aeternum-

Сегодня вся Инадзума пестрит красками. С этим не сравнится никакой фестиваль Иродори: это — официальное восхождение сёгуна на престол, пришествие самого Электро Архонта, который подарит наследнику мудрость и вечность, благословит на правление страной. «Вечность» в понимании Инадзумцев — великое знание, стать сосудом для Архонта — значит, достигнуть вершины пищевой цепочки. Твой личный терновый венец эволюции, метаморфозы, во время которых смертный становится бессмертным. Казуха никогда не задумывался о том, что это значит, и осознание этого настигает так же внезапно, как шторм. В этот день они с Куном прогуливаются по узким улочкам города, пока второй наследник скупает сладкое. Кун пробует излюбленные Эи данго, но не находит в этом десерте ничего такого, и теперь безынициативно прожевывает тесто, не впечатленный вкусом. — Что-то ты как-то не особо рад. Опять воспеваешь оды хваленому закату? — Не совсем. — Значит, думаешь о том, как снова завуалированно признаться моей сестре в любви. Казуха бросает на Куна короткий, но многозначительный взгляд, а тот, в свою очередь, ухмыляется. Мерзотно так, отчасти — победно. — Фу, Казуха, — Кун говорит, противно растягивая гласные — специально, чтобы позлить. Это у него манера речи такая. — Ты та-акой предсказуемый. — По крайней мере, я не обманываю самого себя и не строю из себя холодного и неприступного мерзавца. — О, так сарказм пополняет твой возможный список талантов? Иногда Кун бывает просто невыносим. Порой ему хочется врезать, и Казуха понимает, почему в Инадзуме люди не особенно любят младшего сына сёгуна. Кун подходит под определение «капризного принца», с его характером трудно справится: трудно держать язык за зубами, не поддаваясь его провокациям. Игра на нервах — любимое его хобби, но не каждый догадывается, что Кун делает это исключительно из жажды внимания. «Капризный принц» на самом деле — просто недолюбленный ребенок, о котором забыли родители. В погоне вылепить из Эи блестящего монарха, о Куне вспоминают только тогда, когда он сам напоминает о себе. Казуха его, отчасти, может понять. Из Казухи пытались вылепить соответствующего наследника клана Каэдэхара, и никого не интересовало, чего он хотел на самом деле. Вся эта пресловутая враждебность, колкие слова — всего лишь защитная оболочка. Кун выпускает иглы, чтобы ранить других, но делает он это для того, чтобы не ранили его. — На самом деле, — Казуха по обыкновению решает сгладить углы сам, потому что с Куном по-другому невозможно, да и не то, чтобы его радовала перспектива собачиться с кем-то, — ты никогда не задумывался о том, что происходит во время ритуала? Ритуал в ночь во время праздника Восхождения Архонта — закрытое мероприятие. Величие божества видит только узкий круг приближенных людей и самураев, обычных горожан не допускают до этого празднества, но в конце Электро Архонт обязательно выходит к людям под бурные овации. От стариков Казуха слышал, что в последний такой раз вся Инадзума опустилась на колени, чтобы поприветствовать их Бога, а сам обряд длился аж несколько часов. То, что происходит во время церемонии, хранится в строжайшем секрете, но… Неужели Кун не спрашивал у своей сестры, что ее ждет? — Ну, меня никто не посвящал в это, — Кун неопределенно пожимает плечами, но лицо его заметно меняется. Здесь не нужно быть эмпатом, чтобы почувствовать — ему не нравится эта тема. — Просто не считают нужным мне об этом говорить. — Это меня и беспокоит, — тихо отвечает Каэдэхара, глядя себе под ноги. По затяжному молчанию он осознает, что Кун, вероятно, не понимает, что он имеет в виду. — Восхождение Электро Архонта происходит в строжайшем секрете, а люди все равно слепо воспевают величие бога. Ты не думаешь, что это немного странно? К чему готовят Эи? — Каэдэхара, ты, вероятно, кое-чего не догоняешь, — Кун морщится, интонация и тембр его голоса меняются — не знающий человек распознал бы в этом угрозу. Казуха считает, что Кун снова выпускает иголки. — Понимаешь ли, наследники престола — совершенно иная категория людей. У них другое обучение, другое восприятие реальности и живут они совершенно по-другому, не так, как обычные люди. Эи готовили к тому, что она взойдет на трон, готовили к тому, что она примет великое знание о вечности и силу Электро Архонта. И поверь, тебе не нужно знать, что она из себя представляет. Как и мне. Это тайну сохранит только сама Эи