пепел молчания

в ли юэ всегда солнечно. по тёплым, нагретым солнцем, дорогах ходят люди и бегают радостные дети. в гавани камня и контрактов шумно и оживлённо — каждый торговец имеет цель что-то продать, а каждый покупатель — купить по хорошей цене. казуха слышит мимолётные обрывки фраз и благодарит бэй доу, которая показала ему город, так отличающийся от инадзумы. там тихо и льют дожди почти беспрерывно, атмосфера гнетущая. и говорить, в целом, даже нет желания. он качает головой и думает, что не стоит вспоминать об этом в столь хороший момент. ему хочется просто закрыть глаза, прислушиваясь к людям, и наслаждаться, будучи разогретым на солнце, как довольный сонный котёнок. но его глаза цепляются за чей-то силуэт. казуха подмечает в низкорослом юноше что-то смутно знакомое. в груди неприятно тянет. его безмятежная улыбка надламывается и он проговаривает одними губами, беззвучно: — мучча? — он до сих пор не уверен, что перед ним старый, родной друг. со своей привычно-дурацкой огромной шляпой и бледной-бледной кожей. каэдехара не верит, но очень хочет. он поспешно пробирается через людей, кивая им в извинении. казуха касается плеча неуверенно, уже готовясь сказать «прошу прощения, обознался». но парень оборачивается, раздражённо приподняв верхнюю губу — старая привычка, которую казуха не забудет, даже если пролетят столетия. казуха лезет обниматься с нежной улыбкой, потому что ещё много лет назад забыл и простил все обиды. сейчас он осознаёт лишь то, что должен был пойти за муччей тогда. скарамучча смотрит на него отстранённо, немного расширив глаза от удивления. он отшатывается на шаг назад, уклоняясь от прикосновения и хмурясь. каэдехара удивлённо моргает, опускает взгляд. и ему, почему-то, становится невероятно грустно, словно надежда, жившая в нём всё это время, начала медленно умирать. но он слышит знакомый, чуть хриплый голос: — встретимся в гостинице тростниковых островов, — скарамучча сжимает его руку, глаза выдают сомнение, — ночью. весь оставшийся день казуха проводит в неспокойных мыслях, и та мягкая атмосфера, которую он чувствовал с утра, уже давно испарилась.

***

казуха заходит в помещение, отряхиваясь от капель только что начавшегося дождя. оглядывается по сторонам. яркие, уютные фонарики на стенах уже горят. как он должен понять в каком из номеров мучча? его тянут за руку внезапно, и каэдехара запинается в своих ногах, вваливаясь в комнату. здесь пахнет яблоками и дождём. казуха думает, что его запах ничуть не изменился. скарамучча стоит перед ним, — сразу становится понятно, кто дёрнул за запястье — высоