aeternum-

Скажи три слова: «Я люблю тебя». Скажи пять слов: «Я никогда тебя не забуду». Скажи двенадцать слов: «Я ненавижу всех богов этого мира, и тебя готов не вспоминать вечность». Скажи снова. Снова. И снова. «Я так скучаю по тебе». В свои восемнадцать Казуха распускает слуг. Сразу же, как только проходит погребальная процессия, сразу же, как только гроб с телом его отца опускается в сырую землю. Казуха со вниманием ученого смотрел на то, как в могилу его отца зарывали семечко клена. Давняя традиция клана Каэдэхара. На их земле, на их оставшейся земле, которую Казуха самолично протопчет ногами, все представители его клана покоятся под ярко-красными деревьями. Его мать любила клены, но редко проходила по горящей огнем аллее. Казуха, впрочем, понимал и раньше, почему. Сейчас понимает как-то по-другому. В могиле — иссохшее от болезни и слабоумия тело, а еще — семечко клена. Новая жизнь взамен другой. В том месте, где будут разлагаться останки, в том месте, где устроят свой собственный пир трупные черви, зародится новая жизнь, и будет она цвести, цвести, цвести, клен будет расти, будет тянутся к небу, на нем будут распускаться почки, осенью его листья будут гореть, как и все остальные, и подхватит их ветер, и унесет он их с собой — может быть, в далекий Мондштадт, свободный, как и сам Казуха теперь. Казуха распускает слуг и продает имение вместе с землей, эти деньги он делит между теми самыми служанками, руки которых — изранены, обескровлены, руки которых шершавы от постоянной работы, а лица — осунувшиеся. Казуха отдает им эти деньги и понимает, что этого, вообще-то, мало за несколько лет непрерывной работы практически за еду. Казуха хотел бы дать больше, но — вот иронично — у него теперь совсем ничего нет. Новый владелец земли, наверное, растопчет все мамины цветы, срубит все клены, перероет всю землю, чтобы возвести новое. Возможно, его поместье станет новой штаб-квартирой клана Кудзё, а возможно — новым публичным домом. А возможно, и не будет тут ничего. Земля будет простаивать, пока не случится катастрофа, которая уничтожит все на свете. Включая Инадзуму. Новое падение Каэнри`ах, но на этот раз — падение всего Тайвата. Его матери становится совсем дурно, и он приводит ее в великий храм Наруками. Казуха думает, что это единственное место, где о ней могли бы позаботится, а гудзи — единственная, кто может обещать ему полную безопасность этого человека. Леди Каэдэхара выглядит плохо — у нее совсем-совсем потухший взгляд. Она не ест, не пьет и, кажется, не узнает своего сына. Казуха усаживает ее на татами, пока Яэ Мико напротив разливает им чай. Удивительное дело — гудзи храма самолично принимает гостей, местные жрицы изредка поглядывают в комнату, ради любопытства, на что получает строгий взгляд Мико. Он не угрожающий, но молодые девушки спешно ретируются — пока в наказание не заставили подметать лестницы от лепестков сакуры. — Леди Каэдэхара, прошу, — Мико пододвигает ей тяван, но леди Каэдэхара не реагирует. Она смотрит пусто и безжизненно, лишь изредка дрожат ее ресницы и вздымается грудь. Она очень, очень устала после долгого пути. — Кимико, — поправляет Казуха, когда подносит пиалу к губам матери, — Это ее девичья фамилия. В храме могут служить только незамужние девушки, и поэтому… — Кимико? Как интересно, — гудзи храма улыбается мягко, — мое полное имя читается как Яэ Камико. Значит, в наших именах есть одинаковые иероглифы. Вот уж интересное совпадение, не правда ли? Леди Каэдэхара не реагирует и на это. Ей все равно на то, что ее окружает, и все равно на людей. Леди Каэдэхара расчесывает свое запястье — на иссиня-зеленых, тонких венах появляются красные полосы от ногтей. Это нервное. Когда-то давно-давно Казуха видел, что она расчесала свою шею до крови. Вообще-то, Мико могла и не помогать. Ну, имела право, потому что то, о чем ее попросил Казуха, не вписывается в правила священного храма. Его мать не молодая и уже была замужем, его мать далека от священного и не вписывается в рамки; а еще навряд ли впишется в любое общество, даже если это священнослужительницы. Вот только выбора, с другой стороны, у них нет, и Мико — как бы иронично это ни звучало — единственная, кто могла ему помочь. Единственная, кому он доверял после того, _что_ произошло. Яэ Мико, в общем-то, поменялась. Теперь свою грусть она скрывает за холодной маской; теперь и улыбка ее на оскал похожа — будто Мико вот-вот съест кого-нибудь, проглотит живьем и не оставит ни кусочка от несчастного, ее ухмылка как оружие — поражение насквозь, пуля, прошедшая через сердце. Самураи, лишаясь своего хозяина, совершают харакири, лезвием разрезая живот, и точно так же Яэ Мико режет людей — приносит дань уважения погибшему сёгуну. _Их_ сёгуну. Наверное, поэтому она согласилась помочь. Согласилась оставить его мать в храме, несмотря на правила и запреты; она помогает леди Каэдэхаре (теперь уже Кимико) подняться с татами и приводит ее к вечноцветущей Сакуре. Вечноцветущая Сакура, священная Сакура, третий свидетель жертвоприношения, свидетель мира и порядка — она знает столько всего, но всегда, всегда молчит. Вероятно, она знала о жертвоприношении всю свою жизнь. Вероятно, она знала Электро Архонта еще до его сумасшествия. Яэ Мико подводит его мать к Священной Сакуре, и леди Кимико смотрит на то, как розовые лепестки медленно опускаются на землю. Яэ Мико ловит один из них и улыбается как-то загадочно. Отчасти — горько. — Леди Кимико, не бойтесь. Священная Сакура дарует вам благословение. Электро Архонт следит за вами и оберегает вас. Вы выбрали верный путь. Казуху перекашивает после слов об Электро Архонте. Мико продолжает улыбаться, когда кончик гохэй осторожно опускается Кимико на плечо. На второе. На лоб — Мико принимает ее в свой храм. — … Но нашего Электро Архонта зовут Райден Эи. Прошу, запомните это имя. Райден Эи. Райден Эи. Р А Й Д Е Н Э И … Господи, когда же это все закончится. Господи, когда же все это закончится! Невыносимо мириться с такой болью, и Казуха не знает, от чего так страдает и почему именно _он_ должен страдать. Казуха покидает город в свои восемнадцать сразу же, как только убеждается, что его слетевшая с катушек мать будет в безопасности, но не покидает Инадзуму в целом, потому что призрак прошлого в лице Райден Эи все еще здесь, находится рядом с ним — Казуха буквально чувствует на себе ее взгляд, когда скитается по лесу, по деревне Конда, такой знакомой и такой далекой, когда приплывает в Татарсуну, когда оказывается на Ватацуми, когда видит бушующие грозы Сэйрая. Казуха скучает по Эи. Скучает невообразимо сильно, и он даже раньше скучал, когда она находилась рядом. Да, вот такой вот он человек: раньше ему было просто мало Эи, а теперь он захлебывается своей первой влюбленностью и тонет в омуте собственных воспоминаний. Безрассудное путешествие — всего лишь предлог; Казуха покинул город не только, чтобы забыть, но и для того, чтобы извести самого себя. Самый лучший способ унять моральную боль — заменить ее физической. Это селфхарм. Не помогло. Вообще ни капли. Казуха видит образ Эи среди деревьев леса Тиндзю, Казуха видит образ Эи среди развалин Мумэи, среди костей великого змея Оробаси, Казуха видит образ Эи даже среди пестрых сакур у подножья горы Ёго, Казуха видит Эи везде, в е з д е, где только можно, и в своей голове — в том числе. В его голове он видит Райден