и, может, ее прямой наследник. Так что выбрось эти мысли из головы и наслаждайся триумфом моей сестры. Ты, вообще-то, сильнее всех должен быть рад. Казуха молчит. Он не знает, как объяснить Куникудзуши своё беспокойство. Нервы натягиваются струной, лопаются гулким звуком разбивающихся чар. Ветер говорит о том, что над Инадзумой скоро прогремит гром и блеснёт молния, рассекающая небо пополам; вот только Кун не слышит того, что слышит он. — О, смотри, там госпожа Аяка, — Кун дергает его за рукав хаори, пытаясь привлечь внимание. — Пойдем к ней, наверняка чего дельного расскажет. Кун тянет его дальше, через расписные лавки и цветущие вишни, догоняя чету Камисато, и Казуха знает — он хочет его отвлечь. Беспокойство, зародившееся где-то под ребрами, расцветает длинными лепестками кровоцветов. *** Есть в Инадзуме одна легенда*. Легенда о кровоцветах, о том, что в стебле и паучьих лепестках живут маленькие духи, которые всё никак не могут встретиться. Мудрецы рассказывают детям сказку: когда цветок цвел, распуская лепестки, просыпался первый дух — в то время прятались его темно-зеленые листья; когда лепестки скрывались от солнечного света, просыпался зеленый стебель — второй дух. Интересно стало существам взглянуть друг на друга, и нарушили они мирской запрет, указанный Архонтами. И влюбились друг в друга духи, да только от Хранителя Порядка ничего нельзя скрыть: за нарушение закона она покарала духов, и теперь никогда они не смогут друг друга увидеть. Заключенные в одном цветке, так близко-близко, но одновременно так далеко. Казуха наблюдает за дружеской дуэлью Камисато Аяки и Куна. Кун, очевидно, проигрывает; Аяка — талантливая мечница, талант она закалила не только выдержкой, но и упорством, и противник в лице наследного принца для нее просто смешон. То ли дело сам Казуха: Аяка поглядывает на него косо, украдкой из-под длинных светлых ресниц, но отчего-то не решается позвать. Казуха думает, что Аяка достаточно проницательна: Казуха не обнажает меч без острой необходимости, и она это понимает. Он сидит на ступеньках небольшого святилища, проводит по лезвию нефритового клинка. Этот меч подарила ему Эи на пятнадцатилетие, и Казуха так и не сказал ей, что это, вообще-то, первый подарок за последние семь лет точно. Казуха подумал, что причина могла бы показаться жалостливой: у родителей не было средств к существованию, и о подарках не могло быть и речи. Его пятнадцатилетие — первый день рождения, не прошедший так же серо и тускло, как и прошлые. Эи сказала, когда преподносила ему клинок: «Рано или поздно ты вырастешь из него, лезвие затупится и придется его поменять. Но пока что, я бы хотела знать, что это оружие будет хотя бы немного напоминать обо мне». Наверное поэтому Казуха так дорожит им. Глупо, конечно, прятать вещь, изначально нацеленную на принесение пользы. Казуха это понимает рационально, но не может принять где-то у себя внутри. Казуха смотрит за боем («Ну, будешь судьей, хоть какая-то от тебя польза», — объявил Куникудзуши), следит за отточенными движениями госпожи Камисато и замечает, как к закату клонится солнце. В этот день Казухе тоже хочется поздравить Эи с днем рождения, но обычаи и устои не вяжутся с человеческим сердцем. Казухе — сейчас, именно в этот день — не положено видеть Эи, пока не пройдет коронация нового Архонта. Мысль об этом — быстрая, словно стрела — проносится в сознании, и горло снова сдавливает тревога. Казуха смотрит на рыжее солнце, смотрит так долго, что перед глазами начинают расцветать красные пятна — и все звуки становятся тише, слышимые через подушу, как будто он не здесь, а где-то… …кто-то кладет руку ему на плечо. Это Аято. Казуха смаргивает наваждение и смотрит на него снизу вверх. Чета Камисато только недавно оправилась от смерти родителей, и Аято, как старший сын, занял место покойного отца в комиссии Ясиро. Да и в принципе, он — прямая замена своему почившему родственнику — Казуха понимает это, потому что сам находится примерно в такой же ситуации. Только он не особо-то и в курсе взаимоотношений Аято со своим отцом. Казуха знает лишь слухи, но… Слухи ведь не беспочвенны. Не то, чтобы Аято не нравится Казухе, как человек, но что-то в нем было не то. Ровесник Эи, он уже имеет право присутствовать на восхождении Архонта, как третий глава трикомиссии, и считается самым молодым даймё за всю историю ее существования. Казуха повторяет себе: слухи не