Первый

Can we just be honest?

These are the requirements:

If you think you can be my one and only true love,

You must promise to love me,

And damn it if you fuck me

Over, I will rip your fucking face apart.

High school sweethearts

В первую встречу Алтан, если честно, пугается. Не то чтобы он кого-то боялся в собственном доме, но двухметровый громила, не умеющий держать дистанцию, доверия не вызывает. Мать говорит, что это необходимость. Алтан считает это излишеством вроде огромной тупой псины. Тем не менее, нечто по имени Вадик теперь часто находится рядом, особенно при выходе в свет. Алтан прозывает его Драконом из-за огроменной татуировки во всю шею и плечи, и, если честно, иногда реально подумывает, нет ли у охранника огнедышащих древних родственников. Мама с каменным лицом дает ему поручения, да и отпускать шутки в сторону нанимательницы, которая в случае чего своими руками сможет вырезать ему половые органы, никто в здравом уме не решится. Поэтому объектом для внимания Вадим выбирает Алтана, и тот точно не собирался заполучать себе приставучего мужика на данном этапе жизни. -- — Принцесса проснулась? — выдает Вадик, материализовавшись на кухне в семь утра. Почему он такой отвратительно бодрый, парень не спрашивает — уже привык встречать рассветы с этим человеком. Даже не смотрит. В универ к первой паре, сдохнуть хочется, а руки не слушаются после короткого сна. Чашка с кофе громко бьется об пол, на ноги плещет кипяток, а осколки летят в стороны. Алтан воет, пока его подхватывают и переносят в ванную, чтобы подставить ноющие ожогами ступни под ледяной душ. Шипит от боли, потому что еще неизвестно, от чего хуже; кожа горит и краснеет, и парень ее уже почти что не чувствует. Что он чувствует — это крепкую руку, придерживающую за поясницу, пока вторая продолжает направлять на ноги душ. Вид у Вадима серьезный и какой-то встрепанный, будто не он минуту назад отпускал тупые шутки, а пальцы белеют на ручке душа и сжимаются на Алтановом теле. — Ты какого хера творишь, — цедит он, грозно заглядывая в глаза. Смягчается спустя миг и переводит взгляд на покалеченные стопы. — Если ходить надоело, могу на руках потаскать, твоя матушка платит достаточно и для таких игрищ. Парень молчит. Он все еще не проснулся, руки дрожат от стресса, а ногам больно настолько, что впору разреветься, как мелкому. Когда вода выключается и коже возвращается чувствительность, Алтан все-таки скулит. На вид ничего страшного, но его обжигает ледяным потоком, и это больно настолько, что похер на лапающего его охранника, перед которым уже опозорился. Вместо пар они едут в больницу. Вадим агрессивно выкручивает руль, раза два показывает в окно средний палец, а Алтан просто не помнит себя, до сих пор не понимая, что произошло и что ему делать. Глупо молчит, пока его вытаскивают из машины и ведут по коридорам — он в тупых открытых шлепанцах, чтобы не травмировать ожоги еще больше, на улице поздний сентябрь, и как бы теперь не подхватить и простуду. Когда они возвращаются спустя пару часов с заверениями о том, что тяжелого вреда от ожога нет, и пачкой рекомендаций, Алтан впервые видит Вадима уставшим. — Мне б мать твоя таких пиздов вставила, — мрачно рычит он, опираясь руками о кухонный стол. Остатки утреннего шоу уже убрала горничная, и теперь об испорченном дне напоминали только устроенные на подушке бедные ступни. — Ты как один раньше жил? — До этого дня дожил, — огрызается парень в ответ, вгрызаясь в кусок заказанной ранее пиццы. У него на коленях — компьютер со включенным глючащим Скайпом, через который с помощью ноутбука приятеля в честь ужасного происшествия разрешили присутствовать на парах. — А тебя, похоже, не переживу. Вадик вздыхает так громко, чтобы точно было слышно. Смотрит на скинутую на высокий стул куртку и в итоге встает без нее. Когда он присаживается на диван рядом с ногами Алтана, тот напрягается, готовясь отбивать атаку. Вместо того чтобы атаковать, Вадим только распаковывает один из сваленных в кучку на столе тюбиков, пока Алтан наблюдает, краем уха слушая лекцию. Большие пальцы осторожно отвинчивают маленькую крышечку, подцепляют защитную фольгу, и вскоре мазь от ожогов ложится на кончики пальцев несколькими прозрачными порциями. Когда мужчина невесомо касается его стоп, начиная размазывать средство, дыхание перехватывает, а горло сжимается, не позволяя выдавить ни звука. Алтан наблюдает за тем, как руки, наверняка ломавшие конечности и сворачивавшие шеи, осторожно распределяют холодящую мазь по побаливающей еще коже, и, кажется, совсем перестает понимать, что там было на лекции. — Всё ты переживешь, — тихо вставляет Вадим и идет на кухню мыть руки, пока ошарашенный юноша ледяными пальцами прибавляет звук на ноутбуке, даже не надеясь запомнить ни фразы по предмету. -- Пальцы поддевают шелковую резинку штанов. Рука скользит внутрь, нетерпеливо оглаживая стоящий член, и парень ерзает, удобнее устраиваясь на подушках. У него наконец свободный вечер, и отдохнувшее тело оказывается весьма требовательным, когда вспоминает какие-либо еще нужды кроме «поспать не 5 часов» и «съесть что-то больше чашки кофе». Поэтому все выходит как-то само собой, даже без порно, просто потому что адски захотелось, до стыдных выдохов и прикрытых в истоме глаз. Алтан спускает ткань до бедер, наконец обхватывая член ладонью, и медленно водит рукой, то и дело задерживаясь на чувствительной головке. Он на грани того, чтобы спустить в любую секунду, доведя себя до оргазма парой движений; сегодня все неожиданно легко, так что надо просто немного ускориться… Шаги в коридоре не особо заботят, но заставляют напрячься, все еще работая ладонью. К прислуге Алтан был привычен, но человек за дверью весил явно больше, чем маленькая горничная, хоть и ходил тише — от него фонило на весь дом дурной энергией. Оргазм подступает волнами, сильный, разрушающий, дающий по голове и перекрывающий воздух… — Ваш’Больнейшество, — раздается за дверью одновременно со стуком. Парень открывает глаза, не в силах остановиться, и кончает долго, выбрызгивая несколько раз семя и мало что разбирая за шумом в ушах. Вадик стоит за дверью и вломится, снеся деревяшку с петель, если подохранный объект будет молчать слишком долго, а Алтан лежит, отходя от оргазма, от которого онемели ноги, и пытается прокашляться, чтобы спокойно ответить. — Что тебе надо ночью? — говорит он слишком спокойно, вытирая руки и живот влажными салфетками. За дверью пару секунд молчат. — Камера в коридоре вышла из строя. Будь это враги твоей матушки, мы бы сейчас уже не говорили. Алтан подрывается и уже через пару секунд открывает тяжелую дверь, едва нацепив штаны, кроме которых ничего не надето. — Сейчас все нормально? — спрашивает он, пропуская охранника в комнату и окидывая взглядом кровать, проверяя, все ли салфетки выкинул. Так тупо позориться перед этим человеком не хотелось, хоть парень и чувствовал, что Вадик подкалывать не станет — либо из профессионализма, либо из понимания. В отличие от многих представителей золотой молодежи, Алтан, хоть и часто бывает в клубах, всегда возвращается в свою постель и в гордом одиночестве — Вадик не в счет. Парень приглаживает встрепанные волосы, подходя к графину с водой. Пока он тут дрочил, могло случиться что угодно вплоть до ножа в горло, и паника пробирала до костей, заставляя холодеть и ёжиться. Вадим молча наблюдает, как Алтан залпом выпивает стакан холодной воды. Он без куртки — видимо, еще не успел уйти, отдав инструкции стоящей по периметру дома охране. — Дом и сад прочесали, камеры просмотрели — никого, — улыбается во все тридцать два, перекатывая в зубах зубочистку. Вадим бросает взгляд на стакан, все еще зажатый в чужой руке, и без спросу хватает второй, наливая