Эи, склонившуюся над алтарем, ее длинные волосы каскадом падают с плеч, закрывая лицо, но Каэдэхаре не нужно смотреть на нее, чтобы знать, что под ее телом растекаются багряные лужи крови. Казуха видит Эи в своей голове, в своем сознании, в самом себе, Казуха видит, как очередная молния — раз за разом — сокрушает Великий Храм, Казуха видит, как наэлектризовывается земля, и как в агонии задыхается Райден Эи. Вдох. Выдох. «Пожалуйста, очнись». Дождь застает его на горе близ Каннадзуки, громовой раскат раздается где-то на периферии — Казуха не понимает, реальность это или вымысел. Он не ел шесть дней в надежде извести организм настолько, чтобы мозг забыл о существовании Райден Эи в принципе, но сознание уперто подсовывает обрывочные картинки воспоминаний. Однажды они встретились. После всего, что произошло. Точнее, не так: однажды Казуха увидел Электро Архонта. Ему было сколько? Шестнадцать? Семнадцать? Казуха не помнит. Время перестало существовать. Время и есть Райден Эи. Он увидел Баал, их Электро Архонта, такого величественного, неприступного, вот только тело этого Электро Архонта принадлежало Райден Эи, ныне мертвой Райден Эи, которая больше не скажет ему добрых слов, не улыбнется, когда он снова сплетет ей венки из цветков-сахарков, не пожурит его, когда Казуха снова будет мешать ей учиться и выводить аккуратные иероглифы на каких-то важных свитках. Баал, Электро Архонт, в теле Райден Эи не улыбался (улыбалась?), она смотрела на мир глазами Райден Эи, но не было в них ни живого блеска, ни любви к миру, ничего не было в этих глазах; красивая, величественная, будто бы сошедшая с картинки, она неподвижно стояла на веранде Тенсюкаку, пока воины отдавали честь и клялись ей в верности. Казуха не смотрел на процессию, он смотрел, как на ветру развевались черные волосы и длинные рукава кимоно, а Баал смотрела куда-то вдаль абсолютно пустым и отрешенным взглядом. Рядом с ней находилась генерал Кудзё. Сара Кудзё. Нынешняя правая рука Электро Архонта. Казуха тогда подумал: «Я должен был быть на твоем месте». Казуха тогда подумал: «Я бы справился с этим намного лучше». Казуха тогда подумал: «Почему ты, а не я?» Но, на самом деле, он прекрасно знал ответ. Любовь отличается от обожания, а еще Баал и Райден Эи — абсолютно разные личности, но Кудзё Саре это невдомек. Кудзё Сара слепо следует за своим обожаемым Архонтом и не знает даже, какой была Райден Эи, она не знает, что Райден Эи любила кровоцветы и все сладкое, Кудзё Сара не знает, что любимое блюдо Райден Эи — данго с молоком, Кудзё Сара не знает, что Райден нравятся дожди и грозы, Кудзё Сара не знает, что Райден Эи, на самом деле, очень сложно говорить с окружающими, она пересиливала себя на важных встречах и мероприятиях, а еще Кудзё Сара не знает, насколько прекрасны глаза Райден Эи, когда она смотрит на то, что любит всем сердцем. Любовь отличается от обожания. Кудзё Сара слепо следует за своим правителем, а Казуха _любил_ Райден Эи, Казуха был готов ради нее свернуть горы и высушить океан, Казуха ради нее был готов сорвать тысячу кровоцветов, взорвать звезды и потушить горящее солнце, и теперь Райден Эи никогда, НИКОГДА не узнает о том, что он чувствовал, когда просто смотрел на нее. Казуха опускается на колени. Он тяжело дышит. Перед глазами — мутная пленка, сердце колотится будто бы к глотке и подбирается ближе, готовое вырваться наружу. Сознание — с единственной мыслю о Райден Эи — тускнеет, и Казуха тяжело падает на землю. Щекой он ощущает мокрую землю, и все тело будто бы разом перестает существовать. Если это смерть, то так и быть. Он принимает ее и такой… …даже без Райден Эи. Райден Эи. РАЙДЕН ЭИ РАЙДЕН ЭИ РАЙДЕН ЭИ РАЙДЕН ЭИ РАЙДЕН ЭИ РАЙДЕН ЭИ РАЙДЕН ЭИ РАЙДЕН ЭИ РАЙДЕН ЭИ моя боль, мои слезы, мои невысказанные чувства, моя не озвученная любовь, невыплаканная ненависть, моя прошедшая война, теперь я знаю, что сильнее всего любишь, когда находишься в разлуке, теперь я знаю, что боль помноженная на разочарование является страданием, я так хочу опустеть, я хочу быть полностью пустым, чтобы не чувствовать такую боль, но я переполнен, переполнен настолько, что из меня льется вся моя недосказанность, вот только слушателя нет, понимаешь? Что мне мешало сказать тебе раньше, что мне мешало спросить тебя, ведь ничего не предвещало беды, ты, как всегда, улыбалась, ты улыбалась мне мягко, ты улыбалась _мне_? Ты улыбалась ради меня? Что ты чувствовала на самом деле, когда улыбалась? Насколько хорошо я знаю тебя, и знал ли я тебя вообще, какая ты настоящая, может быть, мы никогда не знали друг друга, может быть, ты никогда не позволяла себя узнать, может быть, я выдумал тебя вместе со своей болью, может быть, ты мой ночной кошмар, может быть, ты плод моего воображения, может быть, я сумасшедший, я придумал сказку и идеализировал свою жизнь, чтобы существовать было не так тошно, может быть, и Куникудзуши никогда не было, и с Аято мы никогда не говорили, может быть, вся Инадзума сговорилась против меня, потому что я умираю. Прямо сейчас я умираю. . . . — …жище! Эй, дружище, ну ты как? Кто-то толкает его в плечо. Казуха чувствует чужую ладонь. Сознание постепенно возвращается, проясняется; тело будто ватное, невесомое, и при этом даже пошевелить пальцами получается с трудом — сначала Казухе чудится, будто он и вовсе их не чувствует, а потом возвращается легкое покалывание. Голова болит, и солнце слепит глаза (но ведь только что был дождь?), и Казуха щурится: перед глазами плывет, и он не сразу различает, что перед ним лишь одно незнакомое лицо, а не три одинаковых. — Слава Архонтам, ты очнулся! — молодой человек улыбается белозубо, и вместе с его улыбкой взрывается палящее над Инадзумой солнце. — Ты три дня провалялся, знаешь? Конечно, Казуха не знает. Казуха уже, кажется, ничего не знает, и он пялится в деревянный потолок, пытаясь вспомнить хронологию событий. У незнакомого молодого человека шарф, светлые волосы и Электро Глаз Бога. Прямо как у Эи, черт возьми. — Что же с тобой приключилось, а? Как оказалось, его спасителя зовут Томо. *** Так началась его относительно новая жизнь с относительными попытками забыть прошлое. Забыть, но не принять, и это была главная ошибка Казухи — он, правда, тогда этого еще не совсем понимал, Каэдэхара стремился избавиться от внутренней боли, не зная о принятии ровным счетом ничего. Принятие будет совсем потом, когда он познает истину, а сейчас его личная правда перемалывает кости и разъедает сознание. Как жаль, что люди созданы для того, чтобы совершать ошибки. Так началась его относительная новая жизнь с человеком, который в корне отличался от его окружения. Томо нельзя было сравнивать ни с Куникудзуши, ни с Эи (упаси Архонты сравнивать его с Эи), он отличался и от Аяки, и от ее братца, о Яэ Мико вообще говорить не стоило. Отчасти для Казухи это стало отдушиной — теперь ничего не напоминало о его прошлом — но отчасти он даже не знал, как с ним себя вести. Первое время, пока восстанавливался, Казуха говорил мало и больше наблюдал за своим спасителем, а Томо в ответ таскал ему фрукты и котов. Как бы смешно это ни звучало, у его нового знакомого была просто феерическая мания — если он вдруг увидит поблизости кошку, то любое дело отходит на второй план, пока он не погладит и не посюсюкается с ней. Отчасти Казуха находит это даже милым и, сам того не осознавая, котов он начинает любить