Красная нитка

Самое ужасное в лагере — это запах. Запахи гари из крематория, едкого дезинфектора для заключенных, гнилой брюквы — постепенно она привыкла. Но вот привыкнуть к тому как воняют люди не получалось. Эльза брезгливо сморщила нос, проходя мимо барака. Конечно заключенные которых допускали к работам в корпусе регулярно мылись, тут дело не в этом. От них всех исходил удушающий запах страха и отчаяния. Она ускорила шаг, желая поскорее добраться до медблока. Уж лучше вдыхать запахи медицинского спирта и хлорки. Заметив у дверей знакомый силуэт, она замедлила шаг. Она не позволяла себе ни с кем водить здесь дружбу, но Макс был исключением. — Ты уже подобрала помощницу? — спросил он. Эльза не желала лишний раз прикасаться к заключенным, простые действия вроде необходимой перевязки вызывали у нее физическое отвращение. Разумеется любая из этих женщин охотно бы променяла тяжелую работу на кухне или в лесу на относительно легкие обязанности санитарки. — Да, — коротко кивнула она. — Дай сигарету. Однажды вечером Эльзу позвали в домик для надзирательниц. Ида как всегда безобразно напилась и умудрилась разгрохать стеклянную дверцу буфета. Угодила прямо локтем, чудом не задев вены. К тому времени когда она добежала оказалось ей уже оказали первую помощь. Одна из женщин убиравших домик, не растерялась и перевязала своей косынкой, остановив кровотечение. — Вы имеете опыт в медицине? — спросила Эльза. — Приходилось иногда помогать мужу, — улыбнулась женщина. — Он доктор. Эльзе понравилось как она держится — не заискивает как большинство из них. Умное, живое лицо, правильная речь. Пожалуй такую помощницу она сможет терпеть возле себя. Эльза конечно же не поленилась и подняла ее дело. Ханна Михалек, тридцать пять лет. Урожденная Анна Фальке, то есть немка. В лагерь попала, добровольно последовав за своей дочерью Кристиной, угодившей за распространение политических листовок. — Я сегодня зайду? — Макс интимно коснулся ее бедра. Почему нет? Быстрый, не обязывающий секс все же лучше, чем часами пытаться уснуть. Она пробовала снотворное, но бросила принимать таблетки, обнаружив что утром не может сосредоточиться на элементарных обязанностях. Напиваться в дымину как надзирательницы Ида и Грета она не будет. Эльза с детства ненавидела запах алкоголя, помня как отчим, дыша перегаром, устраивал за ужином показательные воспитательные беседы. — Тогда до вечера, — он наклонился, коснувшись ее губ быстрым поцелуем. Эльза затушила сигарету и рассеянно провела по губам пальцем. Она не любила его, это было совершенно ясно. Возможно лишь чуть-чуть. Как друга. С Максом они сблизились в институте, он знал что дома у нее не все ладно, и поэтому когда он предложил ей поехать с ним поработать в лагере Аушвиц, она не раздумывая согласилась. «Платят просто шикарно, поработаем пару лет и можно будет открыть свой кабинет». Но она оказалась абсолютно не готова к тому, что будет входить в перечень ее рабочих обязанностей. Доктор Менгеле разработал серию опытов, которые предстояло проводить на заключенных. Первый раз, когда ей сказали ввести в сердце пожилой еврейки десять кубиков формалина она растерялась. Она не боялась крови, нет. На своем курсе ее считали лучшей отчасти именно из-за хладнокровия с которым она зашивала раны и ассистировала хирургам. Но это… Это вполне можно было назвать убийством. Да и какой смысл вводить человеку заведомо ядовитое вещество? Эльза отвернулась, чтобы не видеть как вырвало очередного подопытного. Но она слышала его хриплое свистящее дыхание. — Какие-то проблемы, фройляйн Фишер? — доктор Кениг бросил