Мораль сказок

Из зеркала на неё смотрит красавица. Нет, не так даже — Алина чувствует себя прекрасной принцессой, сошедшей прямиком со страниц книги сказок, какой не была даже во время далёкой проклятой зимней демонстрации. На этот раз Женя превосходит саму себя: блеск белоснежных волос может составить конкуренцию сиянию драгоценных камней короны, а гладкость кожи не уступает шёлку надетого платья. Чёрного, разумеется. Стоит поблагодарить её от души, да только язык не поворачивается, а взгляд стремительно убегает прочь, лишь бы не замечать горючей смеси чувств, кипящей на дне зрачка подруги. Алина знает, что там за отравленное зелье. Сама в нём варится изо дня в день. Под пальцами вспыхивает золото, только не то, к которому она привыкла. Алмазы и рубины в короне задорно перемигиваются в свете вечернего солнца, пока Алина задумчиво обводит подушечкой пальца царскую регалию. «Тяжёлая», — думает она, отодвигая корону от края туалетного столика. Не тяжелее, чем то, что свалится на её плечи после того, как она её наденет, впрочем. От этой мысли руки сами по себе начинают разглаживать и без того идеальный подол платья, наверное, в сотый раз за вечер. — Ты справишься. На плечи опускаются исполосованные шрамами руки. Несколько выбившихся из причёски локонов Жени касаются её виска, когда она уверенно сжимает плечи Алины, смотря на них обеих через зеркало. Улыбка на лице подруги должна бы успокоить бурю внутри — вот только Алина в глазе её, не прикрытом повязкой, видит всё, что Женя пытается спрятать даже от себя за семью печатями. Алина едва успевает словить вопросы, чуть было не сорвавшиеся с губ прыткой стайкой воробьёв, заместо этого в ответ растягивая уголки губ. Нужно бы правдоподобнее изображать уверенность и радость, но и этого хватит для начала: иначе она сама пойдёт трещинами вслед за своей разваливающейся жизнью. — Конечно. «Ты думаешь о том, что лучше бы нам было сгинуть там, в Каньоне, не так ли? Лучше бы погибли мы, и не втягивали тебя и Давида снова в наши игры с перетягиванием власти, да? Хотя игра уже проиграна, ты не можешь уйти, не оставив себя разбитой, верно, моя дорогая подруга?» Расцветающее чувство вины она давит на корню, не позволяя отвлечься от сборов. У неё будет вся вечность впереди, чтобы кормить себя сожалениями. — Остался финальный штрих. Лёгкую дрожь Жени она, как свою, ощущает кожей. Словно корона окажется ядовитой змеёй, стоит к той прикоснуться. Словно это ей, а не Алине придётся носить столь неподъёмную ношу на своей голове. Этим вечером королева Равки официально предстанет перед аристократией и представителями других стран. Уже сегодня будет отражать наточенным мечом колкостей чужие стрелы грязных намёков и обвинений, высоко неся голову. Каждый ждёт, когда юная королева оступится на приёме. Стоит поднять ворот платья повыше, чтобы знатные хищники не вцепились в беззащитно открытое горло только отрастившей клыки волчице. Стыд окатывает волной, но Алина испытывает облегчение, когда вспоминает, что будет там не одна. Её чудовище будет рядом с ней: также будет отбивать нападки какого-нибудь зазнавшегося глупца, только с оттенком ленности и безукоризненной уверенности в себе. Уколоть Дарклинга словами — задача не из простых, ей ли не знать. Алина одёргивает себя: если бы не Дарклинг, не быть ей через несколько часов окружённой жаждущими крови (её или его — им, похоже, и не так важно) людьми. Если бы не он, то её прекрасный принц-корсар сейчас бы правил этим местом и всей Равкой, а не одним святым известно каким лугом да овцами на нём. Если бы не он… Окутанный тенью клинок входит в тело Дарклинга легче, чем нож разрезает в масло. Он издаёт тихий звук, чуть громче выдоха. Смотрит на рукоятку, торчащую из груди, потом на Алину. Кварц полосует её изнутри уязвимостью своего взгляда на несколько секунд. Затем — Алина поверить своим глазам, раскрытым