тоже. Томо, оказывается, тоже был самураем. Какое-то наследие, которое его семья несет из поколение в поколение — и в этом они были похожи. Когда Казуха более-менее пришел в себя, ему интересно было устроить дружескую дуэль — и даже сам это предложил. Томо, на удивление, обрадовался. На удивление, из него вышел достойный соперник — Казуха снова вспомнил их дуэли с Аякой, и от этого по его спине поползли мурашки. Есть еще одна вещь, из-за которой Казуха благодарен Томо по сей день. Он был очень эмпатичен, и при этом не спрашивал о причинах его немногочисленных триггеров. Томо не спрашивал, что с ним случилось и почему он нашел его у подножья Каннадзуки обезвоженным и обессиленным, не спрашивал, что его гложет и не спрашивал, может ли он чем-то помочь. Томо, в общем-то, просто находился рядом, и этого Казухе было вполне достаточно. Можно сказать, это то, что было нужно Казухе. — Любовь живет три года, знаешь? — сказал ему однажды Томо, но Казуха сам, кажется, потерял нить разговора. Он усмехнулся: Казуха сидел на ветке огромного дуба, Томо — на земле. Он играл с котом, которого недавно приютил. Кажется, он назвал его Искоркой. — Если бы оно действительно было так, то все в этом мире было бы намного проще, — Казуха смотрел на облака, иногда выискивал вершину горы Ёго. Она — символ острова Наруками. Личная клетка Каэдэхары Казухи. — Да, но если так подумать, то сколько времени прошло с того дня, после которого ты стал _таким_? Три года, Казуха, — константа, не только касающаяся любви. После трех лет страданий и скитаний становится легче. Притупляются твои чувства. Считай, что это можно сравнить с продолжительной болезнью — вот только лекарств у таковой нет. Это то, что надо просто перетерпеть, как бы тяжело ни было. — Сдается мне, знаешь ты толк в константах. — Несколько лет назад я тоже лишился самого дорогого человека в моей жизни. Прошло больше трех лет. И сейчас мне намного легче. Так что я знаю, о чем говорю. Томо не спрашивал у него, что случилось, не давал никаких советов. Он просто находился рядом. Находился рядом с изношенным Казухой, практически стертым до дыр стечением времени, и после этих слов он подумал, что, вероятно, его страдания будут длиться всего лишь три года, а не вечность. Три года. Но ведь третий год со дня жертвоприношения уже заканчивался. *** Сначала был указ Сакоку. Вернее, в нынешнее время под «Указом Сакоку» люди понимают не только закрытые границ Инадзумы, но и Охоту на Глаза Бога в целом, но это в корне неправильно. Казуха знает истину, эту же истину знают те, кто хоть что-то смыслит в политике, но население региона, как правило, не особо хочет заморачиваться над такими вещами, поэтому Указ Сакоку и Охота в их головах слились в одну большую беду. Они забыли, что трагедия наступала постепенно. Ступенчато, можно сказать. Шаг за шагом приближалась к реализации. Сначала закрыли границы, и это и было Указом. Людям запрещалось выезжать из страны и даже приезжать в страну, но те, кто особенно сильно хотел это сделать — например, торговцы — должны были проходить строгую проверку, в которую входили досмотр и собеседование. Впрочем, «собеседование» носило условный характер — в основном на людей просто давили, и они, не выдерживая, уезжали обратно. Понятное дело, что были недовольные, но вот беда — указ подписал их Великий Сёгун, и слишком сильно было их уважение к божеству для того, чтобы как-то противиться его воле. В конце концов, кто они такие против Небесного? Что люди из себя представляют для Небесного Порядка? Они не сошки даже, не песчинки, они — всего лишь маленькая часть большого мира, и куда уж им тягаться со всесильным божеством. Впрочем, некоторые все равно не боялись в открытую протестовать. Таким, например, был Томо, и Казуха честно, положа руку на сердце, не особо-то и понимал его взглядов. Нет, он тоже считал, что закрытие границ несет лишь убытки, но он не пытался залезть в голову к божеству. Ему хватает своей головы и своего ада в лице Райден Эи. Кстати, в чем-то Томо был действительно прав — на четвертый год стало легче. На пятый он начинал забывать лицо Эи. На шестой он перестал слышать ее голос. Так вот, указ Сакоку. Томо все плевался, смело критиковал политику государства, нелестно высказывался о трикомиссии и об Электро Архонте в целом. Затачивая меч, сетовал: Инадзуму накроет голод уже через год, запомни мои слова, а лишать людей права выезда — нарушение закона, и Баал противоречит сама себе. Зачем создавать свод правил, если ты все равно их нарушаешь? Время течет, вечность изменчива, ничто не застывает во времени, и стремление их Электро Архонта просто смешно, глупо, несуразно и все такое. На престоле кто сидит? Маленькая девочка, не разбирающаяся в политике? Казуха слушал вполуха. Ему было не интересно, потому что он знал — любое противостояние закончится ничем. Хорошо, что его хоть больше не ищет трикомиссия и даймё, чтобы удостовериться, молчит ли он в тряпочку о том, что произошло. Отвязался, так сказать. Казуха хочет забыться, и в его планах действительно были мысли о том, чтобы покинуть Инадзуму, но отчего-то он медлил. Казуха чувствовал: не имея особых дел, его, в общем-то, ничего не держало, и при этом он знал, что что-то сделать все-таки не успел. Только вот что? Когда закрыли границу, он вдруг подумал о Куникудзуши. О том, что не видел его вот уже четыре года, и потом он не появился на пятый, на шестой год. Периодически Казуха слушал разговоры зевак в тавернах, тех, кто делился информацией о том, что происходит там, заграницей. Неожиданно весь мир для горожан поделился на «Инадзуму» и «не-Инадзуму», но никто не знал о том, что произошло со вторым наследником сёгуната. Конечно, слухи ходили, всякие разные: и помер он в какой-то дуэли, и ведет отшельнический образ жизни, иной раз кто-то говорил, что он или спился или сошел с ума, но ничего из этого не было правдой. Просто слухи. Куникудзуши будто сквозь землю провалился, будто и не было его никогда, и говорили о нем только тогда, когда кто-то спрашивал, и то отвечали неохотно, стремясь перевести тему. Казуха вдруг вспомнил его слова: «Очнись, мальчик, я всего лишь картинка, работа которой — украшать стену, а не иметь собственный голос». Теперь вся Инадзума не имеет права на собственный голос. Куникудзуши, как оказалось, не очень-то и нужен был народу, и от этого на душе у Казухи стало очень, очень тяжело. Именно тогда он осознал свою ошибку: не надо было позволять ему отдаляться. Им надо было пережить все это вместе, а не по отдельности. Каждый из них остался один на один с собственной болью, и это их загубило. Куникудзуши ведь потерял сестру в тот день. Казуха страдал не один. Теперь ко всей его необъятной скорби и тоске прибавилась и вина. Угрызение совести — страшная штука; Казуха раздумывал, что бы он сказал Куну, если бы они вдруг когда-нибудь снова встретились. «Прости, что кинул тебя?» «Прости, что за своими страданиями не замечал твоих?» «Прости, я был так сильно увлечен твоей сестрой, что забыл о существовании своего лучшего друга?» Тошно от себя. Его только-только нормализовавшееся состояние начало ухудшаться — и в какой-то момент он вылил абсолютно все. На Томо. Он уже не вспомнит, что конкретно произошло, но из-за чего-то они начали спорить, Казуху снова триггернуло и в голову ему пришла гениальная идея вызвать его дуэль под дождем. Томо