на нее внимательный взгляд. — Нет, — Эльза постаралась взять себя в руки. Она взяла с подноса тяжелый шприц и медленно шагнула к женщине. Для удобства ее уже раздели, оставив только белье. Она смотрела прямо ей в лицо и Эльза вздрогнула, вспомнив как ее маленькие кузены в деревне плакали, увидев корову которую собрались вести на убой. Возможно эти люди виновны и заслужили попасть сюда, но убивать их вот так…неправильно. Незаконно. Виновным должны выносить приговор, а не вкалывать формалин. — Эльза, в чем дело? — тихо прошептал Макс. — Я …я не могу, — едва слышно пробормотала она, — …она смотрит и понимает…что… — Доктор Кениг, я прослежу за последней подопытной, — улыбнулся он, — думаю вам не помешает небольшой перерыв. К тому же тут следует убрать, пришлите сюда кого-нибудь. Кениг осмотрел лужу рвоты, застывшие тела и раздраженно кивнул. — Не забудьте засечь время. — Ты же понимаешь, что должна сделать это? — Макс проверил плотно ли прилегает игла. — Мы с тобой поговорим об этом потом если хочешь, но сейчас просто вколи эту чертову иглу. Эльза машинально отсчитала четвертое ребро, слегка надавила пальцами прощупывая и женщина моментально напряглась. Она шумно вдохнула воздух, морщинистая плоть тяжело колыхнулась. Сделать укол несложно, а потом нужно просто засечь секундомер и наблюдать как через минуту ее начнет выворачивать наизнанку, как она начнет задыхаться, хватая воздух ром как выброшенная на берег рыба, хрипеть и постепенно затихнет, лишь изредка продолжая судорожно подергиваться. — Давай детка, сделай этот укол, — пальцы Макса, теплые, живые легли поверх ее, он слегка надавил. Игла вошла легко словно нож в масло, поршень шприца медленно двинулся вперед, проталкивая смертельный яд. — Видишь, это совсем не страшно. Просто вспомни, как у нас проходили занятия в анатомичке и представь, что это одно из них. Когда они вышли из процедурной, доктор невозмутимо посмотрел на Эльзу, оторвавшись от записей в журнале. — Сколько минут? — Восемь. — Поразительно, — покачал головой он, — она продержалась дольше остальных. — Возможно у нее было более крепкое сердце, — равнодушно ответила Эльза. Ее больше перестало занимать это. Она должна делать свою работу — и она ее будет делать. Слишком заманчива цель, которую она поставила еще давно. Она не пошла в тот к вечер к Максу и никогда не обсуждала с ним ни эту серию опытов, ни следующие. Не дурочка ведь, и так понятно — сейчас наступили другие времена и раз это одобрено фюрером, не ей обсуждать его решения. К тому же жалостливые сейчас долго не живут — не раз и не два она слышала такие истории, когда заступничество за евреев влекло за собой тяжкие последствия. Пособничество врагу нации, подстрекательство против политического режима — за такое вполне можно оказаться по ту сторону колючей проволоки. Да и не испытывала она ни к кому жалости, если разобраться. Есть закон и если этих людей считают виновными — значит так оно и есть. И вообще ей не нравилось задумываться о таких вещах. Жизнь куда проще и понятнее, когда в голове все разложено по полочкам. — Таак, ну-ка посмотрим, что у тебя тут. По правилам положено писать не более пятнадцати строк, а здесь больше. — Прошу вас фройляйн Кинц, отдайте письмо, — в глазах заключенной блеснули слезы. — В чем проблема? — Эльза подошла ближе и недовольно поморщилась. Ида как всегда после обеда выдула не меньше стакана шнапса. — Здесь пятнадцать строчек, как и положено. И подпись, что тоже предполагается правилами. Лицо Иды перекосилось от злости, но спорить на глазах у заключенных она не стала. — Забирай свое письмо, — она