладони в знак того, что с язвительными комментариями пока что закончила и ссориться с ним не желала. Спарта – часть его. Это его родина, его дом, его мать, и её невозможно было вытравить из него даже в преисподней. Даже в смерти он оставался спартанцем, и сейчас, воссоединившись со своим тяжким грузом, не согнулся под его весом, а наоборот, выпрямился, стал будто бы выше, сильнее, и Кассандра поняла: ошибкой было бы думать, что Брасид тот, кто он есть, вопреки людоедским спартанским обычаям. Именно в любви к своей родине он и черпает свою силу. - Что бы я ни говорила о Спарте, она вырастила тебя. Наверное, оно того стоило в конце концов. Слова не шли; Кассандра никогда не замечала за собой такого. Ей не нужно было много усилий в красноречии, чтобы очаровать красивого паренька или забрать в постель розовощекую девушку. Она могла говорить стихами, плести комплименты и находить слова нежности с такой точностью, будто сама Афродита нашептывала их ей на ухо, но, как назло, именно сейчас у неё ничего не получилось. Это слишком сложно. Никакой поэмы не хватит, чтобы облечь в слова все то, что расцветает у неё в груди.

***

- Дай я, - Кассандра без лишних приглашений протянула руку, жестом поманив ему передать ей подсохшие бинты и склянку с мазью. Она обхватила его за запястья и устроила его руки на своих коленях, ладонями вверх. Брасид старался держать их на весу. Его руки походили на двух больших красных крабов - широкие и мозолистые, с незаживающими красными ссадинами поперек ладоней. Спартанцы обрабатывали ладони известью, после чего перебинтовывали ветошью, чтобы удобнее было от зари до зари держать перед собой восемнадцатикилограммовый щит, и от извести руки их то и дело покрывались пенистыми красными волдырями. Молоток, лопата и ведра с водой были для рук Брасида что невесомые перья, и мозоли его зажили и подзатянулись за последний месяц, но они никогда уже не пройдут без следа. - Бремя Спарты, - задумчиво резюмировала Кассандра, ощупывая следы мозолей большими пальцами. Два чудовища боролись в ней - одно желало, чтобы эти руки никогда не держали ничего тяжелее домашнего молотка, а другое ныло в изнеможении, представляя эти руки на ее шее и талии, на бедрах и между ног. Свои собственные руки казались Кассандре слишком большими - особенно в сравнении с изящными ручками матери, но рядом с руками Брасида они выглядели столь же красивыми, как у Миррин. С Брасидом даже молчать было легко и приятно, но не в этот раз. Кассандра сосредоточилась на мази, обрабатывая мозоли, и отчасти погрузилась в какой-то транс, но мысли ее походили на развороченный улей - она боялась поднять глаза, но не могла сказать точно, почему; ей хотелось чего-то - чтобы он перехватил ее за запястье, может быть, коснулся ее щеки или что-то сказал, чтобы заполнить эту внезапно осязаемую тишину, чтобы пробежался пальцами по ее руке, но его руки оставались неподвижными, будто окаменели. Мазь постепенно впитывалась, разогревая его ладони, и масло в ее составе сделало их лоснящимися, мягкими и горячими, блестящими на солнце. Кассандра растирала их уже дольше, чем следовало, но не торопилась бинтовать. Она забеспокоилась, что ее прикосновения причиняют ему боль, но тут же напомнила себе, что он ежедневно носит этими руками половину ее веса в железе, и она просто не в состоянии ему навредить. Скажи что-нибудь. Расскажи, что сегодня слышал на агоре, расскажи, что там с прорехой в крыше, пожалуйся, что глины подходящей нигде не найти. Скажи, что останешься в Спарте до зимы. Скажи мне что-нибудь. Она потянулась за бинтами и взглянула на него: его глаза закрыты, и он как будто спит, подставив лицо солнцу. Слишком легко было представить, что так они проводят все свои свободные деньки. - Вот и всё, - молвила она, закончив с бинтами. Он разлепил глаза и посмотрел на Кассандру так, будто впервые её видит. Она даже не заметила, как его рука взмыла в воздух и оказалась рядом с её лицом – он убрал ей за ухо выбившуюся прядь, вскользь коснувшись её подбородка. Как зачарованная, она подалась ближе, почти решившись его поцеловать. - Я засиделся у вас, - сказал он вдруг, поднимаясь на ноги. – Спасибо, Кассандра. Мне пора.