воды и себе таким жестом, будто разливает элитное вино. — Видимо, даже техника не выдерживает твоего негативного фона и решает к херам сгореть. Стакан в него не летит только потому, что Алтану лень ждать, пока горничная соберет осколки. А вот воду он на Вадима выплескивает, перед этим аккуратно налив полный стакан. Мужчина настолько огромен, что ни капли не падает на пол — все летит на лицо и широкую грудь, часть долетает до джинс, оставляя на охраннике длинный мокрый след и выражение совершенного ахуя. — Так остудись, — цедит Алтан сквозь зубы, с грохотом ставя обратно стакан. Вадим смотрит на него нечитаемо, то ли с холодной злобой, то ли с желанием придушить на месте. И на то, и на другое Алтану кристаллически похуй — сам виноват, нехер доводить человека, который и так на нервах. Тупых псин приручают жесткой рукой; видимо, этот тип был все-таки одним из подобных созданий. Так вот, Вадим смотрит — и с таким же непроницаемым выражением на бандитском лице стягивает испорченную майку через голову, оставаясь в одних джинсах посреди Алтановой спальни. Глядя в чужие глаза, вытирает лицо и шею, а затем вешает мокрую тряпку через шею на манер полотенца. — Мне все еще платят достаточно много, да и детей я не бью, — тихо говорит он, скалясь, и это нисколько не похоже на дружелюбную улыбку. — Но в следующий раз получишь по жопе. Деньги не всё решают. — Хочешь попробовать на вкус мои мечи? — Алтан прямо угрожает, прекрасно зная, что нельзя так делать, находясь один на один с убийцей, который дважды крупнее и точно сильнее и искуснее в несколько раз. Вадим делает шаг, второй; Алтан пятится и застывает, понимая, что позади только угол. До окна в случае чего не добраться, да оно и закрыто — скорее его повалят и скрутят прямо на подоконнике. Когда ситуация напоминает сцену из бандитского фильма, а делать еще шаг назад равно бегству, Вадим подходит вплотную, возвышаясь и смотря сверху вниз, все еще скалясь. Зубочистка в его зубах сгибается, чудом не ломаясь пополам. — Таких как ты обычно пробуют в другом деле, — доверительно сообщает Дракон, почти тыкая Алтану в лицо нарисованным монстром. — И я делаю все, чтобы такого не случилось. Так что имей уважение и укроти свою истерию, пока я не задумался об уходе к конкурентам. Кстати, предложения были. Органы падают вниз склизкой массой, обнажая ребра; парень стоит, напрягшись всем телом и не смея шелохнуться. Кажется, что одно движение, и ему попросту заломят руки, вдавливая в стенку. — Любого наемника можно перекупить, — совсем понижая голос, начинает Вадим, переставая скалиться и глядя скорее поучительно, чем угрожающе. — Но есть кое-что дороже денег, и этого в тебе пока нет. Он уходит, громыхнув дверью и оставив Алтана в липком одиночестве, от которого страшно настолько, что ночью парень не выключает прикроватную лампу и зарывается в одеяло, будто оно сможет спасти от предательства. -- Как засыпает в гостиной — Алтан не помнит. На краю коробки лежит недоеденный кусок пепперони, который он замечает краем глаза, не в силах сфокусировать и так херовое зрение. Ноутбук темнеет экраном, поставленный рядом и почти касающийся еды. Вадим среди натюрморта находится тоже — в кресле, задремавшим, уперев кулак в грубую скулу. Все в этом человеке грубо и слишком, будто его сначала сделали нормальным и просто увеличили по приколу, делая гротескно-огромным. Алтану постоянно кажется, что об этот череп можно разбивать кирпичи; что эти зубы могут выгрызть сердце, прорвавшись через ребра; что это лицо выдолблено из камня, потому что на вид оно твердое, как кусок глыбы. Один кулак этого громилы — с половину Алтановой головы. Но жесткие пальцы были по-странному осторожными, невесомо касаясь обожженной кожи, когда пару недель назад Вадик помогал залечивать травму. Когда Вадим шутовски подавал маме пальто, он держал дорогую одежду бережно, словно та могла рассыпаться. Когда Дракон открывает двери, то делает это с такой пластикой, какой позавидует заслуженный танцор. Он управляется с этим громадным телом и неизмеримой силой с грацией льва, а не с неуклюжестью бегемота. Это не должно притягивать, не в их положении и не при их разборках. Но Алтан понимает, что засматривается, а лицо горит, как у девчонки, увидевшей в коридоре краша. Вадим, наверное, что-то понимает тоже, когда открывает глаза и видит парня, расфокусированно сощурившись смотрящего на него в упор. — Я бы, конечно, сделал что-нибудь со всем этим, но двумя стульями было либо разбудить тебя и получить куском пиццы по лицу, либо попытаться отнести тебя наверх и получить выцарапанные глаза. Так что не обессудь, если назавтра будет ломить нежные косточки. — В наказание разогрей, пожалуйста, пиццу, — Алтан обессиленно падает на подушку, протирая глаза. Он вырубился, отправив доклад, и надеялся проспать до самого утра, но, похоже, организм физически не переносил долгую близость с Вадимом. Дотягивается до очков. — У тебя новая майка? Дракон резко оборачивается, поставив сложенные на тарелку куски пиццы в микроволновку. Лицо у него искреннее удивленное. — Ага, — задорно отзывается он, ставя руки в боки и вертясь, чтобы показаться во всей красе. Или, скорее, красноте. — Ты когда меня облил, я заметил, что старая разошлась в паре мест. Так что ты, считай, спас меня от вселенского позора. Вид у Вадима донельзя клоунский; если подумать, майка и майка, но он из ничего может сделать шоу, подставу и несчастный случай. Алтан только вздыхает, благодарно принимая благоухающую еду, и ожесточенно запихивает в себя сразу полкуска, пока Дракон тоже забирает себе парочку. Хотя, казалось бы, зачем существу огнедышащему еще и острая пицца. — Ведешь себя, будто живешь здесь, — беззлобно отмечает Алтан, едва прожевав порцию. — У тебя дом еще паутиной не зарос? — Может, и зарос, — рассуждает Вадим, расправляясь уже со вторым куском. — Я тут с хрен знает какими переработками блюду сохранность царственного зада, так что такое понятие, как дом, для меня означает только «упасть рожей в одеяло и поспать хотя бы три часа». Оба замолкают, в неловкой тишине заканчивая поздний ужин. И Алтан впервые задумывается, сколько же мама отстегивает телохранителю, что тот почти не отходит от ее сына. В ущерб личной жизни, наверное? — У тебя хоть девушка есть? — ляпает Алтан, хер знает зачем; какое-то ревнивое любопытство подстегивает задавать переходящие все границы вопросы. Вадим поднимает на него лукавый взгляд и медленно растягивает губы в заинтересованной улыбке. — А что, претендуешь? — спрашивает он, вызывая в юноше злобу и гнев, которые, как ртутный столб, взмывают к горлу, взрываясь в мозгу. Алтан честно пытался наладить контакт, но ему в который раз хамят в лицо, не страшась последствий. — Много себе позволяешь, — парирует парень, чувствуя, как чешутся кулаки бросить в Дракона тарелку. Голос звенит слишком явно, выдавая возмущение чужому оскорбительному поведению. — Если сам по молодым мальчикам, не меряй других по себе. — Ой ли, — беззлобно восклицает Вадим, с издевкой сводит брови, не стирая с лица абсолютно довольного выражения. — И когда ты в последний раз ебался не с учебой? — Лучше ебаться с учебой, — медленно тянет Алтан, подбирая слова. Забирает со стола ноутбук, слезает с дивана, перекинув стройные ноги. Поравнявшись со все еще сидящим на кресле мужчиной, притормаживает, удерживая себя от физического удара, — чем с капризами чужого ребенка. Ты можешь говорить что угодно, но здесь я клиент, а ты исполнитель. — Не ты, а твоя мать, — прилетает в спину неожиданно жестко. — И она, в отличие от тебя, умеет общаться с людьми, которые при желании могут разрушить ее жизнь и пустить по кругу драгоценного сына на ее же глазах. Страх бьет по горлу, выбивая воздух; Алтан спотыкается