швырнула его в ведро с водой. Женщина торопливо выхватила его и бережно расправила, пытаясь промокнуть воду. — Я смотрю ты прямо пылинки сдуваешь со своей помощницы, — ехидно заметила Ида, когда они вышли на крыльцо покурить. — Между прочим она неделю назад спасла тебе жизнь, — равнодушно пожала плечами Эльза. — Разве это не стоит злосчастного письма? Ида сердито фыркнула и решительно зашагала к бараку, намереваясь найти новую жертву. Эльза вернулась в медблок. Ханна читала письмо, по ее щекам текли слезы, но тем не менее она улыбалась. Эльза невольно залюбовалась тонкими правильными чертами лица женщины, изящными не успевшими огрубеть от работы пальцами. Волосы по правилам лагеря были коротко обстрижены, но вероятно в прошлой жизни она могла похвастаться роскошными рыжими локонами. Она попыталась представить ее до войны — ухоженная изящная женщина, с лучистыми глазами. — Простите, пани доктор, — заметив ее вскочила Ханна, — я сейчас прокипячу шприцы. — Не торопись, — ответила Эльза и кивнула на письмо. — От мужа? — Да, — Ханна бережно сложила листок и убрала его в карман. — Любишь его? — неожиданно спросила Эльза. — Люблю, — просто ответила женщина. Хотя наверное глупо спрашивать о таком — она преодолела порицание своей семьи, выйдя замуж за поляка, променяла устроенную жизнь на куда более скромную. — Тогда зачем все это? — Эльза прямо смотрела ей в глаза. Она ничем не сможет помочь своей глупой дочери, так не лучше ли было остаться с любимым мужем? — Ну так все же просто, — неожиданно улыбнулась Ханна. — Мы любим своих мужчин, но мужчина может разлюбить, покинуть. А ребенок — это ведь любовь навсегда. Ты любишь его, пока он еще не родился и будешь любить до последнего вздоха чтобы ни случилось. Разве могла я оставить мою Кристину здесь совершенно одну? Эльза почувствовала как что-то дрогнуло внутри. Ее никто не любил так. Отца она вообще не помнила, мать считала что главный критерий в воспитании — строгость. Эльза не помнила, чтобы хоть раз мать обняла ее или пожалела, когда она приходила с прогулки с разбитыми коленками. А отчим… Ее передернуло при воспоминании о кислом запахе перегара, масляном взгляде одутловатых глаз и мерзком ощущении от липкой от пота руки на своей коленке. «Если будешь хорошей девочкой, я оставлю тебе свою мясную лавку, горя знать не будешь». В гробу она видала эту лавку и его самого! Едва закончив школу, она подала документы в институт. Разумеется мать не одобрила ее учебу. «Неужели тебе хочется всю жизнь выносить судна и возиться с чахоточными? — недовольно сказала она. — Вот пошла бы работать к Отто, все нам полегче было бы». — Как закончишь со шприцами, принеси мне их в процедурную, — резко сказала Эльза и не глядя на Ханну прошла мимо. В тот вечер она пролежала в ванне дольше обычного, выпила ромашковый чай с медом. Бесполезно. Смутная боль, словно застарелый нарыв разъедала ее изнутри. Поколебавшись, она взяла медицинское лезвие. Долго смотрела на запястье, где под тонкой кожей виднелись венки, а затем медленно провела лезвием, рассекая кожу. Неглубоко, умирать она конечно же не собиралась. Боль едко запульсировала, охватывая порез огнем. Глядя как в воду стекают алые капли, Эльза почувствовал себя лучше. Вот сейчас все правильно — она порезалась, поэтому ей так больно. Нужно достать флакон с дезинфицирующим раствором, бинт. Ей даже не придется обращаться за помощью — справится и сама. Эльза надела фланелевую пижаму, залезла под одеяло. Мысли в голове наконец-то обрели порядок и четкость, боль постепенно утихала, напоминая о себе лишь при неосторожных движениях.