***

- Расскажи мне об Элизии. Они нашли пристанище в заброшенном лагере, у костра, который никогда не затухал. Если очень постараться, можно было даже обмануть себя и сделать вид, что они остановились где-то по пути в Аркадии, что это обыкновенный привал, что завтра взойдет солнце и они увидят новый день. Что где-то за горами стоит Спарта и ждет их, своих детей. Отсветы пламени плясали на его лице, мертвом, посеревшем; механически, не задумываясь, он бросал в костер сухие ветки и смотрел, как пламя вспыхивает новыми искрами. В Элизии растут высокие цветы, в которых водятся змеи. Там правит царица-самодур, а у обитателей головы забиты соломой, - хотела сказать она, но прикусила язык. - Там чистый воздух пахнет сладко. Так сладко, что голова кругом идет. Воды Стикс там кристально-чистые, и в них полно диковинной рыбы, которой ты никогда в жизни не видел. Акрополь Перикла – сарай по сравнению с дворцом Персефоны. Асфодели пахнут тем, что ты больше всего любил при жизни, а мертвые обитают в залитых солнцем деревушках высоко над облаками и не знают нужды ни в чем. - Звучит… Звучит, как сказка, - он не смог скрыть обиду в голосе. - Ты никогда не поверишь, кого я встретила там, - продолжала Кассандра. – Я видела своего деда. Я видела Леонида. Мы рыбачили вместе. Лицо Брасида исказила тяжелая гримаса, такая очевидная, что Кассандра могла прочесть его мысли. - Ты должен быть там, - настаивала она. – Ты должен гулять среди асфоделей, ты заслужил это не меньше Леонида. - Нет, - почти беззвучно произнес он. – Аид говорит, что я смогу попасть туда, если сумею победить то, что погубило меня при жизни. У Кассандры вдруг потемнело в глазах, когда кусочки незамысловатой мозаики сошлись воедино. Он застрял здесь из-за неё. - Ты должен знать кое-что. Он поднял на неё тяжелый взгляд, и она почти пожалела, что открыла рот. - Деймос жив. Я сохранила ему жизнь. - Я не понимаю. - Он мой брат. Я совру тебе, если скажу, что не пожалела об этом решении, но я обещала матери. Я обещала ей, что верну его домой, и я… У меня не было права на месть. А вообще… Один спартанец когда-то научил меня тому, что не всё в этом мире можно решить кровопролитием. Куда бы я ни пошла. Кого бы я ни встретила, какой бы выбор передо мной ни стоял бы… Я так тебя и не забыла. - Пожалуй, у меня нет права ни в чем тебя упрекать, - вздохнул Брасид, оторвав очередной сучок и метнув его в огонь. - Что правда, то правда.

***

- Всем смотреть в оба. Если завтра на поле боя появится Клеон собственной персоной, брать его живым. Это не обсуждается. Все свободны. Всем отдыхать до рассвета. Полемархи покинули палатку, но Кассандра так и осталась сидеть в тени, до этого момента дожидаясь, когда все уйдут. - Ты ведь знаешь, что Клеон не единственный, кто будет сражаться завтра за Афины, - потянувшись вперед, она подцепила кончиком кинжала оливку и отправила её в рот. Брасид застыл у умывальника, но лицом к ней не повернулся. - Пообещай мне кое-что. Пожалуйста. - Ты же знаешь, что я не могу. – он пытался придать голосу твердость, но не получилось. Кассандре порядком надоели эти недомолвки между ними. Среди всех, кто ей повстречался на её долгом пути, Брасид был тем, с кем она могла говорить без обиняков, прямо и честно; он осуждал её вслух, если был с ней несогласен, и был честен с ней вне зависимости от того, была ли она честна в ответ. Она жаждала его одобрения так, что временами это становилось почти очевидно, но порой Брасид делал вид, что она сделала недостаточно, чтобы он мог ей доверять. Это неимоверно выводило её из себя. Она поднялась со своей скамьи и мельком глянула на лагерь – никаких лишних ушей поблизости не было, и, от греха подальше, Кассандра плотно закрыла палатку, чтобы никто не уловил её разговора с генералом. - Я знаю, что это твой брат, но у меня нет выбора, - его голос снова звучал так, будто они едва знакомы. Утерев руки, он наконец обернулся к ней, обнаружив её совсем близко. Кассандра положила ладонь ему на грудь, удерживая на месте, и заглянула ему в глаза – такие же ястребиные, как у неё самой. Брасид растерялся от такой внезапной близости, но отдаляться не спешил, стойко выдерживая её взгляд. Она слышала, как воздух выходит у него из легких. - Ты не понимаешь меня, - зашептала она горячо и быстро. – Послушай, я знаю, чему тебя учили в Спарте, я знаю, что рассказывают вам на агогэ, я