на ступеньке, чуть не выронив ноутбук. Стоит сказать матери о том, что представляет из себя один из ее людей и какие рассматривает варианты развития событий. Стоит прирезать этого человека, от присутствия которого становится жутко. Но на утро, заметив привычно зависающего на кухне Вадима, Алтан только кивает, делая две чашки кофе. -- Вадим сам не свой с самого утра. Он разбивает стакан, режет об осколки обе руки, а потом тупо стоит на кухне, держа их под водой уже минут десять. Гордые широкие плечи поникли, лицо посерело, и взгляд, взгляд вообще не тот, не Дракона, не охранника, который с озорным выражением лица сваливал под ноги нанимателям пытавшихся пробраться в дом воров. Когда вечером Вадик даже не замечает севшего к нему в машину Алтана, тот — надо же — пугается до скребущего кости ужаса. Они едут неожиданно медленно и плавно; Вадим даже не меряется членами с другими водилами, не выкручивает руль, как на гонке, не врубает музыку. Динамик издает джазовый альбом Леди Гаги и Тони Беннетта, но тихо льющиеся ритмы, кажется, пропускаются Вадиком мимо ушей. Всю дорогу до дома Алтан не сводит глаз с его пустого взгляда, направленного четко на дорогу через заливаемое позднеоктябрьским дождем стекло, и напряженных рук, под которыми едва не трещит руль. -- — Ссылка оформлена неверно, — бросает Дракон, совершенно бестактно встав прямо за спиной парня и беззастенчиво пялясь в его ноутбук. — Получишь по жопе. — Откуда познания? — вопрос звучит блекло; Алтан пишет эссе шестой час, сейчас занимаясь оформлением и ссылками на ресурсы. Рядом стукает чашка, в чашке — зеленый чай. В глазах у Вадима — холодность горных льдов, а на руку страшно смотреть. Пару часов назад в доме выбили окно кирпичом, а затем Вадик лично выбил идиоту пару зубов, получив пару ранений и сам. И это было в новинку: непобедимый Дракон, способный раскидать четверых, теперь морщился, стоило задеть изрезанным предплечьем стол. Медсестра наложила швов пять, и из-за этого Вадим напоминал старого плюшевого медведя. — У меня кандидатская, — тот садится рядом со своей чашкой. Вообще-то, это мамина, но Алтану сейчас все равно. Слишком дрожат еще руки от испуга, слишком ярко слышатся грохот стекла и визг горничной. Мама наверху решает проблемы с ремонтом, добиваясь приезда мастеров немедленно, и даже в гостиной-кухне слышно ее вибрирующий голос, с нажимом раздающий указания. Вадик отхлебывает из своей кружки, и лицо у него напрягается. — Пиздец, как ты это пьешь. Парень делает осторожный глоток, уже готовясь умереть. Но чай оказывается чаем, чуть более крепким, чем нужно, но все же обычным. — Культурный, а напиток богов не признаешь, — хмыкает он, с удовольствием отпивая еще. Ставит последнюю точку в ссылке и нажимает на сохранение раз, наверное, в сотый, после потягиваясь и протирая лицо ладонями. Если бы еще можно было смыть так усталость. — По тебе незаметно, что ты способен на научную работу. — По мне много чего незаметно, — Вадим морщится, проехавшись швом по углу столешницы. Видимо, ранения для него редкость. — Например, то, что у меня высшее историческое. Алтан глупо хихикает, представив их вот этого нелепого Вадика в красной майке, серьезном профессорском пиджаке и в очках, зачитывающим курс по какой-нибудь Столетней войне. И Вадим, наконец, смеется тоже. Не так грубо и громко, как обычно, но все же на потерянном лице появляется подобие радости. Наверное, Алтану должно быть все равно на то, смеется его охранник или стоит с каменной рожей. Но общие проблемы сближают, и после происшествия горничная рыдала в руках матери. А они, вон, сидят хихикают, как в семейном кругу. В голове не укладывается, как этот человек мог говорить что-то про «пустить по кругу». Но у него все еще сильные твердые руки, лицо бандитское, даже когда не кирпичом, а за каждым движением скрыта способность в любой момент убить человека одним ударом. Алтан Вадима боится и уважает. Может быть, в какие-то моменты, даже проникается ненужной симпатией. Но хер он об этом Дракону скажет. Трель звонка разлетается по кухне и взмывает к высоким потолкам. Рингтоны у Вадика меняются каждую неделю, и неизменно это что-то из Гаги, которую тот принимается напевать, пританцовывая. Всегда, но не в этот раз. Алтан не успевает прочитать имя звонящего, как Вадим с враз побелевшим лицом хватает трубку. — Да? — говорит тот севшим голосом, вцепляясь в чашку, будто она единственная удерживает огромное тело от падения. В трубке что-то громко и быстро говорят, парень успевает разобрать оттуда лишь «состояние» и «если сможете». — Да, я… постараюсь. Вадим кладет телефон и пусто смотрит в столешницу. Вся его фигура обессилена, всегда прямая спина горбится, а руки… дрожат? — Тебе нужно куда-то поехать? — Алтан заглядывает в чужое лицо, надеясь не спугнуть. Охранник, которого втайне боялся весь дом, сейчас выглядел настолько потасканным, будто мог рассыпаться пеплом от касания. И это пугало — возможность в такой обстановке остаться без человека, на указаниях которого держится безопасность десятков людей. Вадим смотрит на него, а в глазах сталкиваются друг с другом огромные айсберги. -- На этот раз за руль садится Алтан. Он выдумал совершенно прекрасную легенду о том, что надо бы все-таки показать Дракона другим врачам — потому что сам видел, что тому не только поранили руку, но еще и вмазали чем-то по голове. Никто светлую Вадимову голову, конечно, не трогал, хотя тот и выглядел так, будто слабо ориентируется в происходящем. Но это дало повод отобрать охранника у то и дело спрашивающих указания людей и увезти из всполошенного дома. Как оказалось, все-таки в больницу. Всю дорогу Вадим держит телефон наготове в подрагивающих пальцах, чтобы в любую секунду принять звонок, и от него так и фонит напряжением и беспокойством в абсолютной, ватной тишине авто, в котором даже не включено радио. Алтан никогда не понимал, зачем посетителям все еще выдают белые халаты, если те просто накидываются на плечи как дань традиции. На Вадиме медицинская одежда и вовсе смотрится нелепо, потому что он больше потертого куска ткани раза в полтора. Но тот не замечает ни того, что халат съехал на одно плечо, ни того, что, кажется, надел по две бахилы на каждую ногу. В общей палате лежат шестеро: четыре женщины в возрасте, совсем молодая девушка и маленькая сухонькая бабушка в дальнем углу у окна. На тумбе рядом — стопка книг, и на вид это явно не бульварные романчики. При виде гостей бабуля отрывает от книги большие глаза, за очками кажущиеся чуть пугающими, и живо улыбается, захлопывая фолиант. Ее светлые, почти как у Вадима, волосы с отросшими седыми корнями собраны в большой высокий пучок, и всем видом она напоминает Алтану его преподшу из универа. — Вадечка, милый! — громко щебечет она, подзывая мужчину к себе, и тот тут же срывается с места, подлетая к женщине так, как не бегал за вандалами. Алтан неуверенно кивает остальным пациенткам, не зная, что ему стоит сделать: пройти дальше, чтобы не так сильно смущать женщин присутствием сразу двоих посетителей, или выйти вовсе. Он ненавидит больницы. Быть пациентом с ожогами у внимательного врача было проще, чем смотреть на то, как телохранитель, пару часов назад за шкирку швырявший разбившего окно мужика, присаживается рядом с чужой кроватью, выверяя каждое движение. — Мамуль, ты как? — басит Дракон, невесомо обнимая старушку, и вся его огромная фигура напрягается. На подоконнике стоит роскошный букет мелких ромашек, еще свежих; судя по тому, что одним из тонких стеблей женщина заложила страницу, цветы были ее. — Мне звонил врач, ты… — …совершенно прекрасно себя чувствую. Ну поплохело, ну полежала, подлечил меня Валерий Августович, так и что, теперь гроб заказывать? Девушка с другого конца палаты