упирался, Томо отнекивался, Казухе позарез нужно было отвлечься на битву и, желательно, наставить себе синяков если не сделать харкири но он был настолько взбудоражен, что не мог нормально держать оружие. Когда Томо одним ударом выбил меч из его рук, ТОТ САМЫЙ МЕЧ, КОТОРЫЙ ЕМУ ПОДАРИЛА РАЙДЕН ЭИ, он сломался пополам — и Казуха, глядя на потускневшее лезвие, на царапины и сколы, появившиеся со временем, вдруг не выдержал. Казуху прорвало, и никогда в своей жизни он не говорил столько, сколько в этот день. Он вылил все: вину, страх, боль, самоуничижение, стремление к смерти, скорбь, свой долг, вылил свою любовь, вылил свою тоску, воспоминания, ненависть и даже жертвоприношение — все рассказал, все, что пережил и все, что чувствовал, и впервые ему стало так легко. Томо ничего не говорил. Он все также просто находился рядом. Он только положил свою ладонь ему на плечо, и взгляд его был тяжелый, печальный — они молчали вместе. Томо молчал по Казухе. Казуха — по Райден Эи. Райден Эи. Моя тоска, моя скорбь, моя любовь. Мое проклятье. *** А потом была Охота на Глаза Бога. Начало конца, можно сказать. Признаться честно, Казуха пропустил момент, когда сам обрел Глаз Бога. Это было после того, как он покинул город, или после того, как увидел жертвоприношение? На самом деле, это было не столь важно; Глаз Бога ему в общем-то не был нужен. Глаз Бога подразумевал собой наследие Селестии и Богов, а Казуха богов ненавидел. Обладатели Глаза Бога живут дольше, чем обычные люди — жить ему долго не хотелось. Не с такой болью. Даже если стало легче после того, как он выговорился, даже если образ Райден Эи окончательно потускнел в его памяти, даже если он воткнул в землю подаренный ею меч — как будто создал могилу ее имени — он все равно не хотел так долго о ней помнить. Его страдания закончатся только тогда, когда закончится его срок. Каэдэхара понял это давно. Так вот, Охота на Глаза Бога. Каэдэхаре в этом плане было легче, чем, например, тем же мирным горожанам: хотя бы потому, что он был проворнее, быстрее, и — ну чего уж греха таить — сильнее обычных самураев комиссии, можно сказать, что только в это смутное время ему действительно пригодился Глаз Бога. А еще сам Казуха редко появлялся в городе: Инадзуму контролируют солдаты трикомисси, на каждом углу — очередная облава, ему было намного безопаснее странствовать, и все происходящее — только лишний повод не возвращаться туда, откуда пришел. Может быть, Казуха немного скучал. Совсем немного. Сегодня вот, в этот злополучный день (он еще не знает, что он окрасится в багряный) они с Томо сидят на холме леса Тендзю. Мягко покачивается иссиня-бирюзовая трава; красное солнце клонится к закату. Томо зажимает соломинку между губ, и смотрит на свет; он щурится от того, как последние лучи слепят глаза. В нем что-то иначе, что-то есть, не свойственное _тому_ Томо, которого знает Казуха. Будто что-то в нем поменялось вместе с Охотой и новым распоряжением Электро Архонта. Казуха опускает взгляд; аметистовым поблескивает Глаз Бога Томо. — Какова ирония. Томо усмехается если бы безнадежно, качает головой. Даже ребенку известно, что Глаза Бога люди получают от Селестии, а не от самих Архонтов. В другой ситуации Томо бы его сам выкинул. Томо настолько разочаровался в своем Боге, что ему уже ничего не важно — он не отдает Глаз Бога из принципа. Не хочет, чтобы частичка его души украшала статую прежнего воплощения Электро Архонта. Казуха задумывается: получается, в будущем в Инадзуме появится статуя и Райден Эи? Возможно, только ее оболочка. О ее душе давно-давно забыли. — Казуха, скажи, в ближайшее время ты собираешься возвращаться в город? Такой неожиданный вопрос выбивает из колеи. Казуха немного тушуется; Томо никогда не спрашивал о его намерениях. После _того_ случая он деликатно не интересовался ничем из его прошлого. Говорил только о настоящем. — Я не собирался. Все это кажется в корне неправильным. Казухе чудится, будто сейчас он лжет — лжет своему, вроде как, лучшему другу и человеку, который ему просто помог, лжет без зазрения совести. Будто, на самом деле, он собирается возвращаться в Инадзуму. Например, завтра. — Хорошо. Томо больше не отвечает, усаживаясь под высокой сакурой. Белый кот удобно устраивается у него на коленках, и Томо мягко проводит ладонью по его шерсти. Взгляд у него отрешенный. *** Стоит знойное утро. Впервые в жизни Казуха чувствует себя беспомощным, беспомощным от осознания, что что-то произойдет. Об этом, собственно, ему практически кричит окружающая атмосфера: завывает ветер, скрипит, свистит ему в уши, шепчут склонившиеся ветви деревьев, содрогаются листья, и земля будто бы заходится вибрацией. Казуха особенно остро чувствует изменение погоды — приближается гроза. Все повторяется, все так же, как и… тогда. В тот злополучный день. Казуха, вообще-то, не собирался в город. Нет, правда. Он не собирался, он не хотел возвращаться, он хотел и дальше блокировать свои воспоминания ровно до того момента, пока не останется пустота. Некоторые вещи лучше не помнить, но почему-то мозг человека упорно напоминает о том, что ты пережил, даже если ты хотел бы НИКОГДА об этом не вспоминать. Это чувство душит Казуху, настолько, что он дышит тяжело, урывками, как от подступающей панической атаки — и тем не менее, это не она. Это что-то другое. Сравнимое с той же тревожностью, но не дошедшее до апогея. И он не выдерживает. Казуха поправляет широкополую шляпу, когда петляет по узким улочкам города; он взглядом цепляется за выражения лиц людей, подмечает их мимику, а еще — малейшие изменения самого города. Не поменялась структура, зато поменялась атмосфера: запуганные горожане не смотрели в глаза дольше трех секунд — почти сразу отводили взгляды и старались избегать самураев Тенрё — не находились с ними на расстоянии ближе десяти шагов, обходили их кривой, но длинной дугой, даже если для этого приходилось ходить по газону; они редко улыбались, и в принципе выглядели, как натянутые струны. Казуха никогда не видел, чтобы сёгуна боялись настолько сильно. Теперь город казался ему тюрьмой. Большой тюрьмой, где вместо решеток — высокие стволы сакуры; только с виду красиво, на самом деле — ужас охватывает. Статуи кицунэ теперь не были символом вечности и мудрости — их глаза будто бы следили за тобой, они будто бы смотрели только на тебя, наблюдали за тем, как ты ходишь, что делаешь и что говоришь. Теперь все казалось Казухе донельзя странным и неправильным — он запомнил город не таким, и он знал, что так быть не должно. Ёимия встретила его достаточно тепло — они познакомились относительно недавно, еще во времена закрытия границ, и теперь она тесно сотрудничала с бродячими самураями и теми, кто обладает Глазами Бога. Теперь дом Нагонахара предоставляет подделки самураям Тенрё. Хитро продумано, но Казуха не знает, как долго будет существовать такая хитрость. Кудзё Сара не просто так занимает место генерала и правой руки сёгуна. Когда-нибудь она обо всем догадается, но пока Ёимия крепко стискивает Казуху в объятьях и говорит, как она рада его видеть. — Ты из-за Томо вернулся, да? — бросает она судьбоносную, роковую фразу, которую Казуха сначала даже не понимает. — Я пыталась его отговорить! Он посетил меня перед тем, как пойти туда, сказал, чтобы я, если что, позаботилась о коте. Вот глупый, даже отец зачитал ему нотацию, когда все понял, но он ведь упертый, как баран!.. — Погоди, что? — Казуха переспрашивает. Шестеренки в его голове начинают работать. Паззлы складываются. «В ближайшее время ты собираешься возвращаться в город?» — Он хочет вызвать Баал на дуэль! — восклицает Ёимия. — Вернее, сначала сразить Кудзё Сару, а потом уже драться с Баал! Драться! С Электро Архонтом! «В ближайшее время ты собираешься возвращаться в город?» — Он пошел к Тенсюкаку, он сказал, что Охота была последней каплей, и он не может и дальше скрываться, как и все остальные. Он сказал, что лучше он падет в честном бою, чем будет пресмыкаться перед теми, кто уничтожает его родину у него же на глазах. Я очень переживаю за него, но он ничего не говорил о тебе, я думала, ты знаешь… «тЫ сОбИрАеШьСя вОзВрАщАтьСя В ближайшее время в ближайшее время в ближайшее время в ближайшее время в ближайшее время в ближайшее время в ближайшее время В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ В БЛИЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ ШШШШШШШШШШШШШ ШГЖГЖГЖжжжжжшшшшш шшшшшшшшш шшшшшшшш Ты Собираешься Возвращаться ?» Казуха, вернись. Все слова слились в один звук, и не стало букв, не стало предложений, не стало всего мира. Не стало Инадзумы, не стало Каэдэхары Казухи, и вообще ничего не стало, потому что все окружающее рухнуло и разбилось стеклянным сосудом, и Казухе кажется, будто мелкие осколки прямо сейчас крошатся у него в теле, в венах, осколки царапают мышцы, сухожилия и дерму, гонимые вместе с кровью, они разрезают его сердце и вонзаются в мягкие легкие. На время Казуха перестает дышать. Какое-то время ему кажется, что он умер. Томо умрет. Почему-то эта истина укоренилась у него в голове — хотя даже сейчас, после слов Ёимии была надежда на то, что он еще дышит. Но он умрет. И в этом Казуха был уверен. Возможно, умрет так же, как и Эи. Возможно, Баал убьет его так же, как и когда-то убил (а) Эи. И именно в это мгновенье Казухе вдруг становится все понятно: он будто познал истину, до которой не могут додуматься остальные люди, и от этого понимания он чуть не расхохотался взволнованной Нагонахаре в лицо. Электро Архонт убил Эи. Вот же умора! Электро Архонт! Их Бог! Убил! Эи! И убьет еще. Еще, и еще, и еще. Потому что люди для богов не сошки даже, не песчинки, а просто разменные куски мяса. Постоянно пополняющаяся единица, которую можно использовать еще, и еще, и еще, и для них человеческая жизнь пуста и бессмысленна, зато они чувствуют власть над запуганным народом, когда неожиданно прихлопывают надоедливую мошку. Весь остальной рой зудит и шумит, но никто после этого и не посмеет жалить хозяина. Всем хочется жить. Баал использует человеческую жизнь как способ и дальше сохранить престол и власть. И жертвоприношение Эи — одно из тысячи. И так будет снова, снова и снова. Казуха не слышит, что ему кричит Ёимия, когда он резко разворачивается, но он слышит гром где-то вдалеке, он слышит шум ветра и чувствует, как бурный порыв, предвещая что-то нехорошее, страшное, срывает ему шляпу. Но это не важно. Казуха огибает улицы Инадзумы. Он бежит к Тенсюкаку. *** И грянул гром. Для того, чтобы смести самураев Тенрё потоком ветра, требуются считанные секунды. Долгие, долгие секунды, которые кажутся вечностью. И грянул гром. Казуха хватается за ручки ворот Тенсюкаку. Они удивительно холодные — внутренний голос кричит, задыхается, ревет о том, чтобы он не открывал. Не открывай. НЕ ОТКРЫВАЙ НЕ ОТКРЫВАЙ НЕ ОТКРЫВАЙ, ты не до конца оправился от прошлой боли, можно войти в ремиссию, но от психических травм не вылечишься никогда, образ Райден Эи преследует тебя до сих пор, потускневший от времени, эфемерный, стертый до дыр твоим воспаленным сознанием, так где вероятность, что ты не потеряешь себя от того, что увидишь? Где вероятность того, что ты останешься в здравом рассудке? Быть свидетелем жертвоприношения и Кары Небесной — это не благословление Господа, это отравляющее, запретное знание, так зачем тебе это, не открывай, не открывай, НЕ ОТКРЫВАЙ. Ты не готов к этой боли. Гремит гром, в предсмертной агонии воет ветер, темнеет над головой небосвод. Казуха не слушает свой внутренний голос — зря, зря, зря. Он с силой толкает массивные двери. Слышится скрип. Зря. Ты поплатишься за свое знание. Снова, снова и снова. Как только двери распахиваются, ему под ноги падает стальной меч. Амэнома Кагуэти скрипит по кафельным плитам Тенсюкаку, конца у лезвия нет — оно, вероятно, оказалось сломанным в ходе драки, или же его целенаправленно сломала Кудзё Сара, чтобы добить ментально. В самурайском мече, говорят, заключена душа его владельца. Отдаленно на периферии мелькает картинка того, как ломается клинок, который ему подарила когда-то Эи. Эи. Райден Эи. Она — точнее, ее тело, находящееся по контролем Электро Архонта — восседает на Хризантемовом Троне, чуть выше того, что происходит у нее перед глазами, но все равно кажется, что она где-то не здесь. Взгляд их Бога — отрешенный, пустой, он буквально никакой, и сугилитовые глаза смотрят прямо на тебя и при этом — мимо. Их Богу чуждо человеческое, ему чуждо то, что происходит у него перед носом, ему чужды человеческие страдания, невыплаканные слезы, мечты и желания; их Богу все равно на то, что Томо пачкает пол собственной кровью. У него из живота торчит острие чужого меча. Их Бог не смотрит на Казуху — он никуда не смотрит и вид сохраняет холодный и неприступный, а Казуха смотрит то на Бога, то на своего друга. Глаза Томо округляются — в них читается бесконтрольный страх; в глазах, которые раньше принадлежали Райден Эи — лишь отражение их зыбкой реальности. Казуха смотрит на нее. Не изменилось ее тело. Оно не подвержено времени — навечно застряло на отметке восемнадцать, но порядком износилось за прожитые несколько лет. Теперь Казуха понимает, что имелось в виду под тем, что наследники сёгуна проходят специальную подготовку перед Церемонией Наследования. На их Боге — красивое человеческое одеяние; пурпурное кимоно с черными вставками, оголенные плечи и длинные воздушные рукава. Красивая обертка, но Казуха видит что ее тело съедает чернота. Оно будто разлагается, медленно, мучительно, не способное выдерживать великую божественную мощь. Босые ступни съедает чернота — наверняка оставляет следы; на ключицах, будто язвы от долгой болезни, вспыхивают разъедающие черные точки. Зараза протекает по венам, разрушая организм — чернота тянется к шее, но пока не добирается до чужого лица. Казуха на мгновенье задумывается: и ради этого страдала Эи? — Что ты тут делаешь, — Томо не то шипит, не то хрипит, из его рта льется красное и какой-то булькающий, гортанный звук. — Уходи. Немедленно. Казуха не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, не может ни сказать что-то, ни выразить, и его не замечает всевышний Бог, зато почти сразу замечает Кудзё Сара. Ее лицо кривится, когда Каэдэхара на ватных ногах приближается к Томо, и только тогда она начинает двигаться в сторону Бога. Казуха опускается на колени перед Томо; Сара опускается на колени перед своим Богом и склоняет голову низко. Казуха почти не слышит ее: — Госпожа Баал. Ваше превосходительство. Рана Томо — сквозная; нельзя вынимать меч без медицинской помощи. Руки пачкаются в чужой крови. Становятся липкими. Кровь засыхает на пальцах, покрывается корочкой. — Нас прервали. — Уходи немедленно, — шипит Томо. — Тебя убьют, слышишь меня? Убьют так же, как и меня, уходи, пока она не пришла в себя и пока еще не поздно. «Спасибо, и без тебя знаю», — думает Казуха, но сказать не получается — выходит только качнуть головой. Казуха шокирован и будто бы контужен. Как и в прошлый раз. — Ваше Превосходительство Наруками Огосё. Титул сёгуна действует на нее, будто хлопок. Божество моргает — медленно, словно кукла — и также медленно переводит взгляд на Сару. Он вкрадчивый, внимательный и знающий, он приводит в ужас всех, потому что люди боятся, когда бездна начинает всматриваться в тебя — и Сара под этим взглядом робеет. Казуха сам видит, как меняется ее интонация. — Нас прервали. Баал, наконец, смотрит на него. Казухе кажется, будто ему перемалывают кости. Истина — открытый космос; он угодил в Черную Дыру, и там его вывернули наизнанку. — Хм. Это единственное, что отвечает Божество. Она не говорит Саре подняться, и та продолжает преклонять колени перед Всевышним, пока сама Баал поднимается — так же медленно, неторопливо. Неспеша. Она смакует момент, когда делает шаг — Казуха замечает, что после каждого ее шага остаются черные пенящиеся пятна. Она сходит с трона. Спускается по ступенькам. Томо трясет. У божества идеально ровная осанка; она смотрит свысока на людей, на своих людей, щурится, когда скользит взглядом по лицу Казухи, по багряной луже, по торчащему из живота Томо мечу. Ее ноги пачкаются в его крови, пурпурный подол кимоно — тоже. Бог не замечает чужих страданий, он кормится страхом, и он голоден до страха. Когда она оказывается совсем-совсем близко, Казуха окончательно удостоверяется в том, что от Эи осталась исключительно оболочка. И больше ничего. — Я помню тебя. И было Слово, и звалось оно Словом Божьим; Казуха чувствует, что ее голос одновременно везде и нигде; метафизически он раздается у него в голове и рикошетит о толстые стены Тенсюкаку, метаморфозами видоизменяется до Ничто, останавливается Нигде перед тем, как стать пресловуто-бесформенным Нечто. Удивительная теория эволюции — Слово превращается в то, что можно осязать, и если таково Слово Божье, то почему их Электро Архонт использует его не во благо? — Ты был на церемонии, — Баал по-птичьи (опасно, опасно!) склоняет голову на бок; черные распущенные волосы каскадом закрывают часть ее лица. — Как же тебя зовут?.. Совсем не помню имени. Погоди минутку. И она делает то, чего Казуха совершенно не ожидает. Баал складывает два пальца вместе — и пронзает ими свой собственный висок. Хлюпает, пенится, вытекает черная, загустевшая кровь, и Казуха вспоминает, что Эи давно мертва, остановилось ее сердце и нечему качать кровь. Тело — затвердевший, протухший кусок мяса, которым элементарно управляют, дергая за ниточки; Баал буквально ковыряется в ее голове, чтобы достать нужные воспоминания, и Казуха чувствует, что его сейчас стошнит. К горлу подкатывает, он сдерживает порыв, когда божество вытаскивает пальцы из головы — он видит своими глазами, что она смахивает с них остатки мозга. Наверное, он давно превратился в кашу. — А. Вспомнила. Богу не нужно дышать и не нужно, чтобы что-то качало ему кровь, потому что Бог бессмертен, Бог везде и Бог есть вся жизнь Инадзумы. Казуха рефлекторно бросает взгляд на Томо: от этой картины он сам весь побелел, Томо трясет не то от страха, не то предсмертной агонии, но в глазах его — чистая ненависть. — Ка-э-дэ-ха-ра Ка-зу-ха, — Бог нараспев тянет его имя, Казуху передергивает от его голоса — он ввинчивается в сознание, проникает вглубь потаенных мыслей и как время утекает сквозь пальцы. — Эи помнит, как ты часто веселил ее. Сможешь развеселить и меня? — Не произноси ее имени, — выдыхает Казуха и он сам даже не понимает, как начинают шевелиться его губы. — Никогда. Не произноси ее имени. Такое существо, как ты, не достойно носить ее имя. Электро Архонт улыбается псевдоматерински. Как будто Баал здесь — мудрый родитель, чадо которого устроило истерику на пустом месте. Возможно, такое отношение божества к людям правильно, ведь он опекает свои земли и свой народ — но у Баал деформировано любое светлое чувство. — Кудзё Сара, скажи мне, кто одержал победу в Дворцовой Дуэли? — Я, Ваше Превосходительство. — Что ж, — Баал смиренно закрывает глаза — как будто принимает чужую смерть. — Я чту законы и традиции, которые сама же и создала. Но вот беда: кто-то соизволил нарушить священный порядок и вторгся в навечно установленные законы. Что же мне сделать с нарушителем? — Баал картинно подносит палец к губам — плохая актерская игра. По ее щеке скатывается капля крови. — Хм, кажется, я придумала соответствующее наказание. Сара, принеси копье. Тенгу по команде — самая настоящая гончая псина — поднимается. Она даже не уходит из зала — одно из копий она снимает прямо со стены, подходит к ее Богу и вкладывает в ее ладонь оружие. Она почтительно отходит на пару шагов назад, все еще склонив голову, а Баал вдруг швыряет это копье Казухе под ноги. Пространство отвратительно рассекает громкий звук удара. — Что ж, Каэдэхара Казуха, раз ты нарушил правила Дворцовой Дуэли, теперь у тебя есть выбор. Слушай внимательно: либо ты самолично лишаешь своего друга головы — либо я казню вас обоих, — Баал улыбается снова. В ее взгляде взрываются мириады звезд. — Ну что же? Развеселишь меня? Казуха смотрит на копье. Баал знает, как пытать людей. Как дотягиваться до сердца, как накручивать на руки нити вен и сухожилий, знает, как раскрошить разум и растоптать кости. Божество голодно для хлеба и зрелищ, оно играет с чужими судьбами и пожирает своих же детей, и оно все голодно, голодно, голодно, и никогда не насытится, потому что страдания — услада для глаз многоликого и многолетнего божества. Самое главное в этой жизни — не потерять себя, но у богов цикл бесконечный, и саму себя Электро Архонт окрасила кровью. Казуха сглатывает ком в глотке. Томо уже при смерти. Он все еще в сознании, кровотечение пока прекратилась, но если вынуть лезвие из его живота — он больше не жилец; из схватки с Богом им не выбраться живыми, потому что люди всего лишь пешки для всевышних — и Казуха чувствует огромное разочарование в устройстве этого мира. Казуха разочаровывается настолько, что ему кажется, что уход из жизни — уход из этой ситуации в принципе, как и из Тайвата — правильный, но быстро отгоняет эту мысль. Это не так. Он пришел сюда не за тем, чтобы умирать. А зачем тогда? Чтобы спасти Томо? Кто он перед божеством? Или он пришел, чтобы своими глазами увидеть, во что превратилась Эи? Не повиноваться Архонту — уже предательство. Впрочем, Каэдэхара уже несколько раз предал Инадзуму. Всего города, всего мира больше не существует со смертью Райден Эи. — Я не стану этого делать. — Перечить мне решил? — и вот снова Баал наклоняет голову в бок. Кровь из ее виска уже не идет. Она засохла, но бардовые пятна бутонами кровоцветов расцветают на пурпурном шелке. — Ну что за безрассудство. Или же ты противишься, потому что видишь во мне другого человека? — Тебе не понять людских чувств. — Я — твой Сёгун, твоя боль, твоя смерть и твое благословение, а ты — мой подчиненный. Не думай, что ты особенный просто потому, что связался с Божьим Агнцем. Если я скажу, ты повинуешься мне. Если я скажу тебе убить — ты убьешь, если я скажу тебе бежать — ты сбежишь, и если я скажу тебе умереть — ты тоже умрешь. — А у вас просто зверские аппетиты, — Казуха кривит усмешку, самую мерзкую, какая у него