уверена, я знаю, что как только ты увидишь его, то бросишься на него с боевым кличем. Ты прямо сейчас думаешь, что завоюешь для Спарты блестящую победу или умрешь во имя неё как герой, но я расскажу тебе, как всё будет. Деймос разорвет тебя на куски. Он вспорет тебе живот и будет хохотать, делая это, и все это займет у него пару секунд. Он стоит сотни солдат. Тысячи. - Я, видимо, ничего не стою тогда, - ощерился Брасид, но она прервала его, крепко схватив за плечи. - Нет. Нет, ты стоишь намного большего. Именно поэтому я прошу тебя… Не провоцируй его завтра. Держись подальше. Держись в безопасности. - Как трус? – засмеялся он. – Кассандра, я- - Сын Спарты, я знаю, - скривилась она, едва удерживаясь от того, чтобы хорошенько встряхнуть его. – Услышь меня. Береги себя, пожалуйста. Он не слышит её. Он не понимает её. Он не понимает, что она пытается ему сказать, но разве у неё хватит храбрости сказать ему всё как есть; боги, она убила Минотавра, она своими руками заканчивала и начинала войны, она прошла всю Грецию от Македонии до Крита, она стерпела всё, что задумали для неё мойры, и она не находит в себе храбрости объяснить ему, что хочет, чтобы он жил ради неё, а не умирал во имя Спарты. Брасид долго смотрел на неё в темноте палатки, и у неё было всё время на свете, чтобы податься вперед и поцеловать его до того, как он снял её руки со своих плеч и взял её лицо в ладони. Будто она девочка какая-то, а не Хозяйка Орла. - Иди спать, Кассандра. Будь что будет. - Я тебя поняла, - сказала она одними губами и ушла, не взглянув на него снова.

***

- Не было ни дня, чтобы я ни мечтала о мести, - стыдливо призналась Кассандра, прикрыв глаза и подставив лицо теплу от костра. – Алексиос давным-давно оставил Культ в прошлом и почти забыл имя, которое они дали ему. Мама всеми силами притворяется, что всё в порядке. Что всё «как раньше», хотя она единственная, кто помнит это «как раньше». Это такая жестокая шутка богов. Я двадцать лет мечтала о прошлом, я в самых смелых мечтах не могла себе представить, что когда-нибудь мы все вернемся туда, где всё начиналось. Прошло уже столько лет, - она открыла глаза и уставилась в огонь. – Алексиос уже не тот мальчишка, что раньше. Наверное, он сейчас того же возраста, что и ты, когда он… Но иногда он смотрит на меня так, знаешь, у него уголки рта дергаются, и я вижу Деймоса в его глазах. Иногда мне кажется, что в тот день он пришел на гору Тайгет, чтобы умереть. А я ему этого не позволила. И теперь он застрял среди живых, а ты застрял здесь. - Кассандра, - позвал её Брасид. Оторвавшись от огня, она увидела, как он ловит её взгляд. – Моя жизнь на моей совести. И смерть тоже. Не знаю, сколько лет уже прошло, но… Ты знай, что как бы там ни было, я здесь из-за своих собственных поступков. Не из-за тебя. Она кивнула, и они оба поняли, что его слова не решили ничего. - Ты пыталась меня предупредить, - шепнул он, качая головой. – Как я был на тебя зол… Знаешь, какой это позор для спартиата? Легендарная Хозяйка Орла говорит мне: «Сиди смирно, Брасид, держись подальше от опасности. Ты слишком слаб, не тебе тягаться с полубогом.» Только это я и услышал тогда. Кассандра устало и грустно усмехнулась. Это место высасывало из неё все соки. В аидовой мгле она обнаружила, что неспособна ни на что, кроме усталости, тоски и отчаяния, и боялась себе представить вечность в этом месте. - Ты ведь знаешь, что я не это имела в виду. - Знаю. Всегда знал. Сразу понял, еще в той палатке. Еще до того, как ты открыла рот. Еще до того, как пришел в Македонию. - Вы так мило воркуете, - Кассандра подскочила на месте, выматерившись, когда в их разговор вторгся Аид, наблюдавший за ними со статуи неподалеку уже незнамо сколько. – Я почти рад, что вы друг друга нашли. Из всех ису он раздражал её сильнее всего. Персефона была истерична, Гермес вспыльчив, а Геката хитра как змея, но всех их вместе Кассандра выдерживала намного легче, чем этого скучающего любителя ребусов и загадок. - Возвращайся на Поля Вечной Битвы, Брасид. Если ты так хочешь в Элизий, сразись со своим самым страшным врагом, и я сам тебя провожу туда. Врёт, поняла Кассандра, но серое лицо Брасида уже озарило надеждой. - Если я чего-то и не люблю, - Аид обратился к ней. – Так это незваных гостей и бардака. Вперед, Брасид. Даю тебе слово. - Поможешь? – несмело спросил Брасид, когда Аид испарился. - Всегда.