тихо смеется. Остальные женщины притихают, явно напуганные перспективой заказа подобных вещей, которая нависла над всеми в этом отделении. — Мамуль, ну пожалуйста, — Вадима шутка не веселит. Он берет руку матери в свою и прижимает к губам, прикрывая глаза. Весь трепещет, не впечатленный ни чересчур бодрым видом, ни успокаивающими словами — видимо, уже знает, что все это наигранное и делается лишь напоказ, чтобы он не волновался. — Чем негатив разводить, познакомь меня со своей подругой, она, вон, жмется вся. Здравствуй, красавица! На последней фразе Алтана прошибает дрожь. Говорит мать Вадима в точности такой же манере, как ее сын, будто кто-то записал слова на диктофон и просто изменил голос на женский. Две пары светлых глаз смотрят на парня, который от неловкости приглаживает не такие уж и длинные волосы, чтобы его приняли за девчонку. — Это друг, мам, — неловко поясняет Вадим, незаметно подзывая юношу ближе. — Мы с ним как-то разговорились на открытых чтениях и… Алтан только улыбался и молчал, пока Вадик бессовестно обманывал женщину с цепким взглядом. Она кивала и будто даже верила, но периодически смотрела так, будто знает, что все это абсолютный, непроходимый пиздёж. Совсем скоро матери Вадика предложат новую методику лечения, потому что она попала под благотворительную программу. Она, конечно, будет возмущаться, что ее разлучают с подружками из палаты, но позволит перевезти себя и книжки в другую больницу, где в палате лежат максимум трое, а болезнь волшебным образом притупляется. Вадим ходит сам не свой то ли от неожиданности, то ли от радости, и кидает взгляды на мать Алтана, которая и бровью не ведет. А потом вдруг она говорит, что не имеет к ситуации никакого отношения, а ее сын очень любит разбазаривать семейные деньги на успокоение своего огромного сердца. Дракон получает достаточно. Но не настолько, чтобы иметь больше связей и возможностей, чем Дагбаевы. -- Похороны проходят зимой. Алтан приезжает домой радостный после последнего экзамена, без Вадима, потому что время дневное, и едва успевает сказать водителю «спасибо», как понимает, что что-то не так. Охрана стоит, как обычно, вытянувшись по струнке, но в доме неожиданно тихо. Мама на кухне листает документы на планшете. Рядом с ней лежит кучка конфетных оберток, но женщина дерганым движением разматывает еще одну. — А… — начинает Алтан, оглядывая помещение, в котором явно не хватает привычной яркой детали. — У Вадима умерла мать. Я выделила пару людей на решение всех вопросов, так что много времени это все не займет. Но сам понимаешь. Алтан понимает. Он заходил еще один раз с Вадимом к его маме, когда тот в очередной раз не мог свалить с работы, и потому воспоминания о женщине, энергии которой совсем не подходила больница, были слишком свежи, чтобы спокойно принять новости. — А, — вспоминает мама, приподнимая планшет и доставая из-под него неброскую открытку. — Тебе передали. Негнущимися пальцами парень забирает черно-белую фотографию, на которой изображен вечерний Петербург. К обратной стороне парой тонких полосок непрозрачного скотча приклеена веточка засохших ромашек. «Ты подарил мне время. Ценнее этого нет ничего в мире. Взамен я оставляю тебе сына.» Они виделись дважды в жизни. И черт его пойми, что подумала об Алтане эта чудесная женщина. Но он роняет слезы на дрожащие пальцы, мысленно извиняясь, потому что знает, что в случае чего не убережет Вадима, который должен защищать его ценой собственной жизни. -- Визг тормозов. Взлетевшие мамины волосы. Осколки в лицо. Ноги зажимает настолько сильно, что невозможно двинуться. Главный страх — машина взорвется. Мама не откликается. Водитель тоже. И тогда он кричит. Вокруг — такие же смятые авто, слева орет ребенок (есть ли у него теперь кто-то, кто услышит?), и голос теряется в общем шуме. Топот шагов. Скребут ногти по асфальту, сдираются локти в бессильной попытке выбраться. Кто-то кричит про скорую, говорит совсем рядом, что тут парня зажало. Алтан не разбирает. Он должен обернуться, чтобы посмотреть, что с мамой, потому что она потеряла сознание и теперь даже не могла сказать, где болит. Но вместо этого Алтан продолжает бить по дороге, надеясь привлечь хоть сколько-то внимания всех этих людей, которые бегут по своим делам. Когда приезжает скорая, как его вырезают из обломков и везут в больницу, он уже не помнит. А когда просыпается, видит только врачей, счета, процедуры и боль, настолько сильную, что не заглушают препараты. Мама не очнулась. Засыпая после очередных лекарств, парень просто надеется, что не очнется тоже. -- Он просыпается. И завтра, и послезавтра, и через месяц. И неизменно видит рядом Вадима, у которого, похоже, и вовсе теперь нет повода куда-то с работы спешить. Они молча пьют кофе, пока Алтан сидит на ранних парах онлайн; Вадик молча уходит, дав охране указания, а затем возвращается через несколько часов, коротко рассказывая о состоянии дел. Обнимает Алтана он так же молча, когда фантомные боли протыкают ноги гвоздями, лишая воздуха. — Я умру, — сквозь зубы шепчет Алтан, прислонившись виском к твердой груди. — Я не могу. — А кто мне платить будет? — Дракон пытается пошутить. Но вместо радости он вызывает только воспоминания о маме, которые режут сердце осколками лобового стекла. Мужчина сдается, когда исхудавшее тело вздрагивает в его руках. — Без тебя цветы сдохнут. И это единственное, что заставляет встать с постели, а затем и вернуться домой со штифтами в ногах. Это мерзко и жутко, иногда они будто щелкают внутри, вызывая волну тошноты. Теперь это часть его тела, и надо как-то учиться жить. Теракт забрал у него самое дорогое и дал взамен самое страшное. Неизменным осталось только одно. Вадим по утрам все еще был на кухне, все еще отвечал за безопасность дома и его, наследника всего огромного семейного бизнеса, сохранность. А также за обеспечение охраной всех офисов компании и ключевых сотрудников (что, конечно, включало и слежку за каждым из них, потому что крысиные бега никто не отменял). В мамин кабинет заходила только горничная, под присмотром Алтана филигранно стирая пыль. Теперь нужно с этим всем что-то делать — нельзя оставить просто так. Парень откладывает, раз за разом проходя мимо двери, в которую забегал, еще будучи подростком, рассказать маме о чем-то сверхважном. Теперь рассказать было некому. О том, что закрыл сессию на отлично — некому. О том, что собирается участвовать в конкурсе проектов — некому. Вадим смотрит на него подолгу, будто ждет, что Алтан разревется и выложит все, что чувствует. И он, может быть, и хотел бы так сделать. Проблема была только в том, что чувствовал парень одно большое ничего, не дающее даже прорыдаться нормально на слишком большой для одного кровати, на которой иногда так не хватало кого-то, кто поможет забыться. -- Он нажирается до нестояния на ногах в вечер после последнего экзамена. Девушка рядом божественно красива и недвусмысленно лапает Алтана через рубашку, надеясь на продолжение вечера. Когда он уже тянется за поцелуем, то чувствует, что пить последние пять коктейлей не следовало. — Вади-и-им, — тянет он в трубку, хорошо проблевавшись. На время посмотреть не успел, слишком занятый попаданием в кнопку быстрого набора. — Я очень пьяный. Забери меня? В трубке слышны шуршания и ругательства, «вообще-то, там рядом мои ребята стоят», и Алтан уже готовится жалобно плакать, что не нужны ему никакие ребята, они бездушные и его совсем не знают, но Вадик уже бросает короткое «еду», а парень довольно идет полоскать рот. Стекла в машине запотевают. Алтан хихикает, начиная рисовать на окне, на что получает очень-очень скорбный вздох от Вадима. Обычно его это злит, но сейчас становится очень смешно — настолько, что парень тянется рукой к чужому