***

Ханна оказывается идеальной помощницей — толковая, ловкая. Эльза все чаще ловит себя за тем, что ей нравится наблюдать за ее легкими, грациозными движениями. Кроме того Ханна обладала удивительным жизнелюбием, чего здесь обычно не наблюдалось. Не раз Эльза слышала, как она подбадривала своих подруг по несчастью. «Волосы еще отрастут, не плачь, давай попробуем завязать эту косынку по-другому». — Что-то еще нужно, пани доктор? — Отнеси это в барак для больных, — Эльза чуть морщится, передавая ей коробку с простеньким набором медикаментов. — Вам нехорошо? — чутко замечает она ее состояние. — Голова болит. Приступы мигрени накатывали внезапно и их не получалось купировать таблетками, а привыкать к морфию она не хотела. — Ты что-то хотела? — Я могу попробовать сделать массаж, — предлагает Ханна. Эльза пожимает плечами — она не верит в нетрадиционную медицину. Но пусть попробует, вряд ли ей станет хуже. Легкие пальцы Ханны кружат, массируя виски, зарываются в волосы, находя нужные точки и наконец разминают шею. Как ни странно боль отступает. Не совсем конечно, но по крайней мере она сможет еще немного поработать. — Спасибо, мне легче, — сдержанно благодарит она. — Где ты этому научилась? — Мой муж ездил в Китай, там и научился акупунктуре. Эльза не любила болтать попусту, да и о чем ей разговаривать с заключенными, но постепенно это входит в привычку — легкие беседы с Ханной в перерывах от работы. — Присядь, — Эльза только что вернулась из столовой. Вот только обед для заключенных не предусмотрен. Ханна такая худая, хрупкая. Небось отдает часть своего пайка ненаглядной доченьке. — Выпей со мной чаю. Ханна неторопливо ставит на спиртовку чайник, насыпает в чашки заварку, ищет в буфете сахар. Эльза молча протягивает ей половину буханки хлеба. Не того серого, тягучего от примесей опилок, что пекут для них, а белый, пышный из столовой для персонала. — Благодарю вас, пани доктор, — сдержанно кивает она, бережно оборачивает хлеб платком и откладывает в сторону. Эльза почему-то чувствует странную злость. Казалось бы какое ей дело, как и когда она его съест? Ну уж нет. Она проследит, чтобы этой дрянной Кристине не досталось ни крошки. — Я хочу чтобы ты съела его сейчас. Ханна непонимающе приподнимает брови. — Ты работаешь в медблоке и должна хорошо питаться, — пытается ввернуть вполне логичный аргумент Эльза. Кристина правда работает на более тяжелой работе, но Ханна не рискует спорить с ней. Эльза медленно делает глоток чая, наблюдая как аккуратно Ханна отламывает кусочки булки и неторопливо жует, словно это деликатес. — О чем ты так задумалась? — спрашивает она, поймав мечтательный взгляд голубых глаз. — Слышите? — улыбается Ханна. — Играет танго. Действительно в открытое окно доносится тягучая мелодия. Наверное комендант решил взбодриться после обеда. — Ты любила танцевать? — спрашивает Эльза. — Мы с мужем старались выбраться в кафе хотя бы раз в месяц, — кивает Ханна, — но часто танцевали и дома. А вы? — У меня не было времени на такие глупости, — чуть хмурится Эльза и признается. — Да и не умею я танцевать. — Не стоит расстраиваться, — лукаво улыбается Ханна. — Это ведь дело поправимое. И не дожидаясь ответа, поднимается, приглашающе протягивая ей руку. — Ты хочешь мня научить танцевать? — медленно спрашивает Эльза. — Если вы этого хотите, конечно же. Почему бы нет? У нее все равно еще полчаса перерыв. Эльза чувствует себя неловко, ей никогда не удавалось почувствовать ритм музыки, она кажется самой себе неуклюжей. Но Ханна мягко и уверенно берет ее пальцы, обвивает другой рукой талию. — Вот так, сейчас помедленнее, а теперь попробуем поворот… Эльза вскрикивает от неожиданности, когда Ханна резко перехватывает ее талию, побуждая прогнуться назад — Не бойтесь, пани, я крепко держу… Она и подумать не могла что прикосновения женщины могут быть такими нежными, мягкими. Даже в постели с Максом она не могла до конца расслабиться, но сейчас от этих в общем-то невинных касаний ей было хорошо. Эльза не хочет сейчас задумываться правильно это или нет. — Вы совершенно напрасно переживали, пани, у вас отлично получается, — мягкий голос Ханны обволакивает теплым