Приоритеты

      В его голове на протяжении всего времени крутилось громкое, продолжительное, совсем не «принцское» и искреннее «блять». Возможно, именно это он и крикнул бы, забравшись на Эльбрус. Вильгельм совершенно не хочет быть тем, кем ему придется стать. Потому что быть принцем — это ответственность. Ответственность за свои слова, за свою ложь. Симон был прав: никто не смеет указывать, что ему говорить. Но семейная репутация — это не никто и даже не кто-то. Поэтому «На видео не я» становится заголовком многих газет, поэтому на «Я люблю тебя», Вильгельм получает «Счастливого Рождества». Черт.       Ведь на видео был он; ведь все это знают. Это гложет его, распирает изнутри. Какой из него правитель, раз он не может взять гребаную ответственность даже за себя? О каком государстве идет речь? Вильгельму было стыдно, страшно и противно. и, было бы возможно, стянул собственную кожу. Он отослал Симону сто, а может, сто пятьдесят сообщений с просьбой простить его только за два дня. В сто пятьдесят первом, снова непрочитанном, сообщении он пишет: «Прости меня. Я знаю, что поступил ужасно. Из-за своей семейки и меня ты терпишь то, что терпишь. Мне жаль. Я постараюсь всё исправить», — читает вновь, хмурится — чувствует себя трусом — стирает часть сообщения и печатает вновь. Телефон Симона снова вибрирует: «Я всё исправлю, люблю тебя», — высвечивается на дисплее и Симон выключает мобильник, сглатывая. Через неделю ничего не происходит кроме того, что Вилле перестал писать. Симон проверял: он даже не выходил в сеть. Симону тоже хреново. Журналисты и интернет когда-нибудь доведут его. и Вилле. его любимый Вилле доведет его в первую очередь. Твою мать, почему всё не может быть проще? Например, Вильгельм не будет, эм, принцем?       Его мысли прерывает звонок. Симон почти уверен, что это Вильгельм. Он ожидал его звонка. но всё равно бы не ответил. Вопреки ожиданиям, это была лишь Рош. — Так что, вы вместе?

…

— Мама! — его отчаянный крик, кажется слышит вся Хилерска, однако ему важно быть услышанным самой королевой. — Мне плевать, что будет со мной. Слышишь? Весь гнет свалится на него, потому что все струсят унижать кронпринца. Я не боюсь за себя, мне важно, чтобы с ним все было в порядке! — Вильгельм сглатывает подступивший ком к горлу и уже шепчет: — пожалуйста, мам. Тупая тишина в трубке телефона давит и с каждой секундой внутри Вильгельма всё сжимается; одеяло в его потной ладони тоже. Она обрывает звонок, не справляясь с эмоциями: ей надо подумать. Муж садится напротив. — Кем бы ты ни была: королевой или нет, ты остаешься матерью. — Любая мать хочет лучшего для своего ребёнка, — соглашается Кристина и напряженно складывает пальцы в замок. — Ему сейчас так тяжело, милый. Учёба, корона, — она глубоко вздыхает, собираясь с мыслью, — Эрик… — Мы должны его поддержать. К тому же это научит его ответственности. Он готов отказаться от своего благополучия ради этого мальчика, — король улыбается, сжимая её «замок» в теплых ладонях. Они смотрят друг другу в глаза, вспоминая, что значит любовь и насколько она важна в подростковом возрасте: она учит ценностям, серьёзности, расставлению приоритетов. — Да, он много значит для него. Я перезвоню ему, сейчас же.

Кристина любит его. Кристина ни в коем случае не хочет потерять своего ребёнка. ещё раз.