лицу и хватает за щеку, умиляясь тому, с какой серьезностью телохранитель смотрит на дорогу, не реагируя на движения. — Ну почему ты такой бука! — Алтан хмурится и хнычет, обиженно возвращаясь на сиденье. Ремень безопасности, грубо пристегнутый чужими руками, особо двигаться не дает. — А я все сдал на отлично… — он шарит по карманам, доставая телефон и картхолдер, но зачетку найти не может и ощупывает себя, пока на светофоре ему не суют ее под нос. — Ой, спасибо. А ты как… — Ты мне говоришь об этом в третий раз, — вздыхает Вадим, заворачивая на знакомую улицу. — И да, мне не жалко, скажу тебе в третий раз, что ты молодец. Но нажрался ты так точно не в честь закрытой сессии. Алтан дуется на грубое обращение, и оставшиеся сотни метров до дома они проезжают молча. Куртку Вадим отдал парню, потому что свою тот проебал еще где-то в клубе, и сейчас он мог с интересом рассматривать двигающиеся лапы нарисованного яркого монстра, который шевелился каждый раз, стоило Дракону переключить передачу. У него красивые большие руки, и что-то в Алтане нехорошо царапает, когда он смотрит на изгиб крепкой шеи в свете ночных огней. К нему только что приставала шикарная девушка, у которой он, кажется, взял номер. Но почему-то ни лица, ни голоса ее парень не помнит. Зато чужая одежда пахнет сильно и терпко то ли дезодорантом, то ли парфюмом — нос отказывается разбирать ноты запахов, и, если бы Алтан не выблевал все еще в клубе, сейчас его бы точно замутило. И, в отличие от случайных знакомых, Вадима Алтан помнит до изгиба бровей. С парковки он идет ровно. Часть алкоголя успела выветриться в дороге, часть осталась историей, и теперь сознание не кружило, хоть в голове и была приятная тяжесть. Потому он цепко перехватывает куртку на своих плечах, когда ее пытаются забрать, и идет в ней до самой спальни, затылком чувствуя, как Дракон идет буквально на пару ступенек ниже, все равно оказываясь почти одного с ним роста. Нажатие кнопки — в спальне включена теплая подсветка, дающая достаточно света, чтобы видеть обстановку, но недостаточно, чтобы резать глаза. Алтан идет на пару шагов вглубь, вынуждая мужчину идти за собой: ему одиноко и тошно, и совсем не хочется оставаться сейчас одному в этой огромной спальне с высоченным потолком и пугающе огромной кроватью. Вадим прикрывает дверь и встает у порога, то ли готовый простоять так камнем всю ночь, то ли ожидая дальнейших указаний. Его грудь высоко вздымается при глубоком вдохе, а светлые глаза смотрят прямо в Алтана, когда тот оборачивается. Его руки крепкие и большие, и от него очень приятно пахнет. И Алтан гасит подсветку, врезаясь в него, толкаемый нахлынувшим штормовой волной желанием. В абсолютной темноте не видно совсем ничего, и оттого ощущения ярче. Шум двух сбитых дыханий, постукивание двери, шуршание и глухой стук от падающей на пол тяжелой куртки. Парень жмется, втирается носом в яремную впадину, где под кожей горячо течет кровь, и дуреет от исходящего от чужого тела жара. Ему хочется, очень хочется, сейчас, прямо здесь, именно этого человека, мужчину. Краем мысли пролетает, что Алтан не пошел бы никуда с той девушкой; он быстро забывает обо всем, запуская ладони под облегающую майку и ощупывая твердые мышцы. Припадает к соленой шее, глубоко засасывая… Его отдирают за шкирку, отодвигая на расстояние руки. Алтан обиженно хнычет, рвется обратно, потому что так плохо и холодно, но ему в грудь упирается широкая ладонь, не давая пройти. — Пусти, я хочу, — заполошно шепчет Алтан, оглаживая напряженную руку. — Неужели ты не хочешь? — Ты выжрал больше, чем пират после добычи клада, — сипло поясняет Дракон, и рука его подрагивает от давления. — Тебе нужно лечь спать и не наделать того, о чем будешь жалеть, просто потому что херово. — Ты не должен обсуждать мои решения! — восклицает Алтан с обидой, пытаясь сильными ударами согнуть Вадимову руку. — Я тебя уволю, ты будешь… — Если мы сейчас переспим, ты уволишь меня с большей вероятностью, — его голос низкий и усталый, будто на грани. — Так что давай-ка включим свет… — Поцелуй меня, — просит парень, повиснув на уже чуть ослабшем предплечье. — Я хочу тебя, я не хочу спать один… — Вспомни наутро, что попросил меня сам. Все не так, как Алтан представлял. Его не придерживают нежно за подбородок — руки Вадима жестко фиксируют голову, четырьмя пальцами за ушами и большими на висках. Губы у Дракона не мягкие и сладкие, а шершавые и жесткие. Они не целуются страстно — просто крепко прижимаются ртами, и ничего особо не происходит, даже когда Алтан на пробу шевелит губами. Но легкие падают в нутро, будто оторванные, а кровь, бурля, хлещет в низ живота, и до боли сводит мышцы. Он не может понять сам себя; ему не приятно, но желание выжигает органы, накатывая новой волной в паху каждые пару секунд. Они стоят, просто стоят, но у Вадима горячее и глубокое дыхание, он держит Алтана крепко, но осторожно, и это причина, по которой колени слабеют, заставляя повиснуть в чужих руках. Его приподнимают, обхватив руками под ягодицами, будто перетаскивают горшок. Парень неловко хватается за крепкую шею, пытаясь ничего не задеть ногами — они с Вадиком скоро будут почти одного роста. И не отпускает, даже когда его пытаются положить на кровать. Потому что не надо сбрасывать его, как мешок, и оставлять одного в темной комнате, он не для этого выбрался из смятой жестяной банки и не для этого не ушел вслед за мамой. — Не уходи, — просит он тихо, а голос какой-то странный. — Я не хочу один, я не могу так, я… — Ш-ш-ш, — раздается над ухом, и вслед за этим его перестает тянуть наверх, потому что Вадим забирается на постель следом, ставя одно колено, и опускается вместе с Алтаном, насколько позволяет позиция. — Я сниму обувь, подожди, — перехватывает чужие руки, когда парень цепляется вновь. — Только обувь. Я буду здесь. Две пары ботинок стукают об пол. Проминается упруго матрас, шуршит одеяло; за окнами проезжают несколько машин, бросая в комнату длинные полосы света. Парень рыдает в чужих руках, свернувшись и спрятав лицо на широкой груди, и не может остановиться, даже чувствуя, как крепко укрывают от темноты прижимающие объятия. Вадим остается до утра, поглаживая чернявый затылок, и вспоминает, как сам парой месяцев ранее лежал в окружении пустых бутылок, слепо смотря в потолок. -- Когда Алтан просыпается поздним утром, он понимает: ему легче. То, что носил в себе все эти месяцы, что зародилось еще после получения той открытки, теперь отпустило, как отпускает головная боль после обезбола. Вадима рядом, естественно, нет. Зато есть его куртка, которую парень все еще обнимает спросонья. Воспоминания о вчерашнем, к сожалению или к счастью, есть тоже. Хорошо это или плохо, понять невозможно, потому что стыдно и мерзко от того, как умолял и приказывал; потому что, стоя у кофемашины в двенадцать дня, Алтан замечает, что зависает и улыбается, заново прокручивая касания. Он не должен хотеть своего же охранника, который старше его лет на пятнадцать. Мужчину. Он должен позвонить той девчонке и попробовать завязать что-нибудь с ней. Но Вадик приходит уже привычно, докладывая о крысах в высшем руководстве компании, и в глубине тату Алтан замечает след от своего рта. Вадим большой и красивый, шутит тупые шутки и предлагает расправиться с позарившимися на власть уродами самым проверенным способом. Он остается до вечера, рассказывая, как перед ним рассыпался мост, и как мама постоянно качала головой, когда сын с «раскопок» приезжал весь побитый, но ничего не говорила. С Вадиком интересно и хорошо и не хочется сбежать к себе в спальню. С ним можно забыться и просто уютно поговорить. И это приносит такое тепло и удовлетворение, что мысли о правильном и должном запинываются в дальний угол. --