беспочвенны, это завуалированный способ передачи информации, и сверяет взглядом Аято, поднимаясь. Люди говорят, что смерть четы Камисато была подстроена. Не абы кем — их сыном. Впрочем, а о чем еще говорить людям? — Господин Камисато, — приветствие — сухое, но Каэдэхара таким образом рисует четкую линию между собой и Аято, — приятно видеть вас. При всей симпатии к Аяке, Казуха никогда не доверится ее брату. — Ну что вы, Каэдэхара-сан, не нужно лишний вежливости, — Аято улыбается обескураживающе, и многие нашли бы эту улыбку красивой, но Казухе от нее отчего-то становится не по себе. — Мы же с вами на одном уровне. Казуха проглатывает иронию, которой его научил Кун — хорошо, что не ляпнул что-то саркастичное, не подумав. Ну, знаете, с кем поведешься, от того и наберешься. Аято наверняка в курсе, что они уже давно не на одном уровне, — с того момента, как разорился клан Казухи — но отчего-то льстит, пытаясь заглушить чужую проницательность. Казуха улыбается сдержанно и, не меняя манеры речи, продолжает: — У вас ко мне какое-то дело? Аято ни к кому не обращается просто так. Удивительно, что он вообще явился на праздник, с его вечными делами. Казуха думал, что он готовится к церемонии, и увидеть в городе главу комиссии — явно плохая примета из всех возможных. — А ты проницателен, — улыбка на лице молодого человека становится чуть шире. — Аяка! — зовет он, обернувшись, и, когда девчушка поворачивает к нему голову, жестом зовет к себе. Аяка послушно подходит, сжимая в руках катану, Аято что-то шепчет ей на ухо. Казуха ловит взгляд Куна, обращенный к нему — тот изгибает бровь, будто бы спрашивая: «Что происходит?», но Казуха только пожимает плечами. Когда Аято заканчивает говорить и выпрямляется, Аяка только кивает в ответ. Она возвращается к Куну, одним движением выбивая у него из рук меч. Кун, пораженный происходящим, не сразу понимает, что она продолжает бой. — Не хочешь пройтись? — Аято снова обращается к Казухе — и, кажется, бой сестры совершенно его не волнует. — Ты обо всем узнаешь по дороге. Казуха скользит взглядом по плавным, отточенным движениям Аяки, по решительному взгляду и рассекающему воздух лезвию. Его плечи напрягаются; Аяка начинает действовать серьезно, когда клинком задевает полы одежд наследного принца. Он думает о том, что мог сделать не так, представляет в голове картинку того, как сёгунат судит его за несовершенное деяние, а Камисато Аято отрубает ему голову на глазах у ревущей публики. Он слишком много времени проводил с Эи? Сёгунат посчитал его угрозой для будущего правителя? Раскрылись его чувства к ней? Но об этом никто не знает, кроме Куна… Казуха сглатывает порыв тошноты, и выдает ровное: — Извольте. Ну, ему ничего не остается, кроме как подчиниться. Аяка, несмотря на свою серьезность, выполняет отвлекающую функцию. Её движения слишком сложные, и Кун поглощен их парированием, и все это Аято сделал специально, чтобы Куникудзуши на время о нем забыл. Казуха убирает меч в ножны. Аято молчит долго, когда они неспешно идут по дорожке из белого гравия. Он смотрит на украшенные таверны, на развевающиеся флаги где-то вдалеке, в его синих глазах спектром отражаются красный, оранжевый и желтый, и все это могло бы быть красивым, если бы Казуха не был слишком напряжен. Казухе привычно видеть красоту в человеке (как и человеческую красоту в целом), но под красивой оболочкой не всегда может скрываться красивая душа. — Тебе до этого не приходилось бывать на Инадзумских праздниках? — Аято говорит почти беспечно, и это почти пустая болтовня, но Казуха понимает — почему-то он тянет время. — Я бы хотел ввести в распространение один напиток. Думаю о том, как сделать стаканчики такими, чтобы их удобно было брать с собой, не боясь, что откроется крышка. — Ага, — Казуха думает, что если не ответить вообще ничего, то это может показаться невежливым, и он бездумно соглашается. Ему на макушку падают розовые лепестки: легкий ветер кружит их в вихре, и Казуха знает — это не к добру. Ураган — какой бы он ни был — приводит к разрушению. Усиления ветра — к неминуемой грозе. Его взгляд скользит по ступенькам, останавливается на небольшом кустарнике. Листва шелестит не так, как нужно; Аято, поглощенный своими думами, не замечает того, что видит Казуха. А видит он торчащие среди листвы ярко-розовые ушки. Яэ Мико. Что здесь делает кицунэ Эи? Аято тем временем вздыхает. Почти разочарованно. Вероятно, не особо доволен тем, что Казуха не оценил его порыв начать беседу издалека. — Так что там наследный принц Куникудзуши говорил о твоем признании в любви? Сердце Казухи ухает куда-то вниз. Ушки лисы, торчащие из кустов, мгновенно прячутся в пушистой листве. Казуха думает о том, что он попал. Он исподлобья смотрит на Аято — у Камисато улыбка такая самодовольная, но при этом легкая, как будто то, что он сказал — само собой разумеющееся. Казуха снова представляет, как ему зачитывают обвинение, и как его же голова катится по деревянным ступенькам эшафота. Ему конец. Но кто мог рассказать? Неужели Кун? Кун единственный, кто знает об этом, но он не тот человек, кто мог бы выдать чужую тайну. Или же?.. — Не делай такое лицо, — во взгляде Камисато мелькает жалость. Казухе становится тошно. — Неужели никогда не слышал о группировке Сиюмацу-бан? Казуха молчит. Все, что он скажет, может быть выдвинуто против него. — Это подпольная организация ниндзя, которыми руководит комиссия Ясиро, — Аято отвечает на свой же вопрос, пряча руки в широких рукавах одежд. — Они быстры, незаметны и неуловимы. Самые настоящие невидимки в маленьком армейском мире сёгуна. А это значит, Казуха, что у меня, как у даймё Ясиро, есть глаза и уши во всей Инадзуме. Казуха думает: это конец. Он никак не может вдохнуть и закрывает глаза, чтобы унять бешеное сердцебиение. Кислорода не хватает: мир будто переворачивается с ног на голову, и кто же знал, что небрежно брошенная Куном фраза может обернуться такими последствиями. Они, наверное, и с Куном больше никогда не поговорят. Казуха вдруг начинает осознавать: помимо Аято, есть еще как минимум один человек, который донес ему эту информацию — тот самый ниндзя. Все очень плохо, но Казухе нужно хоть как-то отстоять свою позицию, и он открывает глаза и уже собирается сказать хоть что-то, как вдруг кусты вновь начинают шуршать. Лисичка ловко перебегает через ограждение и усаживается чуть поодаль. Машет хвостом — будто зазывая к себе. Казухе кажется, будто он молчит целую вечность. Аято уже собирается повернуться к нему, и Каэдэхара выпаливает первое, что приходит ему в голову: — Это не так. Казуха, вообще-то, не тот человек, который будет отрицать свои чувства. Печаль есть печаль, и радость — тоже эмоция: живое существо имеет право на злость и имеет право на ошибки. К последним нужно относится философски, и ритуал создания себя как личности — сложен и тернист. Люди не понимают, что именно эмоции делают из них людей, а некоторые и вовсе бояться чувствовать. Кун, вот, боится любых положительных эмоций, поэтому строит свою личность на сарказме. Для пущего эффекта он применяет свой секретный ход — закатывание глаз. — Надо же, а я думал, ты не тот человек, который будет отрицать очевидное. — Вы просто меня не знаете. Казуха наблюдает за Мико, и та явно начинает терять терпение. Смотрит на него, так вкрадчиво, так внимательно, будто ждет чего-то, а потом… разворачивается, чтобы юркнуть куда-то за холм; исчезнуть среди пестрого леса и серебристых светлячков. У Казухи дурное предчувствие: он знает, что ему нужно пойти за Мико, что он _должен_ пойти за Мико, но Аято удивительно профессионально умеет тянуть время. — Господин Камисато, я прошу прощения, — Казуха прикладывает титанические усилия, чтобы просто шевелить языком, и он сгибается в почтительном поклоне — перед ним даймё, как-никак, — но ваше предположение о моих чувствах к наследнице сёгуна основано на слухах и не имеет никакого вещественного доказательства. Если вы так уверены в своей правоте, мы можем обсудить это в другом месте и при другой обстановке, и я с радостью опровергну все ваши предположения. А сейчас мне нужно идти. — Разве я?.. — Аято на секунду запинается, когда Казуха круто разворачивается на пятках. — Подожди, куда ты пошел? — Аято делает шаг, но Каэдэхара уже перепрыгивает через ограждение. Он спускается вниз, по крутому склону, и оглядывается в поисках знакомого розового пятна. Он его находит: лисий хвост мелькает совсем рядом с дорожкой, ведущей к главному храму Наруками. Там проходит церемония наследования. *** — Ну и куда ты меня ведешь? — Казуха переступает через корни деревьев, и разговаривает больше сам с собой — лиса все равно не сможет ему ответит. — Разве ты не должна быть с Эи? Я думал, она возьмет тебя с собой на церемонию. Казуха не впервые видит Яэ Мико. Кицунэ Эи появлялась перед глазами несколько раз, беспечно развалившись на солнышке, и в основном всегда она даже не обращала никакого внимания на наличие Каэдэхары. Даже к Куну она будто бы относилась максимально негативно — предостерегающе шипела и царапалась. Яэ признавала только Эи, и только Эи имела полное право брать лисицу на руки, когда она того захочет. Мико в принципе была мельче остальных лисиц, и тем более выделялась среди них окрасом. Казуха понимает, что она наверняка не обычная кицунэ, — ну, это было бы логично, — но все равно как-то очень удивительно. Удивительно и то, что она сама выбежала из резиденции и прямо сейчас ведет его к подножью храма. Мико ведь никогда не была в Наруками, да? Как она запомнила дорогу? — Честно говоря, Мико, у меня и без тебя проблем хватает, — вздыхает Казуха. Ему просто позарез надо кому-то выговориться о произошедшем с Камисато, чтобы отпустить ситуацию и начат думать головой. Обычно он медитировал, чтобы успокоиться, но сейчас такой возможности нет. — Не представляю, что сделает Аято. Вдруг и у Эи из-за меня будут проблемы? Может мне и вовсе покинуть Инадзуму? Лисица вдруг останавливается — и только тогда Казуха понимает, что они идут к храму не через главные ворота и длинную лестницу, а какими-то окольными путями. Мико снова сверяет его внимательным взглядом, делает несколько шагов к нему… … и превращается жрицу храма Наруками. Казуха еле сдерживается, чтобы не разинуть рот и, очевидно, потрясений ему на сегодня достаточно. Мико хмурится, из-за этого немного щурятся ее глаза: — У Эи сейчас гораздо больше проблем, чем ты можешь себе представить. Казуха хлопает глазами — Мико оказывается одного возраста с Эи и Аято. Она скрещивает руки на груди, снова буравя его взглядом, и только потом разворачивается, чтобы продолжить путь. При каждом шаге легко покачиваются ее ушки с золотыми серьгами. — Понимаю твое удивление. Я фамильяр будущего Архонта, так что, знаешь ли, у меня тоже есть некоторые способности и пара тузов в рукаве. Казуха молчит. Он следует за ней, неуверенно отодвигая колючие ветки, пока Яэ продолжает говорить: — Я бы не побеспокоила тебя, не будь в этом особой нужды. И, поверь, сейчас твой секрет — не то, о чем нужно думать: не понимаю, чего от тебя добивался этот напыщенный индюк, но подозреваю, что послали его к тебе не спроста. — Что-то случилось? — смутная тревога начинает закрадываться в его сердце, скребется под ребрами, умоляя выпустить. И пока что это — только цветочки. Яэ оборачивается слишком резко. Не нужно быть эмпатом, чтобы догадаться — она нервничает. — Все вопросы, связанные с восхождением Эи на пост Архонта, решала я, — начинает рассказывать она. — От меня не утаивалась даже самая незначительная часть будущего божества. Я всегда находилась рядом с Эи, и при этом всегда проводила обряды очищения здесь. Но сегодня сёгунат отдал приказ о том, чтобы меня отстранили от проведения ритуала на церемонии! Меня! В моем же храме! Неслыханная дерзость. На языке, словно тающий кубик льда, вертится вопрос: так Яэ, оказывается, хранительница храма? И Мико — самая настоящая должность, а не просто дополнение к кличке? Но Казуха молчит. Понимает: сейчас дело совершенно не в этом. — Я бы не побеспокоила тебя, но, — они минуют возвышающиеся тории, и жестом Яэ просит быть тише — она тоже до шепота понижает голос, — я не знала, к кому обратиться. Куникудзуши слишком горделив, да и взаимоотношения у нас не очень, он бы просто мне не поверил. Я подумала, что будет разумнее рассказать об этом тебе. Казуха хмурится. Ему это не нравится. Ему ничего, ничего не нравится. Мико говорит о том, что не знала, к кому обратиться, но в подчинении у сёгуната, в частности, у Эи - несколько десятков людей; если происходит что-то действительно из рамок вон выходящее, всегда можно обратиться к старшим, но Яэ почему-то выбирает именно его. Его, человека, который не так уж и часто присутствовал в жизни Эи, человека, который даже не считается приближенным сёгуната. Значит ли это, что Яэ в принципе не доверяет правительству Инадзумы? Казуха задумывается. Если она большую часть времени проводила в облике лисы, она могла услышать, что угодно, и знать много; больше, гораздо больше него или того, что знает Кун. И, вероятно, Мико не знает, что ей делать. В другой ситуации она бы сделала все сама. Без чужой поддержки. Казуха оглядывается. Обстановка в храме поменялась: теперь он не такой светлый, как