Два княжеских порока

      На квартире князя Олецкого часто собирались блестящие офицеры, чтобы отдохнуть от жён в мужской компании, сыграть партию-другую в карты, выпить и обсудить актуальные темы. Хлебосольным хозяином этих апартаментов был брюнет тридцати с небольшим лет с вьющимися волосами и темными очами — в общем, он был хорош собой и до сих пор привлекал неуёмное внимание дам. Князь Владимир Олецкий слыл ужасным гедонистом, и это было сущей правдой: каждый приём пищи превращался у него в пир горой, и реки вина буквально проистекали в этой квартире. В общем, жил он весело и безоглядно.       К нему хаживало множество народу, мужчин и женщин, но никому он так не радовался, как старинному приятелю своему, поручику Алексею Петровичу Львову. Это был молодой человек двадцати шести лет с шапкой темно-русых волос и умными серыми глазами. — Мой дорогой друг! — обрадовался Владимир, когда о приходе поручика доложили и спустя короткое время появился он собственной персоной. — Воло, — мягко приветствовал Алексей, оказавшись в крепких объятиях и обнимая в ответ, чувствуя мимолётное прикосновение его губ к щеке, — я, как приехал в Петербург, сразу решил тебя навестить. — И был абсолютно прав, — горячо воскликнул Владимир, — знал бы ты, как я скучал. Выпьем же шампанского, — приобняв его за талию, Владимир провёл его в глубь квартиры, в гостиную. Стол был уже накрыт, и еды бы хватило, вероятно, на целый полк солдат — Львов, зная своего друга, не слишком-то удивился. — Ты ждал гостей? — спросил он, присаживаясь на софу. — Нет, совершенно никого. Это для нас с тобой, — подмигнул хозяин дома, умостившись рядом и разливая шипучее шампанское по бокалам, — за нашу встречу, мой дорогой друг! Мужчины выпили. Алексей почувствовал, как в горло скользнула приятно прохладная жидкость — шампанское было превосходным, как и всё остальное в доме Олецкого. — Дай мне угадать, Воло, ты опять устраиваешь лучшие в Петербурге суары? И о каждом говорят ещё как минимум с неделю, — с незлой насмешкой спросил Алексей. Владимир разулыбался и хлопнул его по колену, вновь стукнувшись своим бокалом с его. — Всё пустое! Эти толпы, которые ходят ко мне, не стоят и мизинца настоящего друга. Можешь себе представить, я устал. Маменьки и их незамужние дочери взялись за меня всерьёз. Некоторые так усердно строили мне глазки, что становилось страшно, как бы косыми не остались, — Олецкий усмехнулся и залпом допил бокал, взяв бутерброд с икрой и вгрызаясь в его бок крепкими белыми зубами. — А ты женись, и сразу охотников до тебя и твоего состояния убавится, — буркнул Алексей, подливая ему и себе. — Не хочу, — поморщился Владимир, — это именно то, чего ждёт от меня батюшка. — Понимаю тебя. Конфликты поколений, — они вновь понимающе чокнулись. Владимир уже раскраснелся скулами, он пил больше и чаще, как приметил Львов. Запрокинув голову и демонстрируя резкую линию подбородка, Владимир медленно допивал бокал, отчего кадык ходил ходуном вверх-вниз, и Алексей, не удержавшись, легонько дотронулся до его адамова яблока и погладил кончиками пальцев. Владимир немного вздрогнул, но пить не прекратил, лишь скользнула по подбородку тонкая струйка шампанского. — Прости меня, — повинился Алексей, подцепив со стола салфетку и осторожно вытирая подбородок и шею Олецкого, который пытался отдышаться и заодно сдержать отрыжку. — Мне не за что тебя извинять, мой друг. Благодарю, — Владимир покорно позволил вытереть своё лицо, с нежностью поглядывая на Львова своими тёмными волоокими глазами. — Скажи мне, а существует ли твоя мадам Львова? — спросил Владимир немного погодя, закусив, как следует, куском лазаньи. — Ты что-то мало ешь, попробуй эту лазанью, она получилась выше всяких похвал. — Я не женился, да и не хочу пока. Я еще не слишком уверенно стою на ногах, — покачал головой Алексей, по совету Олецкого пробуя лазанью, которая и вправду оказалась великолепной. — И правильно делаешь. Мужчина может жениться и в сорок, главное, уметь обеспечить семью. Ну, что скажешь? — кажется, мнение о еде волновало Владимира больше разговора о женитьбе. — Как ты и сказал, просто прекрасное блюдо. Я и не ожидал другого в твоем доме, Воло, — улыбнулся Алексей, и Олецкий ответил радостной улыбкой. — Твои слова ложатся бальзамом на мою душу, Лёшенька! Всё верно, более, чем выпить, я люблю только хорошенько