Alt-J — Everyotherfreckle

I want to share your mouthful

I want to do all the things your lungs do so well

I'm gonna bed into you like a cat beds into a bean bag

Turn you inside out to lick you like a crisp packet

You're the first and last of your kind

(Pull me like an animal out of a hole!)

I want to be every lever you pull

And all showers that shower you

Надлом происходит, когда они жарким июлем возвращаются от юриста. На улице пекло, пот течет в три ручья, заливая одежду, и домой оба приезжают в таком состоянии, что легче сдохнуть. Алтан улетает в душ, бросив Вадиму, что тот может воспользоваться гостевой ванной. Но он не учитывает, что у таких людей, как Дракон, ни стыда, ни субординации, ни мыслей о том, что все еще находится в чужом доме. Поэтому, когда парень выходит из душа, он видит сушащуюся на стуле майку и сверкающего голой спиной телохранителя, который напевает что-то про рождение и путь. Через поясницу идет давно побелевший глубокий шрам, вызывая дрожь от мыслей о том, как такое ранение могло быть получено. Он пьет холодный чай в напряжении, пока Вадим невозмутимо наводит справки по телефону, кажется, вообще не думающий о том, что при своем нанимателе надо бы одеться. Оба же мужики, да? Да и ночью Алтан не задумывался о том, что и с кем делает, какая между ними должна быть дистанция и стоит ли вообще трахаться с подчиненным. Перед уходом Дракон мнется, пытаясь незаметно заглянуть в чужое лицо. Так и не высмотрев того, что хотел, трясет головой, становясь привычным придурковатым Вадиком, и шутовски отдает честь, скрываясь в ночи. Алтану стыдно и тошно дрочить, вспоминая о его резком запахе и сухих жестких губах. --

Alt-J — The Gospel of John Hurt

      