раньше, и напротив Священной Сакуры возвышается алтарь, очерченный кругом. Внутри круга — символы; постепенно, одна за другой, гаснут свечи, когда усиливается ветер, и Казуха понимает — он был прав. Небо укрывается тучами. Над их головами — черная воронка; как будто бы предвестник апокалипсиса. — Но что же я могу, по-твоему, сделать? Кто Казуха вообще такой, чтобы что-то делать для Эи? Яэ хочет что-то сказать, но ушки ее заметно приподнимаются, остро среагировав на звук, и она хватает Казуху за локоть и тянет прямо за сакуру. Они прячутся за священным деревом, и Каэдэхара чувствует себя немного неловко: ну, Яэ же тоже здесь, верно? Значит, это не считается осквернением священного дерева. — Идут, — шепчет Мико одними губами, и Казуха замечает, что теперь ее ушки начинают дрожать. Процессия даймё вплывает в храм, распахнув двери, но нет приветственного клича и помпезного празднества. Даймё — крупнейшие феодалы Инадзумы, те, кому позволено стать свидетелями восхождения нового Архонта на престол — стекаются к кругу, и Казуха не видит их лиц, потому что все они скрыты в глубоких капюшонах одежд. Даймё стекаются, словно бесформенная жидкость, образуют полукруг вокруг алтаря и расступаются будто по команде, синхронно, как единый коллективный разум — и Казуха видит ее. Ее, с расправленными плечами, в пурпурном — королевском — одеянии; ее поступь плавная и тихая; рукава — крылья проносящихся кристальных бабочек; громовые завесы, молнии вместо решимости; движения элегантны. На ее длинной шее — аметистовое колье; блики отражаются в глубоких глазах, и каждый шаг отдается ударами сердца у Казухи в груди, и сердце отчего-то боли, болит — вырвать бы его с корнем, чтобы не мучится, но Казуха даже не может отвести от нее взгляда. Подол ее одежд скользит по земле, с каждым ее вдохом по Инадзуме растекается благодать; Эи не знает, но для Казухи она уже стала богом, вершиной всего человеческого, и она — квинтэссенция неземного, но при этом приземленнее всех остальных; она реальная, но к ней возможно прикоснуться. Иллюзия, заключенная в действительность, красота и бедствие в истинном проявлении. Эи поднимает взгляд — она смотрит на сакуру и складывает руки в молитве, прежде чем ступить к алтарю. Вместе с ней молятся феодалы, сложив ладони в абсолютно идентичном жесте. Она поворачивается спиной к дереву, и Казухе кажется, будто бледно-розовые листья образуют ореол вокруг ее головы. Но над их головами гремит только буря. Раскат такой громкий, что закладывает уши, но Эи даже не дрожит. Эи складывает руки на груди и закрывает глаза. Она глубоко вдыхает, будто готовясь к чему-то очень важному. — Пора. Мико закрывает рот ладонями, чтобы не закричать. Она поняла все гораздо раньше Казухи. Казуха вспоминает свой вопрос: к чему готовят Эи? Что происходит во время ритуала? За знания, милый, приходится платить высокую цену. Теперь ты знаешь. В молитве склоняются даймё, падают на колени, под ропот смертных мудрейший жнец воспевает величие Электро Архонта, пока из ножен Эи вытаскивает Мусо Иссин; лезвие переливается пурпурными бликами, когда Эи проводит им по своей руке. Алые капли разбиваются бисером на алтаре, красным вычерчиваются древние иероглифы, и священные символы сплетаются друг с другом, тянутся дальше, и вспыхивают знаки внутри круга благим знамением — и падают небеса над их головами, взрываясь тысячами вспышек молний. Земля будто бы начинает дрожать: Казуха почти физически ощущает, как электричеством бьет, как разрядами проходится по телу, как раз, раз- -рывает на части Эи, сжигает плоть, подпаливает длинные волосы, выжигает глаза, сжигает кожу, сжигает сухожилия, прожигает насквозь, как тряпичную куклу, и каждая молния, ударившая по периметру, каждый громогласный рев рухнувших небес не заглушает монотонной молитвы даймё, но заглушает его, Казухи, внутренний голос. И голос кричит ему: не лезь. Не лезь, Казуха, иначе не оправишься больше никогда. Но Казуха — пятнадцатилетний мальчишка, наблюдающий, как в судороге дрожит тело Эи, Казуха — пятнадцатилетний мальчишка, боготворивший Эи, видящий в ней свет для Инадзумы, видящий в ней нечто большее, чем хорошего правителя. Такой подросток, как он, не сразу смог понять, что церемония наследования на самом деле самое настоящее

жертвоприношение.

Культ личности, выстраиваемый вокруг Электро Архонта. Сёгунат — всего лишь пешки созданные для воплощения нового бога. Кун был прав, когда говорил, что прямые наследники на престол отличаются даже от наследных принцев — все они были выращены на убой, зная, что тела их — всего лишь оболочка для божества. Оболочка, как новая кожа, которую можно менять в зависимости от ее качества и срока годности. У наследников нет личности и нет права голоса, потому что они — всего лишь инструменты. Им не принадлежит само понятие жизни. Казуха — пятнадцатилетний мальчишка — срывается с места, не замечая, как встрепенулась Яэ, пытаясь его поймать, Казуха, пятнадцатилетний мальчишка, не обращая внимания на дождь, сцепив зубы, чтобы выдержать электрические разряды, врывается в круг и тянется к ней, но не как к спасению, а как к еще не спасенному. Круг разрывается, становится неровным и гаснет часть нарисованных символов, когда он падает на колени и обнимает ее, прижимая к себе, и — слава Богу! — Казуха до сих пор чувствует ее пульс. — Эи? — Казуха заглядывает в её лицо, пытается разглядеть в аметистовых глазах хоть что-то похожее на желание спастись. — Эи, не делай этого, прошу, давай уйдем отсюда, давай вернемся к Куну, я сделаю все, что хочешь, только, пожалуйста, давай уйдем отсюда… На периферии сознания вспыхивает воспоминания: возможно, Аято хотел рассказать об _этом_, но Казухе уже все равно. Тревога теперь не скребется, тревога сдавливает горло, тянется через сердце и царапает нёбо, жжет глаза и разрывает натянутые нервы, и Казуха цепляется за Эи так, будто хочет спастись сам. — Давай поедим твоих любимых данго, и посмотрим на закат, как раньше, хорошо? Я нарву тебе цветов, любых, которых ты захочешь, мы сядем на крышу и будем смотреть, как взрываются фейерверки, и мы загадаем желание под падающую звезду, мы… — Казуха. Она впервые назвала его по имени. Казуха замирает, когда Эи ласково поправляет ему растрепавшуюся челку. Останавливает взгляд на рыжеватой прядке, и улыбается — чему-то своему, что она не озвучивает, хотя вся недосказанность должна была остаться далеко позади. Казуха сглатывает тягучий ком, потому что понимает — Эи сильнее него. Эи наклоняется к нему, и целует в лоб — символично; от этого поцелуя Казухе кажется, что его перемололи через мясорубку, еще дышащего, но сердце так и осталось биться в изувеченном теле, и это так больно, ужасно больно, но чувствует ли сейчас тоже самое Эи? — Так нужно, Казуха. Что нужно, Эи? Нужна жертва? Нужно следовать правилам? Нужно убить человека? Ответь мне, Эи, что такого может Электро Архонт, чего не можешь ты? Когда Эи обнимает его на прощанье, снова притягивая к себе, Казухе кажется, что ему ломают кости. Из-за слипшихся от дождя ресниц он не видит, что происходит вокруг, но точно знает, что даймё почему-то опасаются заходить в разорванный круг. Казуха цепляется за полы одежд Эи, сжимает в пальцах тонкую ткань, и знает, знает, но не может поверить, что это конец. Не будет того, что хочет он, и это последнее объятье, которое дарит ему Эи, это последний раз, когда зовет его по имени, это последний раз, когда он видит ее хотя бы вот так, и было много-много-много таких «последних раз», которые Казуха упорно не замечал и не хотел видеть. — Не злись на меня. Как я могу, Эи? Как я могу на тебя злиться? Ты была всего лишь инструментом для сёгуната, и будешь всего лишь сосудом для существа, не знающего человеческих чувств. Сколько боли тебе пришлось испытать? Сколько раз ты хотела умереть? Сколько раз ты мучалась от боли, пока твое тело подготавливали для того, чтобы оно выдержало столь великую силу? Казуха сжимает в пальцах мягкую ткань и упирается лбом ей в плечо, чтобы спрятать взгляд. Что теперь будет, Эи? Ты ненавидишь меня, Эи? Ты винишь меня, Эи? Почему ты не винишь меня? Хватит, Эи. Хватит. И она не дает ему опомниться. Райден Эи с силой толкает его, так, что Казуха падает прямо за круг, и там его оттаскивает человек в глубоком капюшоне — все даймё обезличены, но взгляд Камисато Аято он узнает из тысячи. Молния рассекает небо, ударяя в центр ритуального круга, волной накрывает весь храм так, что падают ритуальные гадальные таблички и содрогаются высокие тории. Казуха, ослепленный, отлетает прямиком в руки другим даймё, пока рассеивается черный, пахнущий гарью дым. Так сошел на землю Электро Архонт. *** Они сидят у побережья, и Казуха наблюдает, как занимается рассвет. Рыжее солнце раскрашивает небо в красный — такой же цвет, как полоски крови на алтаре, и Казуха