***

Со стороны можно было подумать, что царь Архидам закатил пирушку на радостях после того, как (впервые за долгое время в истории Спарты) остался править в одиночестве. Во всяком случае, это было веселее, чем просто праздник в честь победы на Олимпийских играх. В свете луны, под звуки музыки и льющегося вина, Спарта была почти похожа на Коринф – не хватало только красногубых гетер и капельки веселья вместо вереницы серьезных эфоров, читавших бесконечные речи о величии Спарты. Вечеринки скучнее придумать было сложно. Изрядно подвыпившая, Кассандра развлекалась тем, что представляла себе, как в этом сборище стареющих зануд страдал бы Алкивиад со своими козами особого назначения. Но настроение у неё было лучше некуда. Впервые за долгое время она сменила доспехи на мягкий красный хитон и дала тревоге отступить, просто потягивая сладкое вино и закидывая в рот оливки, пока её мать то и дело била её по рукам, призывая вести себя прилично. Нет. Сегодня она разрешила себе расслабиться. Устранив царя-предателя, она наконец вспомнила, что места безопаснее Спарты трудно найти. У неё даже нет городских стен. Николаос всегда говорил, что стены Спарты – это острия копий защищающих её солдат. Война не коснулась этого края, и, наверное, никогда и не коснется, а теперь эта земля свободна и от Культа Космоса. У Кассандры есть право на короткую передышку. - Веселитесь? – под очередную заунывную речь почитаемого старца к ним за стол подсел Брасид, и Кассандре в память врезалась его лучезарная улыбка. А ей всегда казалось, что он только хмуриться хорошо умеет. - Знаешь, сколько раз они все сказали «Спарта»? – хитро блеснув глазами, Кассандра наклонилась к нему через стол, перегоняя оливку во рту. Миррин страдальчески вздохнула у неё за спиной. - Брасид, друг мой, назревает какая-то катастрофа. Ты не мог бы проводить мою дочь домой, пока нас снова не лишили гражданства? - Да почему?! – Кассандра одновременно треснула ладонью по столу и икнула, чуть не выронив изо рта оливку. – Мы даже про подвиги великой армии еще не послушали! - Ладно, ладно, - рассмеялся Брасид и оставил свою чашу на столе. – Идемте, Хозяйка Орла. Пора домой. - Да хоть на край света, генерал, - Кассандра выплюнула в своё вино косточку от оливки и взяла его за руку, поднимаясь из-за стола. – Всё равно симпозиума скучнее вообразить себе не могу. Мама, много не пей. По пути она запуталась о подол своего хитона, но в конце концов они благополучно выбрались на улицу, в объятия теплой, ясной и душистой ночи – слишком красивой, чтобы променять её на похмельное знойное утро так быстро. - Тебе не весело, да? – спросил он, когда они оказались на приличном расстоянии от дворца. - Почему же? – театрально удивилась Кассандра. – Я в жизни так не веселилась! Вчера отправила к Аиду своего собственного кузена, а сегодня битый час слушала о том, какие в Спарте все молодцы. Можешь представить себе что-то забавнее? - Такие праздники не обходятся без долгих речей, это правда, - он усмехнулся в бороду, глядя себе под ноги. – Я в своё время тоже учился их терпеть. Для эфоров церемонии играют большую роль. Кстати, я сейчас как раз должен был рассказывать им о твоих делах в Аркадии, но, как видишь, я здесь. Кассандра не нашла ничего лучше, чем театрально поклониться ему в ноги – и пошатнулась в процессе, едва-едва сумев выпрямиться обратно. Голова кружилась, как вздернутое колесо. - Нет, серьезно, - Брасид вскинул бровь, вдруг остановившись на секунду. – Ты должна знать, что я очень благодарен тебе. В какой-то момент я почти был готов к тому, что тебе придется убить моего старого друга, но ты… Ты в тот день многих спасла от боли, когда пощадила его. Я хочу, чтобы ты знала, как это важно, но… Ты, кажется, не в том состоянии. - Это в каком таком – не в том? – она улыбалась совершенно по-дурацки, ухватив только самые приятные моменты его речи, и резко сократила дистанцию, почти пихая его плечом. – В каком я должна быть состоянии? О, знаю. Заходи завтра с утра. С чугунной головой я буду в прекрасном состоянии для того, чтобы понудеть. - Обязательно, - беззлобно отшутился он. – Но сначала доведем тебя до дома – сам вижу, что если оставлю тебя без присмотра, быть беде. - Ты вот какой-то неправильный спартиат, - язык заплетался, но мысль сделалась прямой, как стрела. В животе