Looking down and you know where you're looking on down

Do you know where you go

You're headed on the strings

For the E-X-T-I-N-C-T

Он смотрит Вадиму в глаза с расстояния двух метров. Тот в кресле, только что бил себя по щекам, сгоняя напряжение и усталость. Вчера кто-то прихлопнул одного из главных инвесторов и по совместительству самую большую крысу компании, и это было точно не с подачи Алтана. В узнавании деталей они провели два дня, выйдя только на то, что это люди куда более серьезные, чем развалившийся клан Дагбаевых, и по сути за них просто сделали неприятную работу более сильными руками. Некоторые люди успевают много нагадить за свою (бес)сознательную жизнь. Так вот, он смотрит Вадиму в глаза. А тот смотрит в глаза ему. — Я хочу тебя, — говорит Алтан совершенно спокойно и серьезно. Ему уже глубоко по херам на то, что так вроде не делается, что при таких предложениях надо ужиматься и волноваться — события последних дней заставили почувствовать такое, что после этого предложение переспать воспринималось естественно и обычно. — Очень сильно хочу. Без вина. Это такой ужасный намек на ту ночь пару недель назад, что сам себя чувствует тупо, оправдываясь. Но Вадим наверняка думает, что глупый пацан хотел выпустить пар и накинулся на кого попало — а Вадик не кто попало. По крайней мере, так думал Алтан, и это был главный критерий, чтобы пустить кого-то в постель. И в себя. — И что мне делать с этой информацией? — Дракон выгибает бровь, будто только что услышал, что половину его ребят положили. — Сказать «да» или «нет», и если «да», то пойти со мной в спальню. Видимо, Вадик тоже очень сильно заебся. Потому что он только кивает, встает, упираясь руками в колени, и делает пару шагов к парню, становясь вплотную. — В спа-, — одергивает Алтан, но слова обрываются, когда пальцы касаются скулы, а другая рука приобнимает за поясницу. Вадим меняется по щелчку, из сосредоточенного наемника превращаясь в нежного мужчину, и это выбивает воздух, сжимая горло. Их поцелуй мягкий и легкий, как поедание сливочного мороженого. Губы у Вадика больше не жесткие, а руки не грубые; он невесомо поглаживает Алтанову скулу, пока влажно сминает его расслабленные губы, и прижимает поближе уверенным ведущим движением. Это заводит, но не так, как в тот раз; огнем не полосует по животу, не сводит в болезненный узел. Возбуждение медленно теплеет в паху, набирая сладкой истомы, пока Алтан жмется к горячему телу, уже привычно и смело забираясь под одежду. У него, вроде как, все такое же, но Дракон другой, и его хочется изучить. У Вадима раскачанный грудак, сильно выделяющийся на фоне плоского твердого торса. У него перекатывающиеся мышцы, когда мужчина ведет уже обеими руками по мальчишеской спине. Он подхватывает Алтана под бедра так легко, что тот инстинктивно обхватывает Дракона ногами, прижимаясь теснее. Ни пересекание гостиной, ни лестница, ни коридор не оказываются проблемой, и уже через пару минут дверь спальни с грохотом открывается и хлопает обратно, а два тела опускаются на кровать. А затем парень подскакивает, вспоминая, что забыл о главном. — Отпусти меня ненадолго. Вадим понимает. Растягивается на кровати, напоследок поцеловав в висок, и просит не торопиться. Через полчаса стыдных неловкостей Алтан возвращается в одном белье и футболке. Теперь абсолютно готовый и чистый. И это единственное, в чем он уверен, а дальше — океан, края которому не видно, и куда плыть — неизвестно. Он подходит к кровати, где Вадим лежит, подперев голову рукой, и рассматривает почти-любовника, задерживаясь на обнаженных бедрах. — У тебя неприлично длинные ноги, ты знаешь? Он знает. Но ни посмеяться, ни ответить не может. Это его первый раз, и ебать будет не он, а его. И, судя по размерам мужчины, это будет еще и весьма тяжело. Алтан почти падает на Дракона, когда матрас прогибается слишком сильно; не размениваясь на ужимки, сразу пытается стянуть с Вадима майку одним движением, путается, но с чужой помощью откидывает одежду, наконец получая возможность рассмотреть не мельком и не украдкой. Это — его, теперь его, и срал он на мнение самого Вадика, потому что Алтан его после одной ночи не отпустит. Что ему можно делать? Что он должен делать сейчас, чтобы все прошло нормально? В порно все легко и задорно, но там не тратят время съемки на подготовку и гигиену, а герои знают, что делать. Эту часть Алтан понимает хорошо, но вот то, что перед ней, представляет смутно по паре статей, открытых через «инкогнито». Поцелуй помогает отвлечься. Вадик умеет вести, так что Алтан поддается, чувствуя, как желание снова накатывает на тело, стекая в твердеющий член. Большие ладони щекотно оглаживают бока, и парень хихикает, кусая чужую губу; в ответ он получает такой же укус, а руки Вадима становятся требовательнее, уже с нажимом проводя вниз и крепко сжимая ягодицы. Стон вырывается сам собой. Это неловко и странно, но как-то даже приятно. Потому Алтан выгибается, стоит настойчивым пальцам сжать и чувствительные бедра, притягивая ближе. Вадим сидит на постели, вжимая в себя податливое тело, и от трения в белье становится невыносимо горячо и тесно; ткань неприятно упирается в головку, а Алтан недовольно стонет, ерзая на все еще затянутых в грубую царапающую джинсу бедра (и, ох, ему неожиданно это нравится до новой волны дрожи). Вадим чуть отстраняется, касаясь его носа кончиком своего, и подцепляет футболку. Медлит немного, а затем осторожно ведет вверх, помогает выпутать руки и голову и после скидывает одежду рядом с кроватью, оставляя Алтана почти полностью открытым и подрагивающим от соприкосновения кожи с воздухом. Тот тут же жмется ближе, желая касаться и ощущать чужую кожу на своей, и неожиданно для обоих валит Вадика на кровать, сидя верхом. И вспоминает, что, в отличие от него самого, тот еще наполовину одет. Стоит ли раздеть его прямо сейчас? Или он сделает все сам?.. Или?.. — Не самый подходящий момент, — Вадим поднимает брови, впечатленный медлительностью процесса, — но у тебя реально всю жизнь только книжки были? — Ты первый, — признается Алтан, отводя взгляд, и неловкость накатывает с новой силой. Он сидит почти обнаженным на взрослом мужике, которого сам же сюда и позвал, и совсем не знает, куда двинуться дальше, потому что страшно до онемения пальцев. Еще год назад ты мечтал о длинноволосой принцессе, а вот прямо сейчас в тебя должен войти чужой член. — Еб твою… — бормочет Вадим, но осекается, когда Алтан напрягается всем телом, не зная, прогонят ли его к черту прямо сейчас или перед этим еще и обзовут разными словами. – Надо было сказать. Я ж думал, что ты знаешь, что делаешь. — Я знаю! — огрызается парень, намереваясь двинуться, чтобы уже слезть и не выглядеть настолько глупо, но его крепко удерживают на месте. — Если собрался отчитывать, дверь открыта. Вместо ответа его медленно опрокидывают на одеяло, подминая под себя. Вадим нависает, вглядываясь в горящее лицо, убирает со лба отросшую черную челку, раздумывая. Его глаза бегают по чужим чертам, как если бы он оценивал объект перед чертежом. — Лежи и кайфуй, — припечатывает Дракон, тут же вгрызаясь в Алтанову шею, чем вызывает вскрик неожиданности и дерганья ног. Ведет глубокими поцелуями ниже, накрывает губами плечо и мягко прикусывает несколько раз. Чувствуется это как прикладывание массажера — щекотно и больновато, но расслабляюще, так что парень обессиленно откидывает голову, позволяя широким ладоням и горячему рту шарить по эрогенным зонам, которые Вадим обнаруживает с точностью сапёра. Плечо, сгиб локтя, внутренняя сторона предплечья — на каждое касание Алтан задыхается и взрывается вздохами, беспорядочно подскакивая под сильным телом. Пискляво стонет, стоит Вадиму начать методично вылизывать сосок. Алтан бьет ногами по кровати, ногтями царапает драконовы плечи, выскуливая на высокие лады, а гибкий язык продолжает щекотать самым кончиком, посылая ток по груди до самого паха. Вадим втягивает вершинку в рот, царапая зубами- -и это выше его сил. К виску катится маленькая слеза, а глаза закатываются, предвещая судорогу. Он не кончает каким-то чудом, хотя чувствует, что готов сделать это в любой момент. Дракон отстает от его груди, осматривая работу, и в его взгляде обжигающим холодом полыхают льды. Как оказывается без трусов, Алтан не понимает. Как Вадик оказывается без одежды — тоже. Зато прекрасно все осознает, когда его ноги разводят, тут же умещаясь меж них. Вадим наклоняется и глубоко целует, уперевшись предплечьем рядом с Алтановой головой, а в бедро парню упирается его твердый член. И по ощущениям он, блять, большой под стать обладателю. — У тебя смазка хоть есть, герой? — спрашивает Дракон, ненавязчиво (просто пиздец как навязчиво, на самом-то деле) поглаживая меж напряженных ягодиц. Алтан только утвердительно мямлит, поглощенный какими-то угрожающими ощущениями, и рассматривает потолок, пока Вадим шарит по ящикам тумбы, в самом нижнем из них находя запрятанную под другие вещи смазку, да еще и большого формата. Вскрытую. Но почти не использованную. — Пробовал? — вопрос без издевки, просто чтобы прощупать почву. В данном случае не совсем ее, потому как Вадим успевает согреть на пальцах немного резко пахнущего геля и теперь размазывает его по сжатому входу. — Пару раз, — глухо выдавливает Алтан, слишком сосредоточенный на скользящих по коже пальцах. Делать это самому — одно, и совсем другое — когда касаются чужие руки, от которых не знаешь, чего ожидать. — Не особо удачно. — Щас будет удачно, — скалится Вадик, проталкивая полностью смазанный палец на пару фаланг и начиная водить им туда-сюда. Ощущения… новые. Пальцы Дракона больше и толще, и один уже ощутимо растягивает, но заполнение скорее приятное, чем дискомфортное. Когда он входит до упора, возникает первая тупая боль. Алтан кривится и морщится, коротко кряхтя, на что Вадим