The ghost of you

      Эта ночь кажется Ною самой тёмной за всю его чёртову жизнь. Он всё ещё не может принять случившееся, отказываясь поверить, что это на самом деле произошло и что ничего уже нельзя изменить.       Буквально неделю назад он нашёл своего соулмейта. И буквально только что — потерял.       Ванитас.       Человек с глазами цвета сапфира, которые для Архивиста сияли ярче звёздного неба.       Единственный, кого он так сильно любил. Единственный, с кем рядом ему хотелось бы провести всю отведённую ему вечность. И единственный, кого он не смог спасти. Не успел протянуть ему руку, когда тот в прямом смысле этих слов падал в бездну, созданную его же даром, который, как выяснилось, оказался и его проклятием. Исцеляя других, не давая им сгинуть в собственной тьме, Ванитас сам поддался своей. И Ной… Не сделал ничего, чтобы избежать этого.       Тёмная комната в отеле, куда он вернулся в одиночестве. Вещи Ванитаса — всё на своих местах, всё так, как и было раньше, точно ничего и не случилось. Вот только это лишь заставляет Ноя острее чувствовать болезненно-холодное одиночество. Он, быть может, и хотел бы уйти отсюда прямо сейчас — выйти на улицу или попросить переселиться в другой номер, — но не может, не может пересилить себя и сделать это, точно боясь порвать эту тончайшую последнюю нить, что всё ещё связывает его с Ванитасом. Да и сил у него уже нет, ни физических, ни моральных. Ему ведь и самому досталось от того про́клятого, которого Ванитас всё же успел избавить от страданий. Но тело сейчас мало волнует Архивиста: вампирская регенерация справится, раны вскоре затянутся, чего нельзя сказать о ранах душевных.       Так нелепо, что даже смешно, как бы ни было больно: сегодня ведь ничто не предвещало такого исхода. Этот про́клятый даже ничем особенно не отличался от множества других. Такой же. Просто очередной вампир, чьё истинное имя было украдено. Ванитас не раз разбирался с такими; хотя Ной и подозревал, что всему есть предел, что разрастающаяся метка Вампира Голубой Луны на руке явно не предвещает ничего хорошего, но что всё произойдёт настолько быстро и внезапно — и не предполагал. И, наверное, у него не было и шанса изменить хоть что-то. По крайней мере, в этом он себя убеждает, чтобы окончательно не сломаться под тяжестью чувства вины — мерзкого, навязчивого, разъедающего изнутри.       Погружённый в свои печальные рассуждения, Ной ходит по помещению из угла в угол; заснуть уже и не пытается — бесполезно. Смотрит в окно — в небе как раз именно сегодня светит Голубая Луна. Редчайшее явление, случающееся раз в несколько лет. «Как жаль, что Ванитас уже её не увидит», — думает Архивист, тем самым загоняя себя лишь глубже в пучины отчаяния. Вспоминает, как всегда, вопреки вампирским суевериям, любил такие ночи и искренне не понимал, что же с ними не так, даже зная ту казавшуюся тогда нелепой легенду. И Ванитаса он полюбил точно так же — вопреки логике и мнениям других вампиров, вопреки внутреннему страху и предубеждениям, вопреки всему, что пыталось разрушить это чувство, уничтожить его. Поначалу этот человек казался странным, непонятным, даже раздражающим, но что-то сразу же заставило Ноя остаться с ним, помогать ему, защищать его, и дело было не только в просьбе Учителя, ведь в ином случае он должен был бы лишь наблюдать со стороны, не вмешиваясь, никого не поддерживая и никому не препятствуя. Но Ной не прогадал, встав на сторону Ванитаса. Хотя бы потому, что лишь из-за этого обрёл свою родственную душу.       Обрёл — и почти тут же потерял. Осталась лишь скорбь в душе да воспоминания, от которых становится только хуже. Никогда ещё Ной не чувствовал себя настолько одиноким, как в эту ночь. Никогда ещё не ощущал такую пустоту, такую безысходность.       Он замирает на несколько минут, остановившись у окна и продолжая смотреть в небо. Не хочет думать ни о чём, старательно отгоняя прочь любые мысли. Отвлекает себя красотой залитого синим светом города — но тут же сияние Голубой Луны напоминает ему о Ванитасе. Обо всём, что они пережили вместе. О любви, которую он не смог уберечь. О синеве чистейшего взора сапфировых глаз, красотой которых ему больше не суждено хоть ещё раз восхититься.       Со злостью дёргает штору, закрывая ею окно. Так только хуже. Что бы он ни сделал, о чём бы ни подумал — будет только хуже. Точно его же собственное сознание издевается над ним, нарочно мучает его, то и дело подкидывая чёртовы воспоминания, что когда-то казались счастливыми, но сейчас вызывают лишь боль.       И он обессиленно падает на кровать, закрывая руками лицо. Не плачет — уже просто не может. Хочет лишь исчезнуть, испариться, убежать от всех этих страданий. Забыть навсегда всё, что было — и хорошее, и плохое, чтобы просто не чувствовать ничего. Он устал чувствовать. Устал страдать. Ему просто хочется, чтобы всё, абсолютно всё, чёрт возьми, оказалось сном — загадочным переплетением самого жуткого кошмара и самых светлых сновидений, где несчастье является неизбежным следствием счастья, любовь сменяется одиночеством, а радостные моменты оборачиваются болезненными воспоминаниями.       