у неё вдруг потянуло, как бывает иногда, когда она стоит на краю высокого уступа. В глазах Брасида она увидела немой вопрос, и продолжила, уже храбрее. – Ты милосердный. И надежный. Верный своим друзьям. Как так, а? - Не вижу противоречия, - пожал он плечами, но в его голосе она услышала неуверенность. - Да как же, - не унималась Кассандра. – Вот скажи, если бы Архидам прямо сейчас велел бы тебе заколоть меня, ты бы это сделал? - Кассандра… - Вот и я знаю, что нет. Ты умеешь отличать зло от добра… Это для тебя также просто, как черное отличить от белого. Знаешь что? Она резко остановилась и попыталась разглядеть его лицо в свете факелов, но поняла, что глаза у неё фокусируются с трудом. Тогда она издала какой-то неопределенный звук, что-то среднее между вздохом и всхлипом, и крепко обняла его, зарываясь лицом ему в шею, вдруг утонув в этом странном, не поддающемся формулировке чувстве. Оно сильнее, чем вожделение, оно глубже, чем дружеская привязанность, оно даже сложнее, чем её любовь к родным. И оно безответно. Кассандра знает, что оно безответно, потому что иначе они давно бы уже оказались в постели, не теряя времени зря. Но у них была тысяча возможностей, и каждый раз Брасид позволял шансу ускользнуть. И это нормально. Это нестрашно; это жизнь. - Я сама дойду, - сказала она уже другим голосом, размыкая объятия и будто бы протрезвев. Её ладонь тяжело соскользнула с его плеча. – Ночь еще молода. Тебя ждут эфоры.

***

На Поле Вечной Битвы их встретил морок: мертвый Брасид, застывший в ужасе с копьем в глотке. От одного этого вида кровь Кассандры мигом закипела – Аид думает, что он ужасно остроумен. - Не смотри, - твердо велела она, отпихивая Брасида подальше. – Будь прокляты боги с их шутками! - Зевс всемогущий… Они ждали Деймоса. Почему-то, по какой-то нелепой причине они оба ждали именно его. Но на ристалище, посреди костей неупокоенных солдат, облаченный в золото с ног до головы, стоял сам Брасид. На голову выше настоящего, моложе лет на десять, с черными, как бездна Тартара, глазами. Он заливался смехом, как Деймос, он был также свиреп и настолько же жесток. Он внушал тот же животный ужас, что и Деймос. Это и был Деймос. Просто он не был Алексиосом. Бой удивил Кассандру пределами, до которых её можно было физически измотать. Стоило ей уложить врага на лопатки, как он подскакивал снова, как ни в чем не бывало, уворачиваясь от копья Брасида с такой легкостью, будто это был какой-то безобидный сучок. Его меч бил точно в самые уязвимые места, а когда Кассандра обезоружила его, то он сражался голыми руками и чем попало, и так продолжалось до тех пор, пока она не поняла: её удары для неё ничто. Убить его должен только сам Брасид. Выхватив дедушкино копье, Кассандра собралась с последними силами и осыпала врага шквалом изматывающих ударов, развернув его к себе спиной, как волчок, подставляя его оголенное горло под финальный смертельный удар спартанского копья. - Я ничего не понимаю, - свирепо взвыл Брасид и наступил поверженному врагу на грудь, под хруст костей высвобождая свое копье. – Что это было? - Ты сам мне скажи, - спину Кассандры вновь обдало холодом, и теперь уже взвыла она сама. Так я и знала! - Я сделал, как ты просил! – вскрикнул Брасид в нетерпении. – Ты обещал мне Элизий! - Да ну? А по-моему, я сказал, что ты должен победить то, чего не одолел при жизни. А этого пока не произошло, – Аид в своей манере хитро вскинул тонкую бровь, и тут Кассандра поняла, что её терпение лопнуло. - Да сколько можно уже?! – рявкнула она, пожалев (а может, и обрадовавшись), что ей нечем в него метнуть. – Ты разве не видишь? Ты уже замучил его! Просто скажи, чего ты от нас хочешь, и оставь его в покое! Аид очень долго смотрел на неё, сделавшись будто бы еще выше ростом, но пыл Кассандры не утихал. Она явно видела, что для Аида всё это – не более, чем игра, но если даже её силы были на исходе, то она боялась представить, каково сейчас Брасиду, который терпит это гиблое место не один месяц и даже не один год. Ни один человек, живой или мертвый, не выдержит этой тюрьмы и рано или поздно сломается о бесконечные пытки. - Мне скучно, - сухо, просто и холодно объяснил Аид, не видя смысла перед ними распинаться. – Идите в Лес Ойзис. Мертвые укажут вам дорогу. - Дорогу К ЧЕМУ?! – вопль Кассандры эхом отскочил