Белоснежка и 7 Геев

      Хината любил сказки. И особенно ему нравилась история Белоснежки, потому что ему нравилось думать, что, если его настигнет несчастье, с которым он не сможет справиться самостоятельно, любовь всей жизни придёт ему на помощь, выручит, поцелует, утешит и они вместе пойдут бить ебальник обидчику. В сказке, конечно, было не совсем так, но Шоё считал, что это гораздо более реалистичный сценарий, учитывая, что любовью всей его жизни, как оказалось, был слегка агрессивный, очень ворчливый и чуть-чуть эгоцентричный Кагеяма Тобио.       Именно поэтому, когда Такеда-семпай ворвался в тренировочный зал, размахивая рукой с листом во все стороны, Хината буквально в тот же момент почувствовал и бабочек в животе, и лёгкое головокружение, и даже ватность ног. Было у него что-то вроде шестого чувства, а Тобио, прекрасно знавший это состояние возлюбленного – напрягся. Вообще-то, если быть точным, все тогда напряглись, когда Иттэцу объявил, что в школе пройдёт спектакль по сказке Белоснежка с участием и других волейбольных команд.       Что это за аттракцион невиданной щедрости от судьбы Хината не знал. Поверить даже толком не мог, что ему так повезло, а когда заглянул в список участников спектакля, верилось ещё меньше. Там значилось и накарябанное, видимо, слегка лениво и нехотя (скорее всего по чьей-то просьбе, после долгих уговоров) Кенма Козуме, и размашистое Куроо Тецуро, и даже написанное одним и тем же корявым почерком Бокуто Котаро и Акааши (одни духи знают, почему без имени, хотя Шоё не сомневался, совоголовый вписал имя своего парня, не спрашивая разрешения). Там даже значились фамилии Ойкавы и Иваизуми, что было практически волшебством.       В общем Шоё потратил не один день, пытаясь уговорить всех своих сокомандников поучаствовать в представлении вместе с ним, и если с Нишеноэ и Танакой всё прошло гладко, то таких, как Кагеяма и Цукишима, уговаривать пришлось не один день (Хината даже подключил магию Ямагучи и его шоколадных маффинов). Всё шло идеально, всё шло гладко, всё шло так, как надо, пока утром понедельника Укай-сан не объявил роли.       Хината был гномом. Его поставили на место Простачка.       Кагеяма был принцем. И целовать он должен был вовсе не своего парня, а Киёко.       И не то, чтобы Шоё ожидал, что режиссёр осмелится превратить постановку самой старой и знаменитой сказки в гей-клуб (в который уже давненько превратилась эта школа), но всё же почему-то был абсолютно точно уверен, что Тобио не сделают принцем. В конце концов, выбор Белоснежки был очевиден, на её роль пришли пробоваться только две девчонки (никто не хотел играть с компанией парней из волейбольного клуба после того, как оказалось, что все-то они там поголовно геи), а выбор между стеснительно, трясущейся на сцене и забывающей слова Юхи и спокойной, вкрадчивой, в каком-то смысле даже талантливой Киёко был очевиден. Все были не просто так уверены, что принцем окажется именно Танака – парень девушки, – но, как им сказали позже, Рю был абсолютной бездарностью, а талантливый на поле Тобио – талантлив во всём (и Хината просто ненавидел эту черту в своём парне).       Шоё буквально умолял Кагеяму отказаться от роли, обещал всё, что мог: от минета до недельного запаса молока. Обещал больше не приставать и не следить по кустам, когда Тобио пойдёт гулять с Ойкавой, просто другом, как он повторял уже сто раз. Обещал не обижаться, когда Кагеяма вновь уедет на выходные вместе с семьёй в другой город и не сможет погулять. Обещал больше тренироваться, чаще слушаться, меньше препираться, не тратить все деньги на мороженое и не есть его же в минусовую температуру. Хината много чего обещал, и, когда Тобио уже готов был отказаться от роли, Дайчи чуть уши им обоим не оторвал. Даже Сугавара был недоволен, прочитал целую лекцию о том, что, взявшись за дело – его никак нельзя бросать.       