коконом. Она смотрит на нее, словно они не надзиратель и заключенная, а старые добрые подруги. Но разве между ними возможна даже такая вот простая незатейливая дружба? Первое правило здесь — не сближаться ни с кем из заключенных. Эльза не чувствует к ней ненависти или презрения. Но и вот так тоже быть не должно. — Достаточно, — отстраняется она и чувствует словно ее обдало холодом. — Мне пора возвращаться к работе. И тебе кстати тоже. Вечером перед сном Эльза неожиданно вспоминает теплые руки на своем плече, мягкую ласку в глазах Ханны и улыбается. Она засыпает, едва коснувшись головой подушки и больше не вспоминает про лезвия. -

***

— Я собрал вас всех, чтобы сказать — с завтрашнего дня мы начинаем новую серию экспериментов. Подберите пока заключенных и изучите материалы, — Кениг положил на стол пухлую папку. Эльза тщательно изучила ее содержимое — предстоит тестирование антибиотиков, поэтому придется искусственно засорять раны подопытных. — Поручи это Иде, — предложил Макс, видимо помня о ее колебаниях. — Хорошо, — равнодушно кивнула она. На самом деле ей все равно кто будет отбирать их — Ида, Макс или Кениг. Все равно постепенно всех их ждет смерть. Истощение, лабораторные опыты, болезни что свирепствовали в бараках. Или однажды не повезет попасть на глаза Иде, когда та не в духе. Вчера например она забила до смерти молодую девчонку, что упала во время переклички. — Подопытной номер два введите крошки стекла, — она делает надрез на бедре женщины, достает пинцетом из лотка мелкие куски секла, проталкивает их в открытую рану, затем туго бинтует. — Номер три введите тоже самое, — она поднимает глаза и видит на узкой койке Кристину Михалек. Увидев скальпель в ее руке, девчонка взвизгивает и дергается: — Пожалуйста, не делайте этого со мной! Умоляю отпустите меня! — Заткнись, — раздраженно шикает Эльза. Она не любила грубить никому, даже заключенным, но эта девица ее неимоверно бесила. Мало того, что за ее идиотские выходки пришлось отвечать матери, она и здесь все не угомонится. Ида как-то рассказывала, что девчонка умудрилась примкнуть к кружку подпольщиц, которые тайком отправляли письма родным, описывая свое положение в красках. Точнее мочой. И додумались же до такой мерзости, брезгливо поджала губы Эльза. Вот и сейчас драгоценная дочурка Ханны ноет, хотя она еще ничего не сделала. — Будешь дергаться дальше — мне придется сказать чтобы тебя привязали, — ледяным тоном сообщает она и Кристина замирает, лишь сдавленно скулит, когда скальпель резко врезается в ее плоть.Эльза сосредоточенно выполняет необходимые процедуры, размышляя насколько же они разные с Ханной. Та полна сдержанного достоинства и любви к жизни невзирая ни на что, от нее никогда не было слышно ни единого слова жалобы. И эта вечно ноющая, Кристина, абсолютно бесполезное, жалкое создание. Даже внешне она ничего не взяла от своей красавицы матери. После обеда Эльза запирается в ординаторской и долго курит. Тревога тонкими колокольчиками пробивается в ее мысли. Ханна очень скоро узнает, что отобрали для опытов ее дочь. Это всего лишь вопрос времени. И конечно же попытается ее выручить. Сможет ли она хладнокровно ей отказать? По большому счету ей плевать на эту девчонку. Но да, она могла бы наверное заменить ее на кого-то еще. Если ей вовремя обработать рану и дать лекарства, все обойдется. Тогда надо было сразу забраковать ее, придумав какую-нибудь убедительную причину. Например неопасную болезнь, которая затруднит достоверность исследований. Ханна не приходит как ей кажется целую вечность Эльза вспоминает, что сегодня в бараках по плану санитарная обработка от вшей. Она тяжело вздыхает. Ей плевать на девчонку, но не плевать на чувства Ханны. Она не переживет, если ее дочь медленно умрет в мучениях у нее на глазах. В палате тихо — подопытные женщины уже спят. Эльза быстро разматывает повязку на бедре Кристины, вытаскивает пинцетом куски стекла, заливает дезифектором. Кристина протяжно стонет. — Тихо! — Эльза зажимает ей рот. Вкалывает ей дозу пенициллина, а затем размахивается железной кочергой, опуская на коленную чашечку. Тишину в палате разрезает сдавленный вопль. Утром она невозмутимо отчитывается Кенигу, что подопытная номер три ночью упала с кровати, и пришлось наложить ей гипс. Эксперимент считается проваленным, но у них есть еще четыре образца. Кениг равнодушно кивает — это действительно не представляет проблемы, материала для исследований здесь полно. А потом к ней приходит Ханна. — Пани доктор, как же так, они забрали мою Кристину, — в глазах женщины плещется отчаяние. — Отбором подопытных занималась Ида, — нехотя отвечает Эльза, хотя в общем-то не обязана перед ней оправдываться. — Спасите ее, умоляю, — Ханна в отчаянии опускается на пол словно сломленная птица. — Пожалуйста… Эльза молчит. Признаться, что она уже это сделала? Но тут кругом есть лишние уши. — Я подумаю, — наконец бросает она. Вечером в ее дверь раздается тихий стук. Эльза думает, что это Макс и удивленно распахивает глаза, когда Ханна молча проходит в комнату. От нее пахнет цветочным мылом, глаза слегка подведены, — Эльза безошибочно угадывает уловки к которым прибегают женщины чтобы стать привлекательнее. — Спасите ее, — тихо просит Ханна, и не дожидаясь ответа начинает медленно расстегивать пуговицы лагерной робы. Эльза молчит, завороженно наблюдая как Ханна сбрасывает платье. Худощавая фигура, бледная кожа с россыпью маленьких родинок на плечах, изящные округлые бедра, аккуратная грудь. Эльза часто видела обнаженные тела, но никогда не замечала в них красоты, не чувствовала желания коснуться иначе чем для медицинских манипуляций. Это какое-то наваждение, не иначе… Ханна замирает буквально в шаге от нее. Обнаженная, покорная, готовая сделать этот последний шаг… Внезапно Эльза чувствует злость. Это кем же она ее считает? Одним из тех похотливых мужиков, которые беззастенчиво используют женские тела? — Оденься, — глухо говорит она и Ханна испуганно отшатывается. Ей не нужно, чтобы она приходила к ней вот так… ей вообще ничего не нужно. — Оденься я сказала, — повторяет она, — твоя дочь в безопасности. Она не говорит что для этого ей пришлось сломать ей ногу, главное — Кристине не будут вводить экспериментальные препараты. Эльза садится на стул, хватает пачку сигарет. Ее пальцы слегка дрожат. — Пани доктор, простите меня, — слышит она мягкий шепот, — у меня в голове помутилось при мысли что я больше не увижу ее… — И ты решила, что я словно один из этих мерзких мужиков буду… — голос Эльзы срывается, когда накатывает воспоминание — тяжело навалившееся тело отчима, его пьяное бормотание: «Будь хорошей девочкой, не стоит жаловаться маме, ведь я могу и уйти, кто тогда позаботится о вас?» Ханна тихонько опускается у ее ног и молча гладит ее руки, пока Эльза сбивчиво выплескивает старую боль — нелюбовь матери, домогания отчима, равнодушие окружающих. — Ты пытаешься жить по-другому, но я не понимаю, — хрипло шепчет она, — нет никакой хваленой любви, есть похоть и расчет, а у тебя просто чуть больше развит материнский инстинкт, чем у таких как моя мать… — Бедная моя девочка, — губы Ханны нежно касаются шрамов на ее запястье. Руки гладят ее волосы, губы, щеки, и Эльза чувствует как что-то в глубине ее тела загорается, невесомо, словно щекотка. Она не готова зайти дальше, но может сидеть так целую вечность, впитывая нежные касания и мягкий шепот. — О любви не нужно говорить, ее надо почувствовать… Горячие, сухие губы Ханны почти касаются ее подбородка. Сердце Эльзы бешено колотится в каком-то терпком, сладком предвкушении. Поцелуи Макса оставляли ее равнодушной. Он не был с ней груб, но ее тело деревенело, ощущая смутную гадливость, когда его руки изучающе касались ее, словно он подбирал ключ к сложному замку. Сейчас был все иначе — не нужно подбирать ключи и отмычки. Ее губы словно созданы для нее, как же все просто, господи… — Ты должна уйти, — твердо произносит Эльза, в смятении отводя взгляд. Ей одновременно хорошо и сладко-тревожно, она не готова к этим чуждым для нее чувствам. Возможно позже… А пока ей достаточно того, что Ханна рядом с ней каждый день. Утром, едва зайдя в процедурную, она машинально ищет ее взглядом. Странно. Построение уже закончено. Неужели заболела? Надо будет спросить у Иды. Впрочем нет, это подождет. Доктор Кениг дал распоряжение