от голых скал. - А секрет, - Аид окончательно обиделся и исчез, стоило только глазом моргнуть. Брасид выглядел совершенно подавленным, и Кассандра рассвирепела еще сильнее, резко обнаружив в себе силы идти дальше. Просто назло. - Нет, я протащу тебя в Элизий, так или иначе, - прошипела она. – За мной. Брасид быстро раздобыл им пару лошадей, и какое-то время они ехали рядом молча. Кассандра думала об Элизии и о том, что даже при своенравной Персефоне и её всепроникающих интригах её царство совершенно непохоже на земли её взбалмошного мужа. Элизий, как приторно-сладкое вино, мог со временем наскучить, приесться, и Кассандра знала точно, что она-то устала бы от бесконечного блаженства, потому что для того, чтобы в полной мере распробовать настоящий покой, его нужно разбавлять и обыкновенными земными заботами – иначе со временем вся красота Элизия сделается привычной, простой, скучной. И всё же это намного лучше мертвой, охваченной дымом бесплодной тюрьмы. Кассандра встретила здесь людей, по которым до боли скучала на смертной земле, и все же у неё не хватало сил поговорить с ними, зная при этом, что она, возможно, никогда больше их не увидит. Каждая минута молчания была потерянным временем, но и разговоры не приносили ничего, кроме боли. О чем они могли говорить здесь, как не о смерти, потерях, обманутых ожиданиях, о вечности, полной лишений и страданий?.. - Я скучала по тебе, - сказала вдруг Кассандра негромко, под одинокий цокот копыт. Говорят, мертвые должны знать, что их помнят. Так они никогда по-настоящему не умирают. – Я была на твоей могиле. И на твоих похоронах. Брасид посмотрел на неё с таким удивлением, что ей даже стало больно. - А как там моя мать? – спросил он неловко, будто бы вспоминая на ходу, что такое обычные человеческие разговоры. Кассандра задумалась было в поисках подходящей лжи, но решила, что врать не время. - Когда новость о твоей смерти дошла до Спарты, она спросила, храбро ли ты сражался. Я слышала, её уже нет в живых. - Должно быть, пирует во дворце с Персефоной, - голос его звучал не слишком уверенно, но Кассандра притворилась, что не заметила этого. – Спасибо тебе. Знаешь, я с детства мечтал только об одном. - О чем же? - Чтобы меня помнил кто-нибудь, когда я умру. Её сердце сжалось от боли. Маленький мальчик мечтает о том, чтобы его смерть не была забыта. Ребёнок. - Смотри, - шепнул Брасид, склонившись к ней поближе, и махнул рукой вперед. Конь Кассандры даже попятился, когда она вздрогнула: иссохший, древний висельник вытянул руку, указывая на поросший голыми деревьями холм. - Нет, вот мне интересно, Аида бы убило, если бы хоть что-то в его мире не было бы таким жутким? – буркнула Кассандра, когда они спешились, и молчала всю дорогу до вершины холма.

***

Детский плач отскакивал от невидимых стен, разливался эхом в темноте, и земля уходила у Кассандры из-под ног. По её пыльным щекам текли слезы, опять, и она с трудом разбирала перед собой дорогу, путаясь в узких разрушенных коридорах, утопая в запахе горелой плоти. Плач забирался ей под кожу, давил на виски, и она давно уже не разбирала дороги, хныча, путаясь ногами в терновнике, вслепую хватаясь за стены. Она не знает куда идти, не знает, она заблудилась, а время уходит… Она не успеет… Его заберут снова. - Эльпидий! - позвала она, забыв, что Эльпидий давно вырос, что он далеко отсюда, что она никогда не увидит его больше. - Эльпидий! Маленький выл так, будто его резали, и Кассандра прибавила шагу, тут же споткнувшись и упав на четвереньки в узком как тиски проходе. Она видит свет где-то впереди, она совсем близко… Она вот-вот найдет его, прижмет к груди, разотрет ему ладошки пальцами, и он обязательно успокоится, а потом вернётся к матери. Нужно только собраться и найти источник звука. Эльпидий… Как он там, её сын? Бывает ли ему одиноко? Скучает ли он по ней? Сыт ли он, есть ли у него крыша над головой? Обижен ли он на неё, и думает ли о ней вообще… Ты бросила его, бросила, бросила!.. Я пыталась уберечь его. Ты бросила его и забыла его лицо. Я никогда не забуду его лица. Я всегда буду его любить. Лгунья. Ты бросила его и не имеешь права по нему скучать! Мне больно, больно, больно. Я люблю его больше всех на свете. Я люблю его сильнее Фебы, сильнее Брасида, сильнее даже Миррин. Убирайтесь. Она пришла в себя, лёжа