Поэтому Шоё и стоит сейчас здесь, за кулисами, цепляется пальцами за плотную ткань красного занавеса, наблюдает, как на сцене стоят Дайчи и Сугавара, – два рассказчика, – повествуют грустную историю несчастного детства Белоснежки. И обычно это растрогало бы Хинату до слёз (он по-настоящему любил эту часть истории, почти так же, как поцелуй любви), но он глаз не может оторвать от Киёко – она в красивом платье сидит рядом с Юхи (ей всё же дали крошечную роль матери Снежки за неимением другой альтернативы, и это выглядит забавно), смеётся и играется в куклы, пока блондинка, трясясь от страха, обнимает её за плечи. И нападающий не хочет в этом признаваться, но он злится на Шимидзу, хотя она ничего не сделала. Но она сделает… просто это произойдёт только через три акта.       — Успокойся, Хината, уже поздно что-то менять.       Ладонь Ямагучи ложится на плечо Шоё, и тот вздрагивает, поворачиваясь к другу. Тадаши сегодня играет Скромника, и эта роль как нельзя лучше подходит его характеру. На подающем слишком высокий зелёный колпак и горчичная свободная рубаха, подвязанная чёрным поясом. Непривычно видеть его в чём-то, кроме волейбольной формы, а тем более без огромного количества пирсинга, но Ямагучи на удивление идёт. Только потрескавшийся чёрный лак на ногтях напоминает о том, кем конопатый является в реальной жизни.       В маленький кармашек на груди Ямагучи заткнут бумажный цветок. Шоё знал, что там должна бы находиться ромашка, ради которой они обегали все цветочные магазины в округе вчера, но там лежит роза из красной бумаги, и, если бы Хината не знал, что Цукишима увлекается оригами – он бы удивился.       — Это ведь просто спектакль и ничего больше, — Тадаши улыбается, чуть-чуть сжимает плечо друга, пытаясь поддержать, но нападающий в ответ только хмурится, недовольно дёргая плечами.       — Легко тебе говорить, твоему парню не нужно никого целовать.       — Да, но даже если бы и нужно было, меня бы это совсем не беспокоило, — они оба поворачиваются на Кея, который стоит поодаль и небрежно болтает с Куроо в полголоса. На блокирующем смольно-чёрный костюм, особенно сильно сейчас напоминавший одеяние ворона – Цукишима играет злого колдуна, отчима Белоснежки (вынужденное изменение из-за полного отсутствия дам без страха сцены). Его костюм походит на что-то среднее между строгим смокингом и одеянием настоящего короля, и Шоё даже немного жалеет, что эта роль не досталась Кагеяме. Ему бы точно пошёл этот костюм. — Я просто знаю, что Цуки никогда бы не пошёл на такое. В конце концов, он согласился на это только из-за меня. Как и Кагеяма только из-за тебя.       Хината фыркает в ответ. Слова Тадаши заставляют винить самого себя, а делать этого, конечно же, не хочется. Кому хочется признаваться самому себе, что ты сам подтолкнул вторую половинку к поцелую с кем-то другим? Правильно, никому.       — Да ладно тебе, Шоё! — Ямагучи ударяет друга по спине так сильно, что тот закашливается. — Ты ведь сам больше всех хотел поиграть на сцене.       — Ну, а теперь не хочу! — Хината сжимает кулаки, говорит слишком громко, за что получает неодобрительный взгляд Укая.       — Это слегка двулично с твоей стороны. — Голос Кенмы, всё это время сидевшего молча и, казалось, совсем не слушавшего их разговор, раздаётся слишком неожиданно и прямо рядом с ухом. Он осуждает, пусть и несильно, будто бы до сих пор не может решить, что сам чувствовал бы, окажись на месте Хинаты. И ведь вполне мог, потому что Куроо был вторым претендентом на роль Принца, а не получил её только потому, что раньше Тобио узнал о том, кто будет Принцессой. Ему хватило мозгов отказаться, а Кагеяма, вроде и был умным, но всё же таким тупым.       Козуме сидит на гробу, который через пару актов они всемером будут тащить на сцену, и Шоё придётся сдерживаться от желания скатить эту махину на колёсиках со сцены. Кенма слишком занят игрой на своём телефоне, даже не посмотрел на друзей, которые слегка испуганно на него обернулись. Длинный фиолетовый колпак, очень уж похожий на те, что актёры носили вместе с пижамой в старых фильмах, что Кагеяма заставил Хинату вместе посмотреть, лежит на худых коленях, а слишком большая грязно-зелёная рубаха спадает с плеч и даже не была подвязана поясом, как у Ямагучи. Козуме получил роль Сони, и пусть она не слишком подходит его характеру, вечно уставший и вымученный вид, пожалуй, всё же впору.       