Тише, Игорь

— Тишшше. Змею-искусителю следовало брать у Разумовского мастер-класс по шипению, тогда бы удалось соблазнить не только Еву, но и Адама, и самого Бога. Разум ведёт подушечками пальцев по челюсти, давит легонько, заставляя поднять лицо и подбородок вверх, улыбается светло и нежно, вопреки греховному, темному, топящему в похоти тону: — Мы же не хотим, чтобы нас застукали, верно, Игорюш? От них до зала, где расположились перед экраном Олег с Димкой и Юлей, с Лёшей и четой Прокопенко — одна стена и не до конца закрытая дверь, свет из которой освещает лицо Разума лишь наполовину, оставляя вторую загадочно утопать в ласкающей кожу черноте. Сергей давит сильнее голой ступней на чужой пах, ощущая, как крепче становится под ногой плоть, влажнее — ткань и тяжелее — дыхание Игоря. Сережа тихонько смеётся, откидывает голову назад, тянет молочно-белую, с мандариновой россыпью веснушек, шею. Одной рукой снимает резинку, зарываясь пальцами в волосы, играясь, другой, самыми кончиками, ведёт по ключицам, груди, вниз, обрисовывая пресс и с лёгкостью размыкая узел на поясе. Черные с алым шелковые волны халата стекают по его плечам в пол, точно слезы плакальщиц по самоубийце, неотвратимо. Сережа сам себя обнимает одной рукой, гладит плечо, клонит голову вбок, щекой потирается, точно соскучившийся по хозяйской ласке зверёк. Игорь чувствует это так, будто это его Сережа обнимает и гладит, о его плечо и щеку трётся, но Игорь не обманывается: Он знает, кто здесь хозяин. Ловкая стопа защипывает ткань между пальцами, тянет, спуская резинку домашних штанов вниз, пока член не шлёпает влажной головкой о живот, освободившись. Освобождают и ткань, и Гром гасит стон, плотнее смыкая губы, потому что пояс шлёпает прямо под налитой головкой, по уздечке, прижимая фаллос вплотную к мышцам пресса. Разум наклоняется, посмеиваясь тихо-тихо, так, что этот смех, как и улыбку, чувствуешь кожей, особенно когда тот коротко целует за ухом, шепча: — Хоррроший. Тишше. Ещё тишше. Снова двигает стопой, трет, давит, вверх-вниз, сильнее и легче, продолжая шумно, но слишком тихо за гулом собственной крови в ушах, дышать в шею. Обводит по контуру ребром стопы с двух сторон. Игорю хочется сжать плечи, поерзать, притираясь к ласкающей (мучающей) его изящной ноге вплотную, но он знает, он помнит — нельзя, поэтому лишь сильнее выпрямляет спину, мелко дёргая связанными за спиной руками, одновременно раскрывая бедра ещё шире, насколько это возможно. Разум одобрительно и невнятно что-то бормочет в шею, аккуратно, но плотно прихватывает её губами, всасывая кожу, перед тем, как начать новый этап этой сладкой пытки. За стеною Димка что-то спрашивает прямо во время фильма, ему одновременно отвечают Юлька и Федор Иванович. Остальных Гром не слышит, но точно знает, что все они там, за стеной и не закрытой до конца дверью. Игоря ведёт, давно уже, от стыда, от испуга, от совершенно спокойного голоса Серёжи, от давления и медленного, медитативного, ритма. Разум его почти и не касается, только стопой, только кончиками пальцев и рассыпавшихся по плечам каскадом прядей, только губами и обжигающим душу шёпотом. Этого мало, хочется больше, быстрее, ближе. Этого мало. Это только распаляет, заставляя жаждать каждого нового прикосновения, пьянит предвкушением. Этого слишком много. Стопа спускается ниже, давит, аккуратно плющит распластанную по сидению мошонку, с выверенным до стона, до цветных блаженных пятен перед глазами, в которых сливается огненно-рыжий и сверкающий сапфир воедино. А потом всё происходит очень быстро: Сергей наконец-то касается его рукой, пальцами, обводит кругом по головке, собирая семя, одновременно целуя в губы, плотно, сильно, не давая темному, раздирающему глотку и грудь то ли рыку, то ли стону, а то и вовсе воплю вырваться наружу. Целует крепко, запуская язык чуть ли не до гланд, нежа кончиком щекотно нёбо и щёки изнутри. Когда поцелуй заканчивается, Игорь скашивает глаза вниз, краснея пуще прежнего: Сережа забрал всю влагу, что мог, а Гром стал только мокрее. Разум смеётся выдохом, ведёт пальцами по своему телу, оставляя поблескивающий след на коже. Обводит по кругу соски, чувственно, но не до пика, самих темно-розовых вспухших бусин не касаясь, чертит незатейливые, гипнотические узоры, мурлыча: — Представь, что оно везде. Доказательство того, что я — твой, в полной твоей власти. Горячее до ожога, крупные капли, пятна, брызги, целые струи. На коже, волосах, на теле, лице, шее, груди, веках, губах... Клеймит меня тобой, украшает, покрывает с ног до головы... Игорь уже не стонет, тихонько хнычет, чувствуя, как кожа горит от слез, двумя