может быть припасена, и в эту усмешку он вкладывают всю свою ненависть к этому божеству. — Я бы даже сказал, животные. Человеческая жизнь настолько вам чужда? Баал улыбается ему очаровательно. — Упрямься, сколько хочешь. Казуха, честно говоря, не понимает, к чему она это сказала. Потом понял. Понял, когда копье рассекло воздух в миллиметре от его лица. Движения Томо — резкие и хаотичные; так нападает змея, лишенная рассудка, обвивает хвостом тело и вонзается зубами в плоть, чтобы использовать главное оружие. Движения Томо не характерны для него же, они неуклюжие и больше отчаянные, а еще ему тяжело дается любое действие — когда он поднимается, Казуха успевает увернуться, а вот меч в его животе качается. Новая вспышка боли, в очередной раз задетые органы — Томо выворачивает кровью, в ней — куски чего-то, чего — Казуха знать бы не хотел. Он всеми силами пытается думать о том, что это не остатки его органов. — Томо, — голос Казухи вкрадчивый — он всеми силами пытается сохранять здравый рассудок, — что ты делаешь? Плечи Томо дрожат. Казуха только сейчас осознает, что тот смеется. Гортанно, тихо, но оттого — обреченно. Он не поднимает взгляда, прячет его за перепачканной кровью челкой. Казуха старается не думать, что только что его пытался прирезать лучший друг. — Да какая разница? — голос Томо будто бурлит, клокочет и кипит; Томо пытается встать, но поскальзывается в собственной крови. — Какая разница? — повторяет он из раза в раз и смех его становится громе, четче, надрывнее. — Какая разница, если мы все равно умрем? Думаешь, это существо способно на сострадание? Думаешь, это существо отпустит тебя, если сделаешь, как она сказала? Да черта с два! Это не Бог даже, это самый настоящий Дьявол, и нет в ней ничего святого и не будет ничего человеческого. Этот монстр убьет и нас, и людей, и Инадзуму, проглотит, как только ей надоест наблюдать со своего пьедестала, прожует и даже не подавится. Ей плевать на людей, как и плевать на мир в целом, как и Селестии плевать на все, раз спускает подобное с рук. Так зачем и дальше мучаться, Казуха? Зачем и дальше играть в героев и благочестие? Зачем и дальше пытаться быть хорошими, если конец всех ожидает один? — Вот ты и показал свое истинное лицо, — молвит Электро Архонт, и Слово ее выше закона. Томо поднимает взгляд — Казуха не узнает его: отчаянный, полный помешательства взгляд, в нем — мутная дымка; разум Томо на грани. Боль лепит из человека совершенно другое существо, Томо мыслит не рационально, а инстинктивно, и Казуха вспоминает свое недавнее сравнение с животным. Ему становится дурно — сердце стучит-стучит, сжимается, оно вот-вот готово выпрыгнуть из груди, когда Томо снова пытается подняться. Он держит в руке копье. — Мое истинное лицо — это ты, Баал, — ненавистно выплевывает он. — Ты — паразит и опухоль на Инадзумской земле, ты болезнь, засевшая в голове у горожан. Ты — наша создательница, и это только твоя вина, если люди становятся такими, как ты. — Томо, пожалуйста, послушай… — Давай умрем вместе, Казуха? — Томо восклицает это особенно громко, и Казухе кажется, что внутри него с этими словами что-то умирает окончательно. — Давай умрем вместе, а? Раз наш дорогой Архонт так желает крови и смерти — кто мы такие, чтобы не повиноваться? Я пытался добраться до истины и схватить справедливость, но поймал только сожаление и полный крах. Я пытался восстановить равновесие на чаше весов, но меня вывернули наизнанку. Представляешь, какова ирония, а? С нашим Архонтом невозможно бороться. Невозможно его переубедить, но я не хочу смотреть на то, как мой мир катится к черту. Мы настрадались, и настрадались давно — тебе ведь тоже невыносимо, я знаю это. Так давай же умрем! Давай уйдем из этого мира, чтобы больше никогда, никогда не появляться в нем! Я не хочу смотреть на то, как он умирает. Я не хочу смотреть на то, как умирают люди. Томо делает к нему тяжелый шаг. Казуха пытается отшатнуться, но лопатками упирается в стенку. — Я пытался быть честным, я пытался быть добрым, я пытался быть мудрым и помогать людям. Я простил убийц моей семьи, я простил смерть своей сестры, и я простил предательство любимого человека. Я все простил, но с меня достаточно. Я решил, что способен дотянуться до Бога, но провалился — и меня устроит поражение в этой дуэли. Меня устроит смерть. Я просто хочу умереть, понимаешь? Я устал и мне дико больно. Но и ты тоже умрешь. После сегодняшнего тебя не оставят в покое. Вдумайся в эти слова, поверь мне, ты больше никогда не будешь желанным гостем на своей родине, тебя никогда не примет здешнее общество, а образ твоей ненаглядной Райден Эи будет преследовать тебя снова, снова и снова. Томо уже непозволительно близко — ему стоит сделать один выпад, даже самый слабый, и копье проткнет насквозь Казуху. Или перережет ему глотку. Или еще что. Томо наставляет на него острый наконечник. Казуха хочет думать, что это просто дурной сон. Вся его жизнь — дурной сон, начиная со дня жертвоприношения. Сейчас Казуха проснется под цветущей сакурой: он не заметил, как вырубился на коленках у Эи от усталости. Эи улыбнется ему и погладит по взъерошенным волосам, и Казуха еще несколько долгих секунд будет наблюдать за бликами в ее аметистовых глазах и за тем, как дрожат опущенные ресницы; а потом он услышит громкий голос Куникудзуши, он внаглую втиснется между ними, распихав по разные стороны, и Эи неловко спрячет руки за спину, пока брат будет изливаться колкими шутками над ней. Казуха представляет эту картинку особенно четко, но ничего из этого не будет. Никогда. Перед ним — Томо, у него дрожат руки, полопались капилляры в глазах, у него изо рта льется кровь, его трясет, у него над верхней губой — испарина, и капелька пота течет по виску. Томо тяжело даже стоять, не то, что говорить, но он полон решимости, потому что сегодня, в этом тронном зале Великого Сёгуна он разочаровался не только в Боге, но и в мире, и самое главное — в себе. — Так давай же умрем, Казуха, — тихо молвит он, бесконечно устало и горько, прежде, чем замахнуться копьем. И его отрубленная рука падает Казухе в ноги. Это происходит максимально быстро, и Казуха ничего не понимает — зато он слышит оглушающий крик, видит, как кривится лицо Томо и как тот опускается на колени. Точнее, тяжело падает, хватаясь за открытую рану, и кровь снова заливает пол, фонтаном брызжет Казухе в лицо. На его щеках кровь Томо. Кровь его лучшего друга. Баал загораживает ему обзор. В руках у нее — Муссо Иссин, тот самый меч, которым раньше фехтовала Эи, но теперь он служит только для того, чтобы рубить конечности неугодным. У Казухи подкашиваются ноги, и он тоже падает, хотя не чувствует опоры — ему кажется, что он долго-долго летит вниз. Казуха прощается со всем миром, потому что сегодняшний день он хотел бы не помнить вообще. А я предупреждал. Не открывай. Но ты открыл. Пожинай плоды собственной глупости. Баал опускается перед Томо на колени. Их Бог тянет руку — касается чужой щеки почти нежно, почти по-матерински, почти по-наставнически. Она сидит спиной к Казухе, и тот не видит ее выражение лица, зато он видит, как горят глаза Томо — он смотрит на нее неотрывно, действительно как на божество, как на что-то всевышнее, но жуткое, и в этом взгляде нет почитания и любви — в этом взгляде боль и отчаяние. Баал гладит его лицо своей ладонью — мягко, успокаивающе. Вспышкой молнии