ввести подопытным бактерии и проверить в каком состоянии их раны. Ханна не появляется и к обеду. — Ты не видел фройляйн Кинц? — нервно спрашивает она Макса. — Зачем она тебе понадобилась? — он пристально смотрит ей в глаза. — Так, хотела спросить что случилось с моей помощницей. — Тебе стоит подобрать другую, — медленно говорит Макс. — Где она? — спрашивает Эльза, чувствуя как внутри разливается мертвенным холодом страшная догадка. — Я сделал это для тебя, — Макс твердо встречает ее взгляд. — Думаю не нужно объяснять почему. Она протестующе качает головой. Нет, она не желает ничего понимать! — Твоя, скажем так, дружба с заключенной вызвала бы ненужные вопросы, — все же поясняет он. — Не было у нас никакой дружбы, — с досадой пробормотала она. — Мне просто было удобно работать с ней. — Я тебе верю, — кивнул он, — но в наше время достаточно неосторожно брошенного слова, чтобы сформировать обвинение. Макс по-своему желает ей добра, возможно даже любит. Вероятно кто-то видел или слышал эти уроки танцев. Ида с радостью донесла бы коменданту, еще бы, такая горячая новость. Идеальная арийка ухитрилась запятнать себя недостойной связью. Эльза идет мимо газовой камеры и останавливается как вкопанная, заметив рыжие волосы. Тело Ханны еще недавно полное жизни лежит, словно кукла среди таких же застывших. Эльза замечает на откинутой руке что-то яркое. Ее пальцы касаются мертвенно холодной кожи, разматывая красную шерстяную нитку. Видимо она сильно любила мужа, раз носила вместо обручального кольца это напоминание. Эльза занимает себя работой допоздна, оттягивая момент возвращения. Она думает что ей стоит спрятать подальше пачку лезвий, а еще лучше выбросить ее. Она думает стоит попробовать новое снотворное. Она долго стоит под душем, занимая свои мысли тем, что ей нужно сделать завтра — подготовить отчет для Кенига, возможно пройтись к бараку и присмотреть новую кандидатку в помощницы. А еще наверное нужно поблагодарить Макса. Так, как это выглядит в его понимании. Возможно они сходят в поселок в один из этих маленьких кафе, где можно пропустить пару рюмок и потанцевать. Она привычно усаживается перед зеркалом, чтобы расчесать на ночь волосы. Эльза откладывает щетку и открывает ящик туалетного столика. Достает скомканный носовой платок, в который завернула обручальное кольцо Ханны. Она забрала его из хранилища неделю назад. Все хотела отдать ей, но не решалась. Эльза лезет в карман, достает чертову нитку и пытается привязать ее к кольцу. Пальцы предательски дрожат и ей удается сделать это не с первой попытки. Неловко выскользнув, кольцо со звоном падает на пол. Но она не спешит его поднимать. Впервые за последние годы Эльза чувствует как глаза застилают слезы. Жизнь — весьма странная штука. Она не плакала, ни когда мать оттолкнула ее, не став слушать жалобы на ее драгоценного Отто; ни когда он впервые пробрался тайком в ее комнату; ни когда профессор объявил ей, что женщине ни за что не стать хирургом, но сейчас, над этим злосчастным кольцом заключенной она рыдала навзрыд.

***

Говорят прошлое остается с нами всегда, куда бы ты ни пошел. Оно преследует в воспоминаниях, окутывая сердце сожалениями или острой тоской. Эльза предпочитала отказаться от прошлого. Через два года после войны, она вышла замуж за Макса и они открыли свой кабинет. Правда еще через год он покончил с собой, повесившись в номере захудалого мотеля и оставив записку с одним-единственным словом: «Прости». Нельзя сказать, что она его не понимала. Показательные процессы над военными преступниками шли не один год, каждый раз когда раздавался стук в дверь, он боялся, что это пришли за ними. Вот только Эльза не собиралась жить в страхе. Вылечив дочку герра Шварца, который работал в архиве городской администрации, она получила новый паспорт с девичьей фамилией матери. К черту их всех - русских,что заполонили ее родной город, евреев, из-за которых их теперь преследуют, ее соотечественников,которые не могут прийти в себя после поражения, она будет жить! У нее есть лицензия на практику, небольшая квартирка, и репутация отличного доктора, что еще нужно? А прошлое должно оставаться в прошлом. Ей не снятся