Выжженный путь в Ад

Карие глаза выжигали ему путь в Ад, когда его младший брат делал через силу последние вдохи. Дофламинго смотрел на Росинанта сквозь линзы очков на всё это неверяще, но истеричная улыбка всё равно стягивала кожу лица. Сколько времени прошло со дня смерти Росинанта? Чёрт его знает, но кошмары всё равно мучают его по ночам. Даже отказ от криминального прошлого, когда стресс стянул всю его нервную систему в один комок прозрачными лесками и даже одарил взрослого мужчину паранойей ещё лет так десять-пятнадцать назад, не помог. В таком подвешенном состоянии ему приходилось мириться с тем, кто он есть, пока совесть не позволит принять тот факт, что его бизнес сгубил брата не менее ужасно, чем сгубила судьба их родителей ещё в далёком детстве. Детство в детдоме — тоже не самое удачное начало жизни, но это хотя бы было началом, а Роси (как раньше называл своего младшего непутёвого братца Дофламинго) так вообще вкусил конец раньше времени. Они хотя бы были вместе. Работа в офисе — то, до чего докатился Дофламинго, но эта обыденность, эта бедная, бледная скукота позволяла не видеть в стопках виски глаза своего брата чаще одного раза в неделю. Когда он ещё занимался своей незаконной деятельностью, то пил намного чаще. И жизнь его стала скучнее, зато проще, и Дофламинго проклинал эту жизнь, нехотя выражая мысль, что так оно действительно надо, что этого бы хотел Роси. Эти глаза всё равно смотрят из прошлого на него с укором — Дофламинго это чувствовал, он это знал. Рутина рабочих дней Дофламинго ныне уже как несколько лет состояла из простого списка дел: проснуться, собраться на работу, добраться туда, проторчать в офисе безбожное количество времени, поскандалить с подопечными сотрудниками, которые безбожно халтурят (в Бога Дофламинго, разумеется, не верил, но примерную степень проблем теперь можно уловить), покинуть рабочее здание, доехать до дома, отужинать и отрубиться если не в кровати, то в кресле или на диване. Если с большинством пунктов своего незаурядного списка офисного планктона, отучающегося от роскоши и богатства криминальной жизни, старший сын Донкихотовой семьи справлялся, то некоторые вызывали небольшие проблемы… На самом деле большие, потому что ныне Дофламинго задумывался обратиться к психиатру или вовсе добровольно просунуть руки в рукава смирительной рубашки. Он снова видел эти карие глаза, спрятанные чёлкой светлых волос, только вот не в алкоголе, налитом в хрустальные рюмки, и не в кошмарах, не дававших ночью и продохнуть. Дело в том, что путь Дофламинго к работе пролегал мимо детского дома. Сиротский приют, дом ребёнка — как ни назови, но становится понятно, что детей он видит часто. Дофламинго не кается да божится, но искренне признаёт — было дело, что в своё бизнес он приводил не столько детей, сколько подростков, которые были слишком взрослыми для того, чтобы спихивать на других свою ответственность, но при этом не дотягивали до той планки, которая позволяла бы им дышать и действовать свободно. Он не имел ничего против детей — это Роси был патологическим детоненавистником (во всяком случае, так казалось Дофламинго, пока тот не узнал, что Росинант всеми силами пытался вытянуть детей из опасности). Но вот на этого ребёнка с книжкой-раскраской он не мог спокойно смотреть. Вылитый Роси с его замкнутостью, крепко прижатыми к маленькой грудной клетке, в которой беспокойно билось невольной птичкой сердце, что сжимали несчастную книжицу, потрёпанную и наполовину раскрашенную восковыми мелками из местного массмаркета. Эти глаза выжигали уже не дорогу в Ад, а в самую настоящую психиатрическую лечебницу. Не могло быть такого второго Роси, но он как две капли воды похож на покойного брата! И с того момента, как Дофламинго осознал схожесть брошенного ребёнка лет четырёх от роду с Росинантом, старший брат из двух перестал существовать так жалко. Всё скатилось ещё дальше, ещё глубже, на самое дно, в котором обитала почившая совесть, оживлённая виной. Дофламинго издалека наблюдал за малышом, не решаясь на то, чтобы посетить приют — про то, чтобы говорить с мальчиком, речи вообще не было. Во всяком случае, Дофламинго на это полагался — лучше быть склонным к худшему варианту и не разочароваться, чем понадеяться на что-то в кои-то веки, но потом мучиться так, словно твою сущность не просто растоптали, но ещё до этого изорвали в клочья, облили кипящим маслом и присыпали пеплом и грязью. Совесть всё так же грызла, и в какой-то момент понял — дальше так он не может, изведёт себя быстрее, чем восстановит режим сна, и так сбитый не к чёрту. — Эй, и не скучно тебе одному тут сидеть, мелюзга? — спросил Дофламинго у мальчика, когда всё же посетил приют. Решение ему далось нелегко, но, отнюдь, принимал он его самостоятельно. Всё же он был взрослым дядей, и мальчик подумал так же, когда поднял взгляд карих глаз на незнакомца, который имел странную манеру улыбаться и в своей одежде был похож на какую-то розовую птицу, названия которой ребёнок не знал в виду своего возраста — о фламинго он ещё пока не успел почитать. Что заметил Дофламинго сразу, когда мальчик поднял на него взгляд, затуманенный слезами из-за лезущей в глаза белокурой чёлки, так это то, что огонь сменился теплом, который не выжигал, не испепелял дотла его и так абстрактно существовавшее сердце (как думал сам Дофламинго), а разогревал охладевшую грудную клетку изнутри. Сердце будто вновь забилось, когда мальчик слабо улыбнулся. Может быть, у Дофламинго ещё есть шанс не пасть ещё дальше во тьму?