Поцелуй в коридоре

      Санса стоит, прижатая спиной к холодной стене. Ее платье, пошитое из добротной теплой шерсти не может спасти хозяйку от холода, который тонкими иголками пронзает Сансу, заставляет дрожать. К животу же прижимается мужчина — он теплый, но согреть никак не может, от него веет морозом. Называть его по имени, даже в мыслях, не хочется. С именем он станет слишком… человечным.       Он шепчет на ухо какие-то непристойности, рукой хватает талию, дергает волосы, собранные в почти уже распустившуюся косу. Прижимается все крепче, ближе, тянется языком к приоткрытой шее.       Санса думает. О том, что раньше бы она уже обязательно разрыдалась. О том, что нужно было бежать с Псом. О том, что любовь — это зло и причина всех ее злоключений.       Мужчина же на достигнутом не останавливается: он тянется к послушным губам, впихивает язык в девичий рот и, кажется, страшно собой доволен. Санса даже не пытается закрыть глаза: колючие усы и приторный запах ни чем не перебить, даже фантазией. Вместо этого она скашивает взгляд на факел и следит за танцем огонька. Он завораживает, и позволяет отвлечься.       На поцелуй она отвечает. Механически, просто потому, что знает: злить его не надо. Она пробовала не подчиняться и ничем хорошим это не закончилось.       Мужская рука наглеет, и накрывает грудь, принимается мять ее, сжимать. Кажется, обладателю руки хочется живой реакции. Санса наигранно стонет, зная, что его это успокоит и вздыхает. Кажется, ее прижали к стене вечность назад, но прошло всего пару минут.       — Такая красивая, такая желанная и только моя! — Он тяжело дышит, ведет носом по ее щеке. — Ты могла бы быть моей дочерью! — В его голосе слышится печаль, какой-то надрыв, но Санса-то знает, что ни о чем он не жалеет. Такие люди не умеют жалеть, они умеют только искать и находить во всем выгоду для себя. — Скажи, что я твой папочка. Скажи, прошу!       Санса легонько его отталкивает, заламывает руки и груди и, старательно уперевшись взглядом в пол, говорит то, что ее попросили сказать. К горлу наконец подкатывает тошнота.        — Да! — Он снова хватает ее, даря свои противные, извращенные ласки. — Только моя и ничья больше. Никакой Хардинг тебя не получит! Уж папочка об этом позаботится.       На Хардинга Санса почти молится. Он хорош собой, эгоистичен, глуповат. С ним она смогла бы смириться. Им можно управлять. Мечты о том, как кто-то спасет ее, наконец выветрились из рыженькой головки, но какие-то обрывки остались. Как, например, Хардинг. Фантазия о том, что она выйдет замуж и окажется за непробиваемой стеной все еще жива и Сансе стыдно за это, но должна же в ней быть хоть какая-то надежда? Она снова вспоминает пса. Глупая, глупая пташка!        — Ну ничего, милая, подожди немного, тебе нужно только пережить первую брачную ночь с этим мальчишкой. А потом… потом ты вся будешь моя, только моя…       Санса не смотрит на его лицо, но уверенна, что от экстаза его глаза закатились.       Но рядом наконец слышатся шаги и мужчина, словно птица, в мгновение ока испаряется.       Санса, испытав облегчение, отделяется от стены, одергивает платье и отправляется в свои покои. Там можно поплакать о своей судьбе, о потерянной стае. Обо всем. Но это потом, а пока она горда и не сломлена, дочь вдовца леди Аррен, которой нашли отличную партию и которую отец безгранично любит. Ну и что, что любовь приправлена горечью из разрушенных надежд и похотью? Кто заметит? Никто. Потому что она не позволит. Пташку нельзя поймать дважды.