узкими дорожками исчертившими лицо. — Ты хочешь этого? Ладони обхватывают голову, поднимая, большие пальцы заботливо, даже бережно, вытирают слезы, а Сережа мягко, до боли от нежности в груди, спрашивает: — Чего ты хочешь, Игорюш? Игорь знает: сейчас — можно, можно сказать всё что угодно, и это исполнят. Захочет — и это уже Сергей будет сидеть на стуле, изнывая под его ласками. Или на нем самом, вздрагивая всем телом при каждом толчке, кусать губы, чтобы не закричать, чтобы не услышали. Игорь хочет другого. — Я... Я хочу встать на колени. Хочу во рту, хочу, чтобы тебе было хорошо. Хочу тебя, Сережа... — Голос давно сошел на лепет, но Игорь знает — его услышали. Сережа всегда его слышит и слушает. Вот и сейчас, целует в висок, давая понять, что все принял, уточняет мельком: — Руки развязывать? Игорь замирает на секунду, машет отрицательно, скрывая лицо в сгибе чужого плеча. — Только, пожалуйста, держи меня. — Конечно. Я ни за что не отпущу тебя, малыш. — Обещает Сергей, приобнимая, заставляя приподняться, чтобы убрать стул в сторону. И он держит, всё это время рядом, гладит, мнет, не давая ни на секунду забыть о своем присутствии. Бережно помогает опуститься на пол, выпрямиться, сам придерживает за плечи, не давая упасть, потерять равновесие даже на миг. Только спешно, почти не отрываясь, приспускает собственные штаны и белье. Игорь благодарно трётся лбом и щекой о его бедро, вытянувшись, поочередно целует навершия тазовых косточек, и только после этого поднимает взгляд. Сережа смотрит ласково, сапфирово-черной бездной, не торопит, любуется и любит, хотя его собственное возбуждение не менее сильно. Гром ведёт языком снизу вверх, от основания к крупной, лаково блестящей головке, перед тем как плотно, прилежно, но деликатно, обхватить губами, вбирая в себя. Неглубоко, едва ли на треть, потому что здесь и сейчас — не про это. За стеною фильм переживает кульминацию, слышатся взрывы, стрельба, крики, оханье зрителей и взволнованный шепот, но Игорю уже все равно, он сосредоточен, сфокусирован настолько, что весь его мир — в человеке перед ним, в Серёже, что продолжает смотреть и держать его, хотя пальцы на ногах поджимаются и позвоночник горит молниевой дугой, передавая наслаждение прямо в мозг. Подушечка большого пальца чувственно, ярко ведёт по кадыку, предупреждая, и Игорь опускает веки, смыкая губы уже. Сережа выдыхает тихо, коротко, источая густое, горячее, чуть сладковатое. Ведёт по стволу кольцом из двух пальцев до самых губ, выдаивая на язык последние капли, и, наклонившись, целует в лоб. Игорь дышит тяжело и глухо ему в бедро, касаясь его губами, чувствуя, как липнет штанина к собственной ноге от влаги, которой становится еще больше при каждом рывке кончающего под тканью члена... Игорь успевает вернуться к финалу, и единственное, что слышит, так это всего одна фраза от Федора Ивановича: — Уложил своего гения? Гром кивает, забирая у Олега, понимающим взглядом окинувшего точно такие, но свежие футболку и штаны, пульт, уточняя: — Что следующим смотреть будем? Юлька и Димка голосуют за следующую часть франшизы, остальные не против, и Игорь, удивительно тихий и мирный, невообразимо уютный, кивает, включая второй фильм под одобрительное Прокопыча: — Вот и правильно, Игорёк, о таких людях, как твой Серёжа, заботиться надо, контролировать... Олег и Игорь поневоле вновь обмениваются взглядами. Это верно, Разумовскому необходим контроль, но не в том плане, что думают остальные. Ему мало держать в железном кулаке огромную компанию и волонтерский фонд. Ему нужно нечто больше, ближе и ещё крепче, незыблемее. Хорошо, что Волков — умный жутко, всё прояснил ещё в первую их встречу. — Он мне весь гардероб подобрал, включая бельё, и следит за ним, как и за всем остальным, а ведь я даже не его парень. — Усмехается он. — Разум... он требует от людей много, очень. И чем ты ближе, тем больше он хочет. Но и отдает сам в сотню, в тысячу раз больше. — Но разве можно... так? Настолько кому-то доверять? — Можно. Я — точно могу. Потому что знаю Серого, и то, что он действительно знает и умеет как сделать всё настолько хорошо, что никто о таком и подумать не мог. Сделает так хорошо, насколько это вообще возможно. Игорь сидит на диване рядом с сонным, но упрямо таращащим глаза Лёшкой, между тихонько спорящими Димкой и Юлькой. С другой стороны на них довольно смотрят тёть Лена и дядя Федор, лёжа в обнимку. С другого бока, обложенный закусками, по-турецки сидит довольный как слон, спокойный Олег. За одной стеной и закрытой не до конца дверью спит Сережа. И Игорь готов дать ему всё что угодно, лишь бы это счастье продолжалось вечно.