кошмары, она мысленно стерла из памяти все эти лица, стоны , запахи гниения и гари. Она заслужила эту новую жизнь и не позволит прошлому вторгаться в нее. Но однажды замечает из окна женский силуэт. Возможно эта просто пациентка,которая не решается обратиться к врачу, размышляет Эльза и задергивает штору в приемной. Женщина стоит возле ее кабинета уже несколько дней. Эльза чувствует смутную тревогу. И однажды ее страх обретает четкое лицо Кристины Михалек. Она узнала бы это лицо из тысячи, хотя прошло уже десять лет. — Вижу вы узнали меня, пани Фишер? — она нарочно упоминает ее прежнее имя. — Что тебе нужно? — холодно спрашивает Эльза. — Я хочу чтобы восторжествовала справедливость, — со злостью говорит Кристина. — Хочешь предать меня разоблачению? — усмехается Эльза. — Ну и чего ждешь? Они смотрят друг другу в глаза целую вечность, словно старые враги. Впрочем это в какой-то степени так и есть. Но Эльза не даст запугать себя какой-то жалкой девчонке. Кристина не выдерживает и первой отводит взгляд. — Неужели вы не раскаиваетесь в том что совершили? — Какой смысл говорить об этом сейчас? — поджимает плечами Эльза. — Хочешь справедливости — иди и донеси на меня. Она отворачивается, чтобы закрыть на ключ дверь и краем глаза замечает, что Кристина тяжело опускается на стул к приемной. Только сейчас она замечает в ее руке трость. — О да, благодаря вам я не могу долго ходить, — зло усмехается женщина, — перелом сросся неправильно, моя нога со временем усыхает. И всем этим я обязана вам, пани доктор. Остальным правда не повезло еще больше — они умерли от гангрены. — Получается я спасла тебе жизнь этим переломом, — криво усмехается Эльза. — И я хочу знать почему вы это сделали, — выпаливает Кристина. — Я же помню как вы смотрели на меня и на остальных. Почему вы так ненавидели именно меня? — Да кто ты такая чтобы я ненавидела тебя? — хмыкает Эльза. — И все же я хочу знать. — Хочешь правды? Хорошо, — в конце концов ей нечего скрывать. — Да, я ненавидела тебя, потому что ты не заслуживала любви своей матери, которая пожертвовала собой из-за твоей глупости! — Почему же вы не убили меня после ее смерти? — почти беззвучно произносит Кристина. Хороший вопрос. Эльза раздраженно хмыкает и нервозно прикуривает сигарету. Наверное потому, что хотела чтобы эта дрянь выжила и всю оставшуюся жизнь мучилась, понимая что виновна в смерти близкого человека. Чтобы кто-то еще чувствовал тоже, что и она. Кристина пристально смотрит ей в глаза и кажется с легкостью читает все, что сейчас думает Эльза. — Она просто хотела чтобы я выжила, — вдруг злобно выпаливает Кристина. — Она не любила вас, потому что кто сможет полюбить чудовище? А вы… вы просто пользовались своим положением! — Все сказала? — холодно цедит Эльза, затушивая окурок. Она смотрит как Кристина, неловко прихрамывая, выходит на улицу, с грохотом захлопывая за собой дверь. Она готова, что за ней придут. Но этого не происходит ни завтра, ни через неделю. Впрочем Эльзе уже все равно. Новая жизнь, такая простая и упорядоченная отдает в душе пеплом пустоты. Ее не мучает чувство вины, ведь это не она решала умертвить всех этих людей. Она просто делала свою работу. Вот только Ханна… Разве можно забыть лучистый взгляд ее глаз? Эльза выходит из ванны, накидывает халат и садится перед зеркалом. Достает из шкатулки кольцо, задумчиво крутит его в пальцах. Шерстяная нитка цепляется за ноготь. Она ничего не могла сделать, чтобы ее спасти. А если бы стала пытаться, рано или поздно эта слабость погубила бы ее. Макс был прав, это был единственный выход. Мысли, простые и логичные тяжело мечутся в ее голове, а внутри там, где бьется бестолковое глупое сердце остро сворачивается тщательно подавленная боль. «Бедная моя девочка.....» В ее сердце нашлось место даже для такой как она. Пальцы медленно тянутся к ящику где хранились мелочи, безошибочно находя пачку лезвий. Эльза медленно надевает кольцо и глядя в глаза своего отражения, проводит лезвием по коже. Боль привычно переключается, сменяя фокус, но тут же возвращается. Эльза прикрывает глаза и снова проводит по коже рассекая в этот раз чуть глубже, чем обычно. И еще раз. И еще.