широко-широко, не может — замечает его улыбку. Невозможно. — Ох, Алина. «Маловероятно», — знакомой интонацией отвечает внутренний голос. Через пелену слёз она замечает, как холёные пальцы ложатся поверх её ладони, сомкнутые стальной хваткой на рукояти клинка. Надо бы вытащить оружие из его груди — руки не слушаются, окаменевшие, пойманные с поличным на месте преступления. Со стороны Дарклинга слышится тяжёлый вздох. Алина думает, — подло надеется — что сейчас он ослабеет и упадёт, готовясь ловить его, когда лезвие входит дальше в его грудь. — Что ты…что ты делаешь?! — удаётся вытолкнуть слова из себя Алине, переступая — перепрыгивая через костёр страха — шок. Он насаживается рёбрами глубже на сталь гришей, по самую рукоятку. Пронзает насквозь сердце, которое должно бы биться в предсмертной агонии. — Разве ты не читала сказки? — с кажущимся искренним удивлением спрашивает Дарклинг. Только вот она научилась читать его по нотам и слышит тёмное удовольствие за игрой. Кровь сочится по его вылепленным, наверное, самими святыми губам, а его самого будто интересуют только её глаза напротив. Будто они не на поле боя, где Алина только что заколола его (предприняла попытку), а дружелюбно беседуют в военной комнате, как некогда, что по ощущениям было в целой другой жизни. — Разве сказки тебе не поведали, что злодеям нужно отрубать голову, дорогая Алина? Слёзы льются по её щекам. «Обречена», — бьёт хлыстом мысль по подгибающимся коленям. — Ведь у злодеев нет сердца, верно? — Дарклинг дёргает уголком губ, безжалостно разбивая остатки её спокойствия бурей, отражающейся в кварце. Одним небрежным движением руки он отбрасывает клинок в сторону, и подходит к ней, дрожащей, беззвучно рыдающей. Вспарывает кожу нежностью прикосновения ладони к мокрой от слёз щеке, когда, наклонившись ближе к ней, шепчет в самое ухо: — В следующий раз целься в голову. Обречены, обречены, святые помогите ей, как же они обречены. Он берёт её за руку, — ту, что перепачкана его кровью, — скрепляя их вместе в некоем извращённом союзе, и идёт останавливать более бессмысленную борьбу. Алина не уверена, но, кажется, ловит краем глаза секундное недоумение на лице Мала, отвлёкшегося на них от сражения с эфериалом Дарклинга. Объяснение предстоит тяжёлым, ведь в голове у неё ни одной мысли, которая не была бы пропитана отчаянием и — она не может удержать себя — облегчением. «Только следующего раза больше не будет», — невысказанное висит в воздухе между ними, подминая Алину под весом обречённости. Лопатки сами жмутся друг к другу, выпрямляя позвоночник, когда Алина замечает в коридоре царя Равки. Подбородок она вздёргивает повыше да руки сжимает в кулаки, будто в попытках настроиться на грядущий бой. Только вот никакие кулаки против него не помогут, знает: если б хотел, Дарклинг разлил яд по её венам одними словами, не нуждаясь ни в своих тенях, ни в демонстрации физического превосходства. Он стоит у самых дверей, ведущих в зал с гостями, дожидаясь её. Маслянистые блики свечей ложатся на его аристократичные черты лица, и Алине хочется-таки рискнуть и садануть костяшками по его скуле или губам. Она — королева Равки, в конце концов. Что с ней сделают за такую «оплошность»? Сдерживает её только заключённый ими договор да гости по ту сторону резных дверей. — Прекрасно выглядишь, моя царица. Тебе идёт корона, как я и думал. Подначивает, проверяет границы терпения перед спуском в вольер с оголодавшими зверями. Ничего, Алина тоже больше не тощая сиротка из Карамзина — так что отвечает царственным кивком головы, подсмотренным у Зои жестом. — Готова? Он протягивает локоть, становясь подле. Удовлетворение плещется в кварцевом море, когда она хватается за него без пререканий. — Готова. А даже будь Алина в действительности не готова, у неё всегда есть монстр под боком, который не позволит ей упасть: хочет она того или нет.