сверкает ее меч. . . . Голова Томо катится в сторону. Кровь — снова фонтаном; она заливает силуэт Электро Архонта, их Бог подставляет лицо алым каплям и сидит неподвижно, наслаждаясь тем, как угасает жизнь. Казуха хочет закричать, но крик не подступает к горлу — из горла вырывается только бессвязный хрип. Он смотрит на голову Томо. Ему страшно, как же ему страшно, ему просто невероятно страшно, потому что следующим будет он. — Я не говорила, что у вас есть альтернатива. Баал и сама помешана на контроле, ей нравится власть, и она терпеть не может, когда что-то идет не так. Изувеченное тело грудой мяса падает рядом с ней, но их Бог неподвижен и он не внемлет чужим молитвам. Казуха дышит тяжело, его тошнит, но так и не выворачивает; Баал смотрит на свои ладони, перепачкавшиеся в чужой крови. Она улыбается. Она слизывает кровь, кровь ей кажется сладкой; Казуха задыхается от металлического запаха. Все это длится долго, ужасно, ужасно долго, Казухе чудится, будто он умрет не от рук божества, а от того, что его сердце не выдержало. Кудзё Сара молчаливым наблюдателем прячется в тени канделябров и знамений, готовая нанести удар, а Баал поглощена чем-то сакральным. Но Казуха приходит в себя резко — сразу же, как только замечает, как блестит позолоченное обрамление Глаза Бога Томо. И Баал это тоже видит — и она будто на мгновенье возвращается в сознание, чтобы рукой потянуться к желанному, и тогда Казуха делает последнее усилие. Единственное, что он сейчас может. На адреналине ли, на злости, или на еще чем-то — он использует свою стихию, чтобы оттолкнуться от пола ногами и ветром пролететь мимо Архонта. На долю секунды он оказывается быстрее и забирает у Баал из-под носа Глаз Бога. Он круто тормозит на другом конце зала и чувствует, как накаляется в его руке сила Электро. Баал хмурится — она явно не оценила трюк; Казуха все еще тяжело дышит, отчаянно сжимая вещь в руке. Он чувствует, как Глаз Бога становится все горячее и горячее, но не придает этому значения. — Ты все еще противишься вечности? Посмотри: вот что бывает с теми, кто мне перечит. — Я ненавижу тебя, — шепчет невпопад Казуха, и о рациональности не может быть и речи. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, нена- — Какая досада. Впрочем, твой друг в чем-то был действительно прав: ты умрешь, — сообщает ему Баал — и в мгновенье ока оказывается на расстоянии вытянутой руки. Удар мечом — электро пробивает тело, удар второй — Казуху впечатывает в стену; удар третий — он успевает увернуться прежде, чем его голова отлетела бы от тела, и он замечает высокие панорамные окна. Ему нужно бежать. Его сила не сравнится с силой божества. Против всевышнего он — никто. Казуха все еще на адреналине, кровь стучит в висках, у него снижена координация и реакция, и следующий удар был бы смертельным. Он видит, как Сара целится в него стрелой, видит, как замахивается Баал для того, чтобы срубить и его голову. Но. Почему-то роняет меч. От этого содрогается рука Сары — и стрела летит мимо. Рука Бога заходится в судорогах, Бог отчего-то хмурится, но Казуха пользуется заминкой — силой анемо он выбивает окна, стекло летит прямо на Баал, и пусть это — ничто для Архонта, но это позволяет Каэдэхаре вырваться наружу. Задыхается небо в предсмертной агонии, молния рассекает Инадзуму. Казуха скрывается среди маленьких улочек города. Баал поднимается. Она небрежно смахивает с лица вонзившиеся осколки. Часть остается под кожей. Больше всего пострадала Сара, пытавшаяся защитить от осколков — но Архонту плевать. Баал подходит к выбитым окнам. Смотрит на то, как растворяется в воздухе сила анемо. Небо рассекает гроза, Инадзума задыхается в предсмертной агонии, и Баал, Великий Электро Архонт, смотрит на свою руку, до этого державшую меч. Подносит окровавленные пальцы к губам. Хрустят кости. То, что мертво, не может снова воскреснуть. *** БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ КАЗУХЕ НУЖНО БЕЖАТЬ. Не важно, куда, не важно как, не важно, с чьей помощью, Казуха бежит, бежит, бежит прочь из Инадзумы, он задыхается от бега, болит его сердце, болит его тело, глаза жжет не то от свежего воздуха, не от слез, он бежит, бежит и бежит, сам не зная куда, но он все-таки добегает до побережья, он видит чью-то лодку, он не знает, чья она, да ему и не важно, ливень застилает глаза, вода капает за шиворот, от него несет кровью и смертью, а еще Баал, от него несет электро, Казуха подбегает к лодке и бездумно толкает ее к воде, он забирается внутрь, он промок весь насквозь, ладонь отчего-то зудит, но он берет в руки весла и гребет, гребет, гребет, гребет прочь из Инадзумы, и он очухивается только тогда, кода шторм переворачивает его лодку, и тогда Казуха понимает, что он тонет. Казуха тонет. Указом Сакоку их Электро Архонт огородил Инадзуму от мира, и тем, кто хочет приплыть на материк, или же уплыть с него, нужно преодолеть бушующий ураган. Казуха не жилец больше. У Казухи столько сожалений, у Казухи столько дел, которые он не успел совершить, Казуха смотрит на пурпурный свет от молнии прямо как ее кимоно и думает, что все могло бы быть по-другому. Возможно, это его последняя мысль; он выдыхает пузыри кислорода и наблюдает, как плавно к нему на грудь опускается чужой Электро Глаз Бога. Каэдэхара тянется к нему рукой. Сжимает изо всех сил и на мгновенье ему кажется, что вместе с ним — Райден Эи. Райден Эи обнимает его за плечи со спины, откуда-то из морской пучины, Райден Эи опускает голову ему на плечо; Казуха видит ее длинные черные волосы, и отчего-то ему становится невообразимо спокойно — Казуха закрывает глаза, почему-то ощущая ее рядом с собой. И он бы умер так, он бы обязательно умер, умереть рядом с Эи — то, о чем он мог бы только мечтать, Эи — его любовь, его тоска, его воспоминания, боже, как же он скучает по Эи, он бы обязательно умер только ради того, чтобы еще раз встретится с ней. Но. «Тебе рано еще умирать». Руки Райден Эи с силой толкают его в спину, эти руки, которые сейчас обнимали его, толкают его вверх, вверх и вверх, Эи будто пытается вытолкнуть его со дна, и Казуха задыхается остатками кислорода. Он видит свет — еще немного, и он покинет этот мир — он отчаянно молится про себя: «Эи, не надо», он тянет руку к свету, тянет руку для того, чтобы все закончилось, он тянет руку и чувствует, как будто кто-то хватается за его запястье ... Кто-то вытягивает наружу. Казуха задыхается, кашляет, пока матросы переваливают его онемевшее тело в лодку, кто-то хлопает его по щекам, что-то говорит, и Казуха различает только чужое лицо с черной повязкой на глазу. Казуха жмурится, опускает взгляд: он все еще держит в руке чужой Глаз Бога, но ладонь превратилась в сплошной кусок мяса. Казуха отрубается. Его спасла капитан Бей Доу. *** — …Казуха? Эй, Казуха- … Да. Тогда его и спасла капитан Бей Доу. А сейчас они в имении Камисато. Люмин хлопает его по щекам и обеспокоенно заглядывает в лицо. Она вся мокрая после дождя, он тоже мокрый — от нахлынувших воспоминаний. — Боже, Казуха, что у вас произошло? Что с твоей рукой? Ну же, скажи мне что-нибудь! Казуха закрывает глаза. Прислоняется головой к деревянным доскам. Он чувствует, как боль пульсирует в ладонях, растекаясь по телу. Он уже позже понял, что Эи, которую он видел в морской пучине — всего лишь его галлюцинация. Проекция его воспаленного сознания. И… …Лучше бы он никогда не вспоминал.