Только вот засос на шее никак не вяжется с образом, и сколько бы гримёры ни пытались замазать его тональником, сине-фиолетовое пятно всё равно виднелось. Такеда-семпай на это недовольно вздыхает, а Тецуро, проходя мимо, самодовольно ухмыляется, а потом наклоняется к уху Кенмы и что-то неслышно шепчет, заставляя и того приподнять уголки губ.       Хината испуганно отшагивает от друга и уже собирается что-то возразить (громко и зло), но Козуме перебивает его, не отрываясь от игры.       — Ему через пять минут на сцену выходить только из-за тебя, а ты ему за весь день ни слова не сказал.       — Но… я ведь… я же между прочим… — Хината бубнит, возражает, гневается и тут же успокаивается, понимая, что доля правды в словах друга есть (как и всегда), пусть признавать этого совсем не хочется. Шоё не знает, что ответить. Как бы прав Кенма ни был, разве это утешит его боль хоть чуть-чуть. Кагеяма должен был поцеловать кого-то другого… разве это нормально?       — Кенма прав, Хината. Тебе нужно его поддержать.       Ямагучи кладёт свою ладонь на плечо друга, будто бы пытается одними глазами сказать, что понимает его, а потом кивает в сторону, где, стоя напротив зеркала, Тобио нервно повторяет текст. Он выглядит напуганным даже больше, чем когда выходит на поле, и Хинате тут же хочется прижать его к себе. Любовь к этому грубому идиоту всё же больше, чем любой страх и обида.       Шоё чертыхается, сжимает кулаки и направляется к своему парню, слишком громко топая ногами. Он уже готов к тому, что Тобио только фыркнет в ответ на непрошенную заботу и весь оставшийся вечер будет что-то недовольно бубнить себе под нос. Этому парню гораздо больше подошла бы роль Ворчуна, а не этого шикарного Принца. Костюм Кагеяме и правда шёл, что уж тут врать, пусть сам связующий и ненавидит тот факт, что теперь официально является королевских кровей (Цукишима подшучивал над парнем все репетиции и вряд ли прекратит после них, когда они вернутся к нормальной жизни).       Сам же Хината играет Простачка и, если бы он сказал, что его собственный парень ни разу над этим не пошутил, он бы соврал. Кагеяма пусть и помогал больше всех с заучиванием текста, часто отпускал тупые шутки. Особенно сильно им обоим нравилось рассуждать, как сложилась бы сказка, если бы Принц выбрал гнома? Что бы тогда произошло? Наверное, это бы означало, что Белоснежка никогда бы не выбралась из вечного сна. Было ли это грустно? Сейчас Хинате так не казалось, но только потому, что он знал – Весельчак безумно влюблён в отравленную Принцессу, и, если бы тот только осмелился её поцеловать, она бы тут же проснулась, и не провела бы все свои оставшиеся годы вот так, полуживая, в стеклянном гробу.       Кагеяма на эти рассуждения своего парня всегда фыркал в ответ, говоря, что только Принц может разбудить Принцессу, а потом подхватывал Шоё на руки, валил вместе с собой на кровать, обнимал, целовал в шею, шептал что-то на ухо. Он не был жесток по отношению к Хинате, не будет и сейчас, прекрасно зная, как тому больно только от одной только мысли, что губы Тобио коснутся кого-то другого.       — Эй, привет, — Шоё шепчет. Встаёт где-то в метре от связующего, смотрит в его глаза через зеркало, теряется в сосредоточенной синеве глаз, и уже знает, что ноги скоро не выдержат, сердце выпрыгнет из груди то ли от страха будущего, то ли от прошлого, где он вёл себя эгоистично по отношению к своему парню. — Что делаешь?       — Текст повторяю. — Тобио бубнит себе это под нос, даже не посмотрев на рыжего, но Хинате не нужно видеть глаз возлюбленного, чтобы знать – тот волнуется. Кагеяма с его идеальной памятью не нуждается в лишнем повторении, но занимается этим только чтобы хоть как-то отвлечься, и вряд ли его так уж волнует этот спектакль. Его волнует то, что Шоё не разговаривал с ним весь день.       