я ничего не могу

Олег не очень ритмично барабанит пальцами по подлокотнику в машине, пока Лера выкидывает выученные фокусы и пытается импровизировать на своем первом сольном выступлении ​​— отбивает в ритме вальса почки, печени, селезенки. Не смертельно, но паскудно и памятью на всю жизнь. Олег завидует. Ему хочется тоже. А треснутой ключице не хочется, колется слишком сильно. Олег с брезгливостью вспоминает, как на секунду просел перед сворой дворовой шушары. Картина маслом: легкие паршиво тянут, боль звенит по периметру тела. В правом плече спазм. Потом берет себя в лапы. Улыбается малой, делает фотку в рамочку. Серый шипит в микронаушник какую-то бессвязную чушь, иногда совсем другим тоном спрашивает: «Как обстановка?», «Как она?». Олегу хочется сказать: «Ей заебись, это я тут тухну». Но не говорит, конечно. Не до конца. Он, очевидно, не беспомощный, явно не слабый, но на фоне блестящего прошлого — отврат, мракобесие и позор. Говорит: «Спасибо, что живой». Типа смирился и расслабился, но с таким не смиряются. И Серый это отлично знает. Поэтому сквозит виновато взглядом по контурам, извиняется глазами. Олега это раздражает. Раздражают трепетные касания к звездам от пуль, сведенные к переносице брови. На сотое «прости» он язвит и огрызается: ​​— Шрамы ​​— проплешины натуры. Осталось понять чьей. Когда Валера откисает с Игроком в тире, Олег нервно мечется между углами двушки. Он накануне сказал Сереже, что им лучше пока пожить раздельно ​​— девочка не тупая, начнет задавать вопросы. Серый понял, что дело не в этом, но промолчал. Олег понял и это тоже. Только вот одному в квартире слишком пусто. Он оседает на пол кладовки и бессмысленно палит на арсенал. Указательный палец берет тик. В какой-то момент он приходит к Серому с планом выходного дня: зачистить загородный клуб «для своих», где чинуши поебывают сирот за копейки для администрации детских домов. Только он и Олег, без цирка, по выстрелу на человека. Типа глаз за глаз. Они собирают сумки в тишине, оба на фокусе. Никто не может сказать, кому из них это нужно больше. Ночь ласкова к ним, влажный промозглый воздух бодрит и возвращает к жизни. Они натягивают балаклавы. Олег снимает с винтовки четвертых через окно, начинает с охраны. Параллельно в дом врывается Разумовский, местные телохранители дезориентированы и шмаляют по сторонам, только надолго их не хватает. Волков подтягивается внутрь, когда из тридцати в живых остается только половина. Он кидает свой магазин Серому, сам работает руками: сворачивает шеи и ломает кости. Если кому повезет — останется инвалидом. Олег не замечает за спиной одного из хозяев и получает по затылку кочергой. Ситуация комедийная, но Волкову не смешно, он рычит по-звериному и беспорядочно бьет наотмашь, изо рта нападавшего вытекает кровь вперемешку со слюнями, он падает тяжелым мешком. Боковым зрением ловит, как на него наставляют пистолет. ​​— Руки поднял, быстро, — дохуя смелый мужик орет ему в лицо. Олег исполняет. Через секунду череп ублюдка пробил огнестрел. Тело обмякло, кровь брызнула ему на лицо. Сережа подался к нему, весь перепачканный в красный. — Я мог бы и сам, — Олег злится. Олег заебался. Он слишком устал быть слабым. — Я не сомневаюсь. Домой ехали молча. Лера плачет и истерит в его руках после теракта, он покрепче сжимает зубы. Она пробивает аккурат по болевым. Он валится в обморок от удара по морде. Ему кажется, что Вад говорит: «Мне жаль». Жаль не потому, что отпиздил. Жаль потому, что смог. После второго часа на крюке Олега плющит от защемления нерва, и он становится ахуительно пиздливым, только бы ослабить на йоту боль. Провоцирует бессовестно и некрасиво. Когда бьют по-новой — старые раны болят чуть меньше. — Жалкий ты, Вадик. Говоришь, типа я ебанутый, а сам-то? Псина еще похлеще. Он тебя застрелит, как не нужен станешь, и ты это знаешь лучше меня. Дракон только ведет бровью и шумно выдыхает, лицо непроницаемое, но Олег знает, что попал. Рыбак рыбака. — Сильно больно? Вадим опускает крюк, и от изменения положения рук Олег кричит до хрипа, почти падая, но его удерживают на ногах веревки. Вадим его придерживает, керамбитом освобождает запястья. — Ты всегда выкобеливаешься, когда тебе плохо. Тут к гадалке не ходи. Он заново связывает Волкова, позволяет ему сесть на пол. — Что ж ты так жестоко с собой, Волчик? — У нас теперь не допрос, а разговоры по душам? Раньше надо было, Вадик. Может, я и не ушел бы. Вадим опускается на пыльный бетон и садится рядом. — Ушел бы и так. Даже не сомневаюсь. Олег не находит, что сказать. Потому что это правда. Никто не знает, сколько времени прошло, когда Дракон говорит: — Я рад, что ты живой. Олегу бы хотелось быть в этом солидарным. Он почти удивляется, когда Сережа приходит. Какой-то частью себя надеялся, что он не придет. Его выносят со склада, потому что самостоятельно он не может даже стоять. Он сжимает покрепче зубы. Его раздевают и осматривают в четыре руки, он шипит от каждого касания и очень радуется, что не хватает сил сфокусировать взгляд. От чужой жалости его бы стошнило. Он отрубается. На улице еще темно, когда он приходит в себя, тело полностью прошибает от боли. Голова свинцовая, глаза открыть — усилие. Серый дремлет в кресле, опустив голову на край кровати. Раньше бы Волков подумал: «Красивый». Сейчас ему слишком паршиво, чтобы думать хоть что-то. Сейчас Волкову мерзотно, и в горле стоит комом собственное бессилие. Раньше он говорил: «Лучше подохнуть, чем стать калекой». Сейчас у него нет сил выстрелить себе в лоб.