— Да, мам, — тихий, всхлипывающий голос заставил сердце королевы сжаться. — Милый, я договорюсь о новом заявлении и скоро приеду. Это будет твоя первая речь, составленная только тобой. Люблю тебя. В этот момент у Вильгельма сперло дыхание, он только не веря прошептал «И я тебя». — Почему? — следующий вопрос был задан в машине. — Для тебя так важна репутация семьи. Почему? Кристина отвернулась от окна. — Вильгельм, ты мой сын. Любая мать хочет лучшего для своих детей. То, что произошло — я обо всем за все это время — сложное испытание для нашей семьи. — Она серьезно посмотрела на Вилле, — Я не перенесу потерю второго сына. Любовь учит расставлять приоритеты. и я расставила свои. Ты — важнее репутации. Она взяла его ладонь в свою — с мороза его пальцы были ещё холодными. Он слушал её зачарованно, а в конце улыбнулся. — Спасибо, мам.

…

      Симон молчит, потому что совершенно не понимает, о чем идет речь. — Чувак, ты вообще новости чекаешь? (Нет, он динозавр, — слышится на заднем плане). Хотя, по правде, Симон был отрешен от интернета после выхода старого интервью. «Можете удалять инет, ничего интересней уже не будет» — стократно согласившись с комментарием, Симон больше не заходил в новостные паблики. — На видео я. — такого осознанного и серьёзного взгляда Симон у Вильгельма никогда раньше не видел. колено немного подрагивает. волнуется. — Почему первое время вы опровергали это и почему всё-таки рассказали правду? — спрашивал женский голос за кадром. Вильгельм молчал, подбирая нужные слова, как будто забыв заранее написанную речь. молчал довольно долго для того, чтобы у Симона сперло дыхание, сжалось сердце и он почти забыл как дышать. — Любовь учит ответственности и расставлять приоритеты. и я расставил свои. — Хорошо. Тот мальчик… — запнулась репортёр, — тот, что на видео… поддерживаете ли Вы с ним связь, отношения? Однако Вильгельм неоднозначно повел плечами и посмотрел куда-то мимо камеры — этого вопроса не должно было быть? Понятно, почему Рош спросила именно об этом. — Так… и последний вопрос: знаете ли вы кто снял и выложил видео? — Я бы предпочёл этого не знать, — впервые за всё интервью он сдержанно улыбнулся. — В любом случае, ни я, ни мой партнер не виноваты в распространении видео. Спасибо. Если уж и говорить о состоянии Симона конкретно в этот момент, то уровень его волнения был примерно на одной высоте с солнцем: руки тряслись, а щеки горели — прямо как тогда, на вечере фильмов. «Это Август», — гласило очередное сообщение, отправленное еще до Рождества. Волнение сменилось смятением, а позже — злостью. Но что взять с Августа? Он был таким всегда: жалким и гнусным, но обаятельным эгоистом. Симону мог нравиться Август, но тот ни за что на свете не сделал бы что-либо в укор себе ради других; Август никогда не поступил бы как Вильгельм.

Каждый гудок тянется так долго.

Симон понятия не имеет как начать разговор, когда трубку, наконец, снимают. Точнее, он наверняка знает, о чем: «Как ты после всего этого?», но он, черт возьми, кажется, забыл алфавит. И так они оба молчат, почти неслышно дышат, но одинаково вслушиваются в дыхание друг друга. И он правда хочет узнать, как его Вилле, но он не знает, «после всего» это с какого и по какой момент. — Ты сделал это, — наконец слышит Вильгельм голос, по которому так скучал, и ему он кажется каким-то другим: каким-то печальным, тревожным и точно ласковым и родным. Он нервозно долго и быстро кивает, но молчит, как будто Симон видит его прямо сейчас. — Я не мог по-другому. Ты знаешь. И снова молчание. Вильгельм хочет попросить о встрече и наверняка знает: Симон хочет попросить о том же. Им стоит многое обсудить.       На следующий день они уже встречаются в парке; неловкость и смущение витают в воздухе, они смотрят друг на друга, будто оказались на улице совершенно голыми. — Простишь меня? — тихо спрашивает Вилле, смотрит прямо в глаза (откуда столько смелости?) и Симону сейчас хочется сгрести его в объятиях от нахлынувших чувств. — Я не могу по-другому. Ты знаешь. И Вильгельм сам тянется за поцелуем, среди кучи бегунов, подростков, пожилых и просто зевак — людей. — Ты никогда не будешь моим секретом, Симон. Так тепло зимой Симону ещё не было.