Хината подходит ближе, касается кончиками пальцев ладони любовника, но не задерживается слишком долго, будто бы проверяет, можно ли, в настроении ли Тобио, не против ли проявления чувств, после его такого поганого поведения. Кагеяма дёргается, поднимает глаза и смотрит прямо в янтарные очи, будто бы сам поверить не может в то, что Шоё хоть сколько-то хочет с ним близости сейчас.       — Прости меня, Яма, — Хината говорит тихо, опустив глаза вниз, а пальцы по-прежнему невесомо бегают по коже возлюбленного, не получив команды отставить. Он дышит тяжело. — Я вёл себя эгоистично. Просто думать об этом неприятно.       — Всё нормально, — Кагеяма не ждёт, не думает и даже не сдерживается, как сделал бы это обычно. Он обнимает крошечное тело, обвивает своими руками, позволяя красному личику уткнуться себе в грудь. Они стоят так пару минут, пока Шоё продолжает что-то бубнить, а потом Тобио настойчиво поднимает подбородок Хинаты на себя, заставляет посмотреть в глаза, и произносит как никогда серьёзно: — Просто знай, что мне не понравится.       Шоё не может отвести глаз от серьёзного лица возлюбленного, будто бы во времени застывает, а потому Кагеяма делает всё сам – наклоняется чуть ниже и накрывает знакомые пухлые губы. Через секунду он уже отстраняется, делает несколько шагов назад и, улыбаясь, произносит:       — Всё, иди. Тебе скоро на сцену. — Перед тем, как Хината уходит, он успевает получить лёгкий шлепок по заднице. Он считает, это заслуженно.

***

      Они стоят на большой сцене, и свет сафитов заставляет жмуриться, обжигает роговицу глаз. Волейболисты (потому что гномами их язык не повернётся называть) в одном углу, а Принц вместе с жалким подобием стеклянного гроба – в другом. Зрители затихают в предвкушении.       Хината знает, что на его лице должны бы отображаться радость и предвкушение, – такова уж его роль, – но он просто не может выдавить на своё лицо ни единой эмоции. Он в буквальном смысле застыл, глаз оторвать не может, даже моргнуть выше его сил. Танака рядом с ним хмурится, отводит глаза и тоже не может пересилить себя. Ямагучи незаметно касается рук друзей, изо всех сил старается поддержать, а Кенма кидает обеспокоенные взгляды. Много кто забыл про свои роли, смотря, как Кагеяма склоняется над лицом Киёко, и Шоё не может сдержаться.       Он кричит.       — Сто-ой! — Протяжно, громко, и все в зале обращают внимание на маленького рыжего гнома, который и слова-то сегодня толком сказать не смог, все его фразы медленно переплыли к обеспокоенным друзьям. Они страховали его всё это время, но теперь уже вряд ли получится что-либо исправить. И Хината в буквальном смысле ощущает злость во взгляде Дайчи, стоявшего за кулисами. — Каге- Принц! — Шоё останавливает сам себя, одёргивает на полуслове, вспоминая, что они всё ещё на сцене, но делает уверенный шаг вперёд. — Стой, подожди.       Кагеяма дёргается, но отрывается от лица Шимидзу. Смотрит на Шоё зло, сжав кулаки.       — Чего тебе надо, гном? — Голос звучит почти что грозно, мужчина пытается поставить Хинату на место, напомнить, где они находятся, намекнуть, что они уже почти что разделались с этим нелепым недоразумением. Но Шоё ведь уже не остановить, это ведь Шоё.       — Не надо тебе этого делать! — Хината делает ещё несколько уверенных шагов вперёд, чувствует, как Ямагучи отчаянно пытается ухватить того за рукав длинных жёлтых рукавов, но не успевает. Шоё буквально слышит, как кто-то сзади ударяет себя по лбу.       — Это ещё почему? — Кагеяма хмурится, но от Хинаты не ускользает то, что на его лице тоже проскальзывает тень улыбки. Возможно, это нервное, но работает ведь.       — Потому что ты её не любишь! Потому что поцелуй из-за этого не сработает!       По залу проносится испуганный вздох. Похоже, сказка повернула куда-то совсем не туда, приобрела новый краски и оттенки.       — Потому что я люблю тебя! — Хината жмурится, не в силах посмотреть в глаза напротив, и не успевает он даже подумать, кинуть пару умоляющих о поддержке мыслей друзьям позади, как слышится громкий голос Танаки:       — Я люблю Белоснежку! Она проснётся от моего поцелуя!       