замирает, больше не двигая рукой. — Совсем плохо? — выжидающе спрашивает он, и палец внутри Алтана напрягается, готовый выскользнуть в любой момент. — Неожиданно, — комментирует тот, ерзая бедрами. Боль растворяется, растяжение не чувствуется больше так явно, и он расслабляется, разводя ноги чуть шире и позволяя продолжить. Палец двигается по кругу, то и дело оттягивая стенки в разные стороны; лишь проделав достаточно таких движений, Вадим приставляет ко входу второй. Входит туго и с болью. Не настолько, чтоб разрывало, но Алтан успевает проделать дыхательную гимнастику, расслабляя мышцы, пока в нем с каждой секундой растет давление и жжение. В мыслях проносится — может, нахуй оно пошло, можно и без всего этого в первый раз, потом закончат, если закончат. Когда ладонь упирается в яйца, а пальцы растягивают настолько сильно, что впору бежать за успокаивающим кремом, парень уже готов попросить остановиться, потому что боль выше гордости — но тут Вадим сгибает пальцы, протолкнув еще глубже. Стон надрывно взлетает к потолку, а Алтан — над кроватью, начиная биться в дрожи. — Твою! Бля… — только и может выдать он, пока Дракон продолжает методично массировать простату, прижав его к кровати предплечьем. — А я обещал, — победно и довольно тянет Вадим, подливая еще смазки на основание пальцев — та быстро распределяется внутри за счет толкающихся движений. — Что скажешь, золотко? Алтан говорит — но выходят почему-то только вздохи и стоны. Он дрожит, цепляясь за драконовы руки, пока тот все интенсивнее вталкивает пальцы, и стыдится пошлых звуков, которые издает. Даже дрочит Алтан обычно молча, как бы ни было хорошо, а теперь, в руках Вадима, будто не контролирует голосовые связки. Жалобное сдавленное шипение вырывается, когда три больших драконовых пальца входят наполовину. — Это очень больно, — сквозь зубы шепчет Алтан, пытаясь расслабиться и привыкнуть, пока Вадим замирает, больше не двигаясь. — Если нормально не растянуть, будет еще больнее, — коленки касается короткий поцелуй, следом поглаживает сухая теплая ладонь. Алтан понимает. И хочет, чтобы все, наконец, случилось. Поэтому медленно выдыхает, расслабляет поочередно плечи, руки и ноги и отдается во власть заботливых рук, отвернувшись к окну. Три пальца с трудом и подливанием смазки, но входят. Они сидят без движения минут пять, пока парень привыкает к растяжению и давлению, и внезапно он чувствует смещение веса на кровати и слишком широкое движение… …И захлебывается в стоне, потому что рот у Вадима тугой и горячий, и сосать он, к его чести, умеет просто охеренно. По крайней мере, для Алтана, которому в жизни никто не сосал. И теперь он, кажется, понимает, почему вокруг минетов такой ажиотаж. Губы массируют головку, плотно обхватив и создавая восхитительное давление. Обхватив ее полностью, Дракон щекочет по кругу легкими движениями языка, отчего Алтана мелко подбрасывает, делая просто тупым трясущимся желе с закатанными глазами и невнятными звуками изо рта. Он кладет руку на светлый затылок, собирает в горсть короткие волосы, беспорядочно их перебирая, потому что ни на что другое особо не способен; все ощущения сосредоточены в одном месте, где влажно и тепло, а широкие движения языка будто собираются пролизать дыру — настолько сильно и быстро он касается головки. Рот исчезает вместе с пальцами, отчего Алтан разочарованно стонет и пытается притянуть мужчину к себе; ему уже не стыдно, ему хочется кончить, и он был уже близок, так что прерывать удовольствие было высшим свинством с Вадимовой сто… Головка упирается меж ягодиц, одновременно с этим на член ложится рука. И тут приходит полное осознание того, что сейчас случится. Он в своей спальне, лежит, похабно расставив ноги, а над ним — Вадик, тот же Вадик, который на него работает, с которым они переругиваются по методам ведения дел. Знакомый в доску, знавший еще маму. И он собирается Алтана выебать. Не то чтобы он боялся кого-то в собственной спальне. Но настрой падает, стоит ясному осознанию ситуации пронестись в голове. Все вдруг становится настолько ужасным и неправильным, что парень закрывает глаза, тщетно пытаясь расслабиться вновь. Не получается. Мысли бьют по голове, вызывая стыд, неловкость, липкую неуютность и клокочущий страх. Это его первый раз, и он случится с мужиком-охранником больше чем на десяток лет старше. — Ну что такое, — воркует Вадим, подтягивая к себе острые колени и покрывая их медленными поцелуями. Член в его руке уже не такой твердый, как был с полминуты назад, и это вполне говорящая реакция. Дракон наклоняется ниже, осторожно касается губами часто вздымающейся мальчишеской груди; Алтан напряжен и на каждое касание дергается, сильнее сжимаясь. Вадим ведет ладонями по бокам, вызывая тихий смех, оглаживает плоский торс, поднимается выше, еле касаясь напрягающихся сосков. Целует высокие скулы, незаметно приподнимает чужие бедра, прижимается губами к виску и чувствует, как тело под ним с каждым движением сдается и делается менее каменным. Алтан умница, не капризничает попусту и очень, очень старается — и это подкупает, вызывая одобрение и очень нужную в этот момент нежность. Когда Вадим прижимается своими губами к Алтановым, тот коротко выгибается, прижимаясь ближе, и несмело обнимает широкие плечи. Возбуждение возвращается очень медленно, но все-таки возвращается, и спустя некоторое время вновь твердый член упирается в мужскую руку знаком к действию. На презервативе достаточно смазки, но Вадим льет еще, не прекращая целовать парня, который от нервов вот-вот грозится растерять настрой снова. Вновь приставляя свой член к растянутому входу, молится всем богам, чтобы не нанести мальчишке травму — еще одну тот просто не выдержит. Алтан восхитительно робко стонет, когда Дракон входит в него короткими неглубокими толчками, с каждым разом стараясь войти глубже настолько, чтобы не навредить. Его отросшие ногти мягко царапают Вадимовы плечи и руки, будто котенок цепляется за покрывало — чувствуется просто волшебно, и мужчина прикрывает глаза, продолжая толкаться в узкий проход. Собственное желание кружит голову, парень под ним неестественно красивый, горячий, мягкий и податливый. А еще Вадим у него первый, вообще самый первый, и он единственный, кто касался когда-либо Алтана вот так, везде. Каждое его движение — новое, и именно с ним парень впервые кончит от чужих рук. Осознание этого взрывается в мозгу миллионами искр, когда Вадим ловит очередной стон, вновь вспоминая, что все это — впервые, и только для него. Только его. Постепенно становится менее узко, и это позволяет смелее толкаться внутрь; толчки шире и размашистее, и в один момент он даже безболезненно входит до упора, разгоняя по комнате влажный шлепок. И это та секунда, когда крышу срывает с гвоздями; Вадик наваливается, вгрызаясь в чужую шею, и вдалбливается внутрь стонущего на все лады парня, который только и может, что неразборчиво цепляться за его спину да держать на весу разъезжающиеся ноги. Дракон знает, какой угол взять, чтобы бить точно в простату, и с удовольствием это делает с каждым толчком, пока Алтан под ним задыхается и скулит, закатывая прикрытые глаза. Когда Вадим чувствует, что близок, он начинает быстро надрачивать парню, руки которого намертво прилипли к напряженным плечам. И происходит нечто: Алтан сдавленно кряхтит и начинает стонать нараспев, будто сейчас разревется, а тело его трясется почти в судороге, то и дело грозясь попросту соскочить с Вадимова члена. Тот кладет ладонь в худую грудь, чудом удерживаясь на упирающемся в кровать одном локте, и успевает поймать неземное выражение чужого лица, когда парень беспорядочно кончает, фонтанирующими толчками выплескивая семя до груди. Алтан затихает, лишь слабо постанывая, когда Вадим заканчивает с собой, наконец глубоко вталкиваясь внутрь разработанного прохода, с низким стоном падая лбом в кровать рядом с разметавшимися черными волосами. Они засыпают вскоре после того, как приводят себя в порядок. Ноги Алтана слабые, и Дракон, не выдержав, подхватывает его на пути в ванную, будто они снова вернулись к началу отношений. Парень теряет связь с реальностью и выглядит изможденно-отстраненным, даже когда Вадим позволяет себе внаглую запустить руку под струями воды меж его ягодиц, вымывая смазку. В другой ситуации, наверное, стоило волноваться такому состоянию любовника. Но за всеми пугающими на первый взгляд деталями Вадим замечает главное: Алтан, наконец, расслаблен. Его зубы не сжаты, его лицо не выражает готовности вот-вот прыснуть ядом в противника; его взгляд расфокусирован и доверчив. Не сильно-то безопасно отдаваться наемнику, которого могли перекупить за пару часов до секса. Еще более небезопасно, однако, не доверять совсем никому, кроме себя, потому что в случае Алтана это значит довести себя до невроза. Так что, когда Алтан заворачивается в одеяло, прижавшись к Дракону, и прячется в его горячих объятиях, Вадим только довольно улыбается, отчего-то чувствуя, что скоро все станет лучше. -- Алтан отпускает волосы. И его с каждым днем тоже отпускает. Парень всерьез берется за бумаги, до этого лишь беспорядочно жонглируя делами и встречами без глубокого понимания всего, что творится. Растут его черные кудри, а вместе с тем растет и количество сделок и связей, которые заводит новый, теперь уже полноправный глава компании. Волосы заплетаются в косы — плетется паутина вокруг конкурентов. Золотые украшения на концах — копья, направленные в сторону врагов. Все встает на свои места, но одно остается неизменным. Они по утрам вместе пьют кофе, обсуждая текущие дела. И в этом интима больше, чем в самом жарком сексе. Есть кое-что дороже денег, чего раньше в Алтане не было. Но теперь, даже предложи Вадику кто автопарк, дом на Бали и сотню личных шлюх в придачу к хорошему бизнесу, он бы не согласился, потому что сделка ужасно невыгодная.