И лишь когда, кажется, он окончательно заставляет себя осознать реальность всего случившегося, когда бессильный гнев и бессмысленная ненависть ко всему и вся с новой силой охватывают его, Ной вдруг чувствует, как что-то касается его плеча, на секунду отвлекая от бушующей в его душе бури чувств. Он оборачивается — и не может поверить своим глазам: Ванитас сидит рядом с ним; стоит повернуться — встречается с ним взглядами. По-прежнему сияют глаза-сапфиры; по-прежнему прекрасным выглядит его облик, по-прежнему живым он кажется, несмотря ни на что. Только лишь какая-то едва заметная туманно-синяя дымка вокруг него доказывает обратное.       — Ной… — говорит он; голос его тоже звучит в точности так же, как и раньше.— Я ведь сказал: даже если я уже не здесь, я всё ещё с тобой. Я всё ещё существую.       На глазах Архивиста появляются слёзы; он решительно не понимает происходящее, не зная, является ли оно бредом, порождённым его помутившимся рассудком, или всё же реальностью. Сама возможность снова хоть ненадолго увидеть Ванитаса, впрочем, настолько радует его, что ему и не хочется узнавать. Пусть так, пусть он сошёл с ума — Ной и на это готов, лишь бы этот появившийся рядом с ним образ не исчезал, не рассеивался.       — Я люблю тебя, — только и может сказать он; подаётся вперёд, дабы заключить того в свои объятия. Как ни странно, у него получается, хотя он и не чувствует человеческого тепла, сжимая того в руках. Тело Ванитаса холодно и безжизненно, даже если и не выглядит мёртвым, но всё-таки материально. «Что за чертовщина?» — Архивист ещё больше запутывается; вопросов становится больше, чем ответов. Впрочем, всё это сейчас мало заботит его. Он просто позволяет себе на несколько секунд откинуть все попытки логически обосновать всю эту ситуацию, наслаждаясь близостью того, кого, как думал, потерял навсегда.       Впрочем, через некоторое время сам Ванитас, видимо, решает прояснить все сомнения; чуть отстранившись, он произносит:       — Слышал о том, что когда один из пары родственных душ умирает, он не может покинуть этот мир до смерти второго?       — Д-да, — неуверенно отвечает Ной. — Я читал немало таких историй, но везде в них душа никак не проявляла себя, лишь незримо оставаясь рядом, и…       — Верно, — отзывается Ванитас. — Так и должно было быть со всеми нормальными вампирами и людьми. Но я… Не вампир и не человек. Нечто среднее. Порождение Голубой Луны, утратившее человеческую сущность, но так и не ставшее вампиром в полном смысле этого слова. Благодаря этому я могу материализоваться, даже если физически уже мёртв.       — И ты… Не исчезнешь? — с надеждой вопрошает Ной. — Ты ведь будешь со мной всегда, правда? Пожалуйста… Пожалуйста, скажи, что это так.       — Да, — тихо подтверждает тот. — Каждый раз, когда ты будешь оставаться один, я буду здесь.       Берёт его за руку, сплетая свои эфемерно-холодные пальцы с его.       — Тепло, — говорит. — Удивительно. Я всё ещё ощущаю хоть что-то.       Ной и не знает, что сказать; только сейчас до него доходит: Ванитас всегда будет рядом. Пусть лишь в такой форме, застрявший, фактически, между жизнью и смертью. Архивисту достаточно и этого; о большем он не смел бы и мечтать. Уже это успокаивает его душу, сводя на нет все страдания, позволяя вновь хоть ненадолго почувствовать себя счастливым.       «Будь что будет», — решает он для себя, когда, сам поначалу того не замечая, вдруг проваливается в сон. Воздействует ли на него как-то присутствие Ванитаса или просто сказывается усталость — не знает, да и не хочет сейчас думать об этом. Лишь чувствует, засыпая, что тот в самом деле так и не покидает его, оставаясь поблизости.       Вот только даже и не предполагает он, что следующее утро может и вовсе не наступить.       — Прости меня, Ной, — едва слышно произносит Ванитас. — У меня попросту нет иного выхода. Только так я могу освободиться, — и крепче сжимает его руку в своей, другой доставая клинок.       Резкий и точный удар. Ванитас знает, что не промахнётся. Непрошеные слёзы стоят в глазах, но он не отступает, понимая, что пути назад уже нет.       Брызги крови. Страх и непонимание в раскрывшихся лишь на секунду глазах цвета лепестков астры. Короткий вскрик. А после — лишь тишина.       Несколько минут — и с пурпурным свечением душа разделяется с телом; ещё один призрачный силуэт возникает рядом. Ещё через мгновение — исчезает, будто бы растворившись в воздухе.       — Встретимся в ином мире, — говорит в пустоту Ванитас; образ его бледнеет и как бы распадается на мириады светящихся синим искр. Вскоре ни единой души не остаётся в пустой тёмной комнате отеля, работники которого следующим утром будут очень удивлены, обнаружив мёртвое тело постояльца без единого намёка на виновника этого происшествия.