Это уже не сказка про Белоснежку. Это уже что-то совсем другое.       Рю кидается к гробу, наклоняется к Киёко, но та останавливает его движением руки и садится в гробу.       — Не надо. Принцесса уже сама проснулась. — Шимидзу хмурится, но губы растягиваются в какой-то счастливой улыбке, и она льнёт к груди Танаки, который улыбается, как дурак.       — А я люблю Умника! — В полном восторге Нишеноэ, который играет Чихуна, прыгает на спину Асахе, и тот сгибается вдвое.       По залу проносится всплеск хохота.       И это далеко не конец.       — А я люблю Охотника! — Бокуто в костюме дуба несётся за кулисы, и Хината видит, как Акааши ловко уворачивается, и мужчина летит прямо в кучу декораций. Грохот от падения проносится по всей зале, как и смех зрителей.       — А я люблю Соню! — Куроо, игравший охранника Принца, направляется к Кенме и обнимает его сзади, кладя голову прямо на макушку в колпаке. Козуме ничего не отвечает. Достаёт из кармана приставку, включает игру и тихо бубнит себе под нос:       — Вы все придурки.       — Я люблю Ворчуна! — Нараспев произносит Ойкава и подлетает к Иваизуми, обвивает его своими руками-ветвями, и зрители тихо хихикают, видя такую нежную любовь между деревом и гномом.       Даже Ямагучи направляется за кулисы, вытаскивает на сцену Цукишиму и нежно обнимает своего злого колдуна, который, может, и недоволен, только вот не сопротивляется. Тадаши не кричит, а нежно и тихо, со всей любовью в голосе произносит, утыкаясь носом в грудь:       — А я люблю злодея.       Хината смеётся, оглядывая всё это безобразие. Нишиноэ ездит прямо на спине у Асахи по всей сцене, обняв его шею руками. Танака держит на руках Киёко, смотрит в её глаза и улыбается так счастливо, будто бы впервые в жизни видит девушку перед собой. Кенма играет в приставку, пока Куроо обнимает его сзади. Ямагучи утыкается носом в грудь Кея, пока тот гладит его волосы. Ойкава утащил Иваизуми в танец, корявый и не очень красивый из-за того, что брюнет смущается, но всё же танец. Бокуто подхватил Акааши на руки и носится по всей сцене, крича во всю глотку слова любви и восхищения, пока тот безуспешно пытается выбраться из его хватки. И даже Дайчи обнял Сугавару за талию, притянул к себе и кротко поцеловал в щеку. Тот смущается, прижимая к себе бумаги с текстом.       И Хината с Кагеямой стоят посреди всего этого безумства. Шоё начинает ненормально смеяться, хвататься за живот и так счастливо улыбаться, но Тобио в секунду преодолевает расстояние между ними и целует, нежно, властно, с любовью и настойчивостью одновременно. А Хината прыгает высоко-высоко, обвивает ногами его талию, усаживается поудобнее, обвив руками сильную шею. И смеётся прямо в губы.       Нет, теперь это уже совсем другая сказка.

***

      В гримёрке душно, шумно, людно. Все переговариваются, переодеваются, смеются после всего того цирка, что устроили. А Кагеяма стоит, нависая прямо над Хинатой, гладит его веснушчатое лицо и нежно-нежно произносит:       — Дурак, я даже не собирался её целовать. Киёко-сан мне ещё в самом начале сказала, что запрещает даже поцелуй в щечку.       — Ну я же этого не знал! — Шоё хмурится, опуская взгляд вниз. Злится, что Тобио ему не сказал. А тот целует парня в нос и также нежно произносит:       — Я хотел сделать сюрприз.       — А в итоге сюрприз сделал я! — Они смеются. Негромко, так, чтобы слышали только они вдвоём, и Кагеяма падает лбом прямо на лоб Шоё.       Они счастливы, влюблены и так глупы. Идеальный момент, ничто не может его испортить. Почти ничто.       — ЧТО ЗА ГЕЙСТВО ВЫ ТАМ УСТРОИЛИ, ИДИОТЫ?! — Тренер Укай распахивает дверь с ноги, орёт бешено и очень зло. Такеда-семпай следует за ним, перебирает ногами неуверенно, теребит край пиджака, будто бы хочет что-то сказать, но не решается. Наверное, что Укай тоже гей, что Иттецу не раз заставали под его губами.       Как хорошо, что в гримёрке нет окон, а то волейболисты переломали бы себе все ноги, прыгая с третьего этажа от страха.