подкрепиться. — И ты все еще в отличной форме, как ни странно, — ухмыльнулся Алексей, — хотя, сейчас уже не совсем, — он опустил взгляд ниже и осторожно потрогал раскрытой ладонью твердый раздувшийся животик князя, немного натянувший рубаху. Олецкий сыто вздохнул, блаженно прикрыв глаза, чувствуя приятное давление и тепло, которые дарила рука Алексея, и даже немного выпятил набитое брюхо, чтобы удобнее было его ласкать. Он и сам не заметил, как за разговором они прикончили полторы бутылки шампанского, большая часть которого приходилась на его долю, и опьянение постепенно начало туманить его голову. Владимир очень любил доводить себя до того блаженного состояния, когда забываются все невзгоды и ничто уже не важно, кроме пьяного тумана в голове да сытого брюха. Алексей убрал руку, и блаженство кончилось для Олецкого. Он снова вздохнул и потыкал себя пальцем в круглый живот. — В такие моменты я сам себе напоминаю брюхатую женщину. Алексей ласково улыбнулся ему поверх бокала. — Кстати о женщинах. Представляешь, я влюбился, пока полк мой квартировал в Смоленской губернии. — Влюбился? В кого же? — голос Владимира заметно сел, но он мастерски изобразил на лице вежливое любопытство. — В одну крестьянку. Конечно, я знал, что между нами ничего не может быть, как и она. Мы позволили чувствам просто затухнуть, как отгоревшей свечке, и я со спокойной душой уехал, — Алексей внимательно смотрел на друга. Владимир кивнул и, забывшись, потянулся к бутылке и отхлебнул прямо из горла, обхватив влажными губами горлышко. — Кажется, ты слишком увлекся шампанским, Воло, — струйка алкоголя на сей раз омочила ворот его рубахи, и Алексей с ласковым смехом вытер её чистой салфеткой. — Могу позволить себе в твоем присутствии, — Олецкий выдохнул излишки воздуха и потянулся к столику, заставленному едой. Квашеная капуста не оставила его равнодушным, и он, придвинув к себе бадью и нанизав её на вилку, отправил в рот. — Не желаешь отведать? — прочавкал он с набитым ртом. Алексей покачал головой, откинувшись на спинку софы и с интересом наблюдая за ним. — Если честно, мой дорогой Воло, мне достаточно наблюдать за тем, с каким аппетитом ешь ты, чтобы самому ощущать себя сытым. Князь Олецкий взглянул на него искристым взглядом и потянулся за куском солёной рыбы, чтобы немедленно отправить его в рот. Полный желудок вновь дал о себе знать, и Владимир глубоко вздохнул, чувствуя, как впивается кромка штанов в тугой живот, мешая сидеть. — Ох, — он потёр живот, и Алексей пересел поближе, тревожно всматриваясь туда, где лежала рука Владимира. — Расстегнись, Воло, — посоветовал Алексей. — Нет, мне совестно являться перед тобой в таком ужасном виде, – покачал головой Олецкий. — Ну же, друг мой, ты сам сказал, что можешь позволить себе лишнее в моём присутствии. Я никогда тебя не осужу, — Алексей протянул руки, и Олецкий позволил ему расстегнуть свои штаны. Было в этом что-то неправильное, возможно, этого и вовсе не стоило делать, однако Владимир уже осоловел от опьянения и сытости, а значит, такие вещи казались ему неважными. Что с того, что друг расстегнул ему штаны, едва не касаясь самого дорогого? Владимир устроился поудобнее, сполз по спинке софы чуть ниже, расставив ноги так, чтобы они ничем не могли помешать животу. Стоило бы и рубаху снять, но Олецкий всё-таки постеснялся при Алексее, сидевшем в наглухо застегнутом мундире. — Положить тебе лазаньи? — заботливо спросил Алексей, тем временем вновь наполняя их бокалы и отставив опустевшую бутылку в сторону. — Благодарю, друг мой… — Олецкий вновь с наслаждением приложился к шампанскому, смакуя легкий вкус и игристые пузырьки на языке. В этот момент в поле его зрения возникла тарелка с лазаньей и вилка с нанизанным на нее куском, истекающим соусом. — Тебе будет неудобно сменить позу, позволь помочь тебе, — Алексей смотрел на него щенячьими серыми глазами, против которых Олецкий никогда не мог устоять. Владимир хотел сказать, что он уж сыт, однако, несмотря на набитый желудок, страсть к еде уже овладела им. — Ты прав, Лёша, — Олецкий вытянул шею и покорно проглотил кусок лазаньи, дернув кадыком, а Алексей уже нанизывал на вилку следующий. Владимир чувствовал себя прекрасно: он мог не держать себя в узде в присутствии близкого друга, не думать о манерах, о своём облике — вещах, которые не могли не беспокоить его на приемах, устраиваемых