лицом в грязи, в холодной сырой пещере, подсвеченной потусторонним синим светом. В её теле не осталось ни капли сил, и двигало ей только лишь желание насолить Аиду, и больше ничего. Она села, подобрав пятки под себя, и откашлялась, оглядываясь в поисках ребенка, но увидела только крохотные погребальные урны. Они стояли на алтарях, десятки, сотни, древние на вид и совсем новые, и каждая из них пела тонким, жалобным детским плачем. Колыбель смерти, поняла Кассандра. Они даже не успели родиться. Та, что плакала громче всех - ей нужна именно она. Кассандра взяла урну в руки, до смерти боясь её выронить, трепетно перехватила за ручки. И захлебнулась слезами, тотчас же задушившими её. - Слава богам, я думал… - Что ты сделал? - Кассандра не узнала бы себя со стороны. На её запыленном лице яркими чистыми полосами остались следы от слёз, нос раскраснелся и распух, а глаза едва открывались под тяжестью опухших век. - Что ты сделал? М? Отвечай! Он вопросительно опустил взгляд на урну в её руках, но Кассандра одернула ее, пряча себе за спину. - Ты вся дрожишь… - Да что ты? Ты хоть знаешь, что там за дверью? - она бросила взгляд на стеклянные двери за своей спиной и снова всхлипнула, вздрогнув всем телом, сама не своя. - Давай уйдем отсюда, - он взял её за плечи, и она мелко закивала в ответ. Его серые пальцы, горячие и холодные одновременно, легли ей на щеку, поймав тяжёлую слезу, и Кассандра глубоко вдохнула, застучав зубами. - Пошли. На вершине холма, у ног одинокой повешенной, Кассандра наконец разомкнула хватку каменных пальцев и выпустила крохотную хрупкую урну, сделав несколько шагов назад и утирая остатки слёз краем руки. Повешенная не сводила с неё невидящих глаз. - Ты тоже потеряла свою любовь, - зашептала она. - Только ты и поймёшь меня. Кассандра в забытьи качала головой, ещё не понимая, что все это значит, но нащупывая правду где-то в темноте. Повешенная рассказывала о страхе, в котором жила вся ее деревня, о простых крестьянах с мечами в руках, и о той ночи, когда спартанцы пришли с факелами. Не завоёвывать - резать, жечь, насиловать. Выжигать. И об их командире, пьяном от крови и победы, который не сжалился ни над её мужем, ни над ней самой; о том, как она истекала кровью, держась за живот, и как мучительно долго пыталась убить себя затупившимся мечом, который нашла в грязи. И как медленно она умирала, как молила Аида забрать её - долго после того, как спартанцы забрали своё и ушли. Именно это Аид и задумал с самого начала. Он стоял у них за спинами - Кассандра чувствовала его присутствие кожей, но даже не подумала обернуться. Брасид упал на колени, тихо, молча, даже не плача. Она видела, как его бьёт крупная дрожь. Они оба опустошены до предела. Дело сделано. - Ну что, - голос Аида звучал издевательски бодро, и Кассандру вдруг затошнило. - Все ещё уверен, что заслуживаешь Элизия? А ты, Кассандра? Готова тащить его туда всеми правдами и неправдами? - Я… не помнил… - он так и стоял на коленях, будто бы даже не заметив присутствия бога. - Теперь вспомнил, - пожал плечами Аид. - Только скажи, и я сам провожу тебя в Элизий. Как и обещал. Стоя на коленях, Брасид обернулся к Кассандре, будто вымаливая у неё разрешения. - Помоги, умоляю. В последний раз… Помоги. Но она могла бы попросить его о том же самом, и ей ничего не оставалось, кроме как пожать плечами. Повисла тишина. Повешенная уже исчезла - вместе с урной. Кассандра слышала, как тяжело и глубоко дышит Брасид. - Я остаюсь, - он встал на ноги, и его голос снова зазвучал по-прежнему. Таким, каким Кассандра услышала его впервые. Твердым, как камень. Аид расплылся в улыбке и уже собирался было произнести какую-то очередную речь, как Кассандра взяла всё в свои руки. - Аид, подожди. Пока ты не забрал его, дай нам час. Один час, - это так мало, - потом он твой навсегда. Аид раздражённо хмыкнул. - Даю два. Время пошло. Когда Аид испарился, Кассандра первым делом отобрала у Брасида щит и бросила на землю. - Какого… - Первое. Он останется здесь. Никто его не заберёт, не переживай. Второе. Ты идёшь за мной, и идёшь молча. Пока мы идём, я не хочу слышать ни слова. Хорошо? Он замялся, но кивнул. Дорогу она помнила хорошо - нужно просто вернуться туда, откуда всё начиналось. К Унылому пруду, который отлично видно из любой точки Сожженных земель. А у