давит в себе порыв тошноты. У Куна абсолютно пустое выражение лица. Он совсем недавно все узнал. На щеке у него алеет след от удара, а на ладонях — красные полосы от кнута. Его тоже наказали, когда он узнал, что случилось. «За неповиновение и непослушание великому Архонту». Улыбка Казухи ползет куда-то вправо. Он не чувствует спину и плеч. — Так это все было подстроено, — шепчет Кун. — «Особое отношение к наследнику», ха. Прерогатива для избранных. Тягостное молчание. Тишина давит и душит, и шум успокоившегося после грозы моря не поможет залечить некоторые раны. Кун с силой ударяет по бревну, на котором они сидят. Еще. Еще. И еще. Брызги крови задевают одежду Казухи, кровь такая же, как и у Эи, и он снова сглатывает приступ тошноты. Казуха закрывает глаза и повторяет под гулкий звук ударов: Эи больше нет. Эи умерла. Отдала свое тело Архонту и канула в лету. Тварь. Он, а не она. Казуха открывает глаза, когда становится подозрительно тихо, тихо настолько, что не слышно даже моря. Кун все еще сидит рядом, сцепив руки в замок. На песок, не переставая, капает его кровь. — Я отомщу. Я им всем отомщу. Казуха слышит его голос будто через подушку: он с трудом различает слова и морщится, когда он пытается двинуться. Все тело охватывает острой болью. — И как же ты это сделаешь? — Казуха и сам не узнает своего голоса, он безучастный и хриплый, какой-то неживой (да и сам Казуха, в принципе, не сильно-то и жив). Он опускает взгляд, стараясь не смотреть в глаза Куну. — Да неважно, как, — Кун говорит резко и отрывисто, вскакивая с места. — Они убили человека. Убили мою сестру! Кому нужно это жертвоприношение, кому нужен этот Архонт, если из-за него умирают люди? В какой такой момент убийство стало чем-то священным, в какой момент его начали культивировать, как что-то обыденное? Казуха, — он вдруг хватает его за плечи, и Каэдэхара морщится — так ему невыносимо больно. — Ты же был там, да? Видел, как все происходило? Казуха молчит. — А видел ли ты… во что превратилась Эи? Казуха догадывается: Кун уже ее увидел. И вполне ощутил на себе гнев Божий. Кун отпускает его плечи. Отходит на два шага назад. Казухе кажется, что его трясет, но при внимательном рассмотрении можно понять — не кажется. Только это смех. Куникудзуши трясет от смеха. — Ко бы мог подумать, что все законы не распространяются на всемогущих Архонтов! — восклицает он почти весело, почти сумасшедше, но в его словах, в его голосе, в его взгляде Каэдэхара видит лишь боль. — Кто бы мог подумать, что небу Тайвата абсолютно все равно на обычных людей! Послушай, нет-нет! Казуха, а есть ли небо Тайвата вообще? Если все то, с чем мы жили — ложь, если правила и законы нарушают даже их создатели, есть ли смысл в дальнейшем существовании этого мира? Смерть Эи — только начало; что будет, когда умрут тысячи? Массовое жертвоприношение? В угоду Архонтов, как же! Кун закрывает лицо рукой. — «Не убий, не укради, не сотвори себе кумира, не навлеки на себя гнев божий и почитай Архонта»! Как же нужно было извратить понятие морали, чтобы в корне перевернуть истину! Как же нужно было постараться, чтобы сотворить себе ложную веру, как же нужно было культивировать индивидуальность — и все для того, чтобы оно просто кануло в лету! Кто вспомнит об Эи теперь? Кто будет помнить ее, как человека, а не как личину Архонта? Нет, подожди, послушай! Где вероятность того, что это не повторится? Получается, это жертвоприношение происходит на протяжении тысячелетий? Для того, чтобы даровать жизнь Архонтам, обязательно ее нужно у кого-то отобрать. Как же низко! Кун отворачивается. На фоне безграничного океана он кажется ничтожно маленьким. — Я отомщу, — тихо, совсем-совсем неслышно повторяет он, как молитву, произнесенную даймё во время ритуала. — Я им отомщу. Обязательно отомщу. Сёгунату, людям, поклоняющимся ложному богу и… всем архонтам. Я им обязательно отомщу. Казуха закрывает глаза. . . . . Он открывает их, когда они почти доходят до имения Камисато. Люмин смотрит на небо и замечает первые признаки надвигающейся грозы. — Видишь, я заметила раньше тебя. Картинки прошлого мелькают у Казухи перед глазами, и во рту — кислый привкус сожаления. Но он улыбается сдержанно, снова запрятав то, что вынашивает уже долгие годы. — Да, ты делаешь успехи. Когда над Инадзумой гремит гроза, говорят, что это заходится в рыданиях Великий Сёгун. Но Казуха знает: _их_ Великий Сёгун давно мёртв.