в его же собственном доме, — прости мне эту неряшливость и неопрятность… — Ш-ш-ш, мне нечего тебе прощать, Воло, — Алексей улыбнулся ободряюще, и Олецкий погладил его по плечу в жесте благодарности, в ответ на который Львов снова протолкнул вилку меж его податливых губ, скармливая новую порцию. — Передай грибочков, милый, — высказал пожелание Олецкий, справившись с остатками лазаньи, и Алексей, нанизав на вилку сразу несколько грибочков, проткнув их маслянистые бока, отправил их в ненасытный рот князя следом за предыдущим блюдом. Белые мягкие руки Владимира тоже не лежали без дела: одна ладонь его лежала на округлом наполняющемся брюхе, другая периодически подносила бокал к его губам. — Рубаха уж трещит, Воло. Давай всё-таки снимем, жалко, — предложил Львов, потянув наверх рубаху, натянувшуюся на толстом брюхе. — Совестно мне, Алёша. Такой я безобразный сейчас перед тобой. Предающийся одновременно и греху пьянства, и греху чревоугодия, — будто в подтверждение своих слов, Олецкий громко икнул, не сдержавшись, — я, как хозяин, должен был проследить, чтобы ты остался сыт, а не наблюдал за тем, как я набиваю живот, едва притронувшись к еде… Олецкий не дал Алексею стянуть с себя рубаху, и та осталась лежать на выпуклом животе, закатанной под грудью. Львов, помедлив, завороженно протянул руку и, не встретив сопротивления, положил раскрытой ладонью на тугое брюхо. Олецкий затаил дыхание, и Львов, увлёкшись, скользнул ладонью по покатой горячей поверхности, наткнулся пальцами на выемку пупка и, недолго думая, слегка надавил всей ладонью, создавая большее давление в желудке. С губ Владимира сорвался легкий стон, который он тут же стыдливо попытался подавить. — Я сделал тебе больно? — обеспокоился Львов. — Отнюдь, — тихонько ответил Олецкий. Он выглядел растерянно и уязвимо, и Львов склонился ближе к его лицу. — Всё в порядке? Воло? — Да, да… Прости меня, Лёшенька. Давно ни с кем не был, оттого всё ощущается ярче, — криво улыбнулся Олецкий, и Львов чуть свёл брови в раздумьях. — Ты имеешь в виду… о. Владимир отвел глаза, смущённый донельзя, всё еще чувствуя ладонь Алексея на своём животе. — Я сам себе порою отвратителен, а теперь вдвойне. Прежде никто из знакомых, а тем более близких моему сердцу, не видел меня столь опустившимся, порочным… Его тяжкий вздох чуть приподнял руку Алексея на несчастном болезненно распухшем брюхе. — Я могу оставить тебя наедине с собой, лишь скажи, — сказал Львов, пытаясь убрать ладонь, но Олецкий резво накрыл его руку своей, не позволив завершить действие. Он не мог лишиться тепла тяжёлой ладони на животе, требовавшем ласки. — Нет, нет, пожалуйста… — Владимир и сам не знал, о чём хотел просить, но Алексей покорно продолжил гладить толстый живот, в котором периодически сыто и глухо бурчало. Львов попытался взвесить его на ладони, но желудок был так набит, что брюхо торчало почти что правильной полуокружностью, не обвисая под собственным весом. Олецкий, заметив, выпрямил спину, ткнувшись брюхом в подставленную ладонь. Пьяный ум зацепился за мысль, что, будь он женщиной, мог бы носить теперь дитя. Может быть (чем чёрт не шутит?) от Львова. Алексей заботился бы о нём, кутал в пуховую шаль и много, очень много гладил бы круглый беззащитный живот, каждую свободную минутку норовя приласкать. А он, Владимир, купался бы в заботе и внимании и млел бы от прикосновений к растущему животу. На мгновение фантазия стала для него столь реалистична, что он, недолго думая, склонился к лицу Львова и нежно поцеловал, как женская его ипостась поцеловала бы любимого мужа. И лишь поймав ошарашенный взгляд Алексея, Владимир вынырнул из своих извращённых фантазий, с ужасом осознав, что перешёл черту дозволенного. — Лёшенька, молю, прости! — с отчаянием вскрикнул он, отшатываясь, насколько позволяла длина софы и тяжесть сытого брюха. — Шампанское голову затуманило. Лучше мне удалиться ко сну, пока я не испортил всё совершенно… — Шампанское, — повторил Львов, — я тоже его пил, Воло. И пил много. С этими словами он одним движением преодолел разделявшее их расстояние и вновь устроил ладонь на выпиравшем брюхе Олецкого так, будто там было её законное место. А после вернул поцелуй — крепкий, собственнический… Покои князя Олецкого были в кой-то веки закрыты на ключ. За дубовой дверью князем без устали восхищался его самый близкий человек.