самого берега Унылого пруда прокрасться на юг, обязательно вдоль скал, иначе нужное место можно запросто пропустить. У воды она оставила лошадей, и, не оборачиваясь, пошла по намеченному пути, слыша, как вода хлюпает под сандалиями Брасида у неё за спиной. Они добрались до высокой приставной лестницы, и Кассандра повела его наверх, мимо скелетов неудачливых скалолазов, которые тоже прознали об этом месте, но остались лежать здесь молчаливыми проводниками, указывающими дорогу. Когда лестница закончилась, Кассандра повела его в расселину между скалами - туда, откуда тянуло свежестью. До самого последнего поворота, за которым скрывался разлом Элизия. Мгла не касалась этого уголка. Прямо над ними, посреди серистых туч, в небе как будто зияла рваная прореха, сквозь которую проглядывали редкие белые облака, почти не скрывающие ослепительного солнечного света. Этого места не касались тягостные вопли бесплотных душ, звон оружия и лай аидовых гончих - тишину разбавляло только журчание одинокого крохотного ручейка посреди сотен диковинных цветов, среди которых не найти двух похожих друг на друга. В тени раскидистой ивы стоял белоснежный алтарь, усыпанный цветами и виноградом. - Может, Элизия ты и не заслужил, - тихо сказала Кассандра, вслепую найдя его руку своей. - Но ты заслужил его кусочек. В свете солнечного света с его лица сошла мертвенная серость, и здесь Кассандра могла притвориться, что он все ещё жив. Он смотрел на клочок чистого неба, как зачарованный, и в уголках его глаз блестели слёзы - а она не могла отвести взгляда, крепче сжимая его руку в своей. Он повернулся к ней молча, и, не сказав ни слова, притянул её к себе, положив ладонь ей на затылок. Она вздохнула глубоко, позволяя себе несколько секунд покоя, несколько секунд без сожалений. Брасид вслепую развязал узелок в её волосах и распустил её косу, запуская пальцы в рассыпавшиеся пряди. - Спасибо, - прошептал он. - Спасибо. Кассандра устроила щеку на его плече. -Ты был мне верным другом. Лучшим, о котором можно было только мечтать. Ты был рядом, когда больше не было никого. Ты протянул мне руку, когда мы с мамой были совсем одни. Ты был мне лучшим боевым товарищем. Просто я хотела намного больше. - Я знаю, - шепнул он, перебирая ее волосы. - Это ничего, - соврала Кассандра. - Так бывает. Я понимаю. Он отстранился и выпустил ее из объятий, собираясь с мыслями, чтобы что-то сказать. - Когда вы с Миррин вернулись в Спарту, Павсаний вызвал меня к себе. Похвалил меня за полезные связи, сказал, что ты неравнодушна ко мне, и что это нужно использовать. Во благо Спарты. - Ох твою ж… - Кассандра вскипела за долю секунды, но внезапная улыбка Брасида её обезоружила. - Вот-вот. Я сказал ровно то же самое - вслух. Я. В тот момент я понял, что тронь я тебя хотя бы пальцем, и Павсаний найдет, как это использовать тебе во вред. И даже после того, как его не стало, я не мог так рисковать. Культ нашел бы способ добраться до тебя через меня. Она едва нашлась, что сказать. - Я просто думала, что ты не хотел быть со мной. Брасид грустно улыбнулся. - Тебя невозможно забыть, Хозяйка Орла. Он нашел ее руку своей и притянул её к себе, коснувшись её лба своим. - Почему ты так горько плакала там? Кассандра выдохнула, не открывая глаз. - Брасид, я тебя сюда привела, потому что здесь дышится легче. Здесь не пахнет ни смертью,ни болью. Здесь разговоры другие. Мысли иные. Он промолчал. - У меня был сын. Есть. Когда-то я считала, что ему ничего не угрожает, но потом… Мне пришлось отпустить его туда, где его никто не найдёт. Он вырастет, состарится и умрет без меня. Я никогда не увижу мужчину, которым он станет. Я не закрою ему глаза. Я н… - Ему досталась лучшая мать на свете, - уверенно прошептал Брасид, как мантру. - И он об этом знает. Кассандра зажмурилась и вдруг вцепилась в него так крепко, будто он вот-вот растворится в воздухе. - Я была… В самом страшном уголке аидова царства, - продолжала она. - И я никогда больше не хочу об этом вспоминать. Но я заслужила эту пытку также, как и ты. Искупай свои грехи. Ищи свой покой. А я буду помнить тебя. Их время почти на исходе. Кассандра жадно вбирала в память его лицо, готовясь попрощаться с ним навсегда, как тут снова ощутила это: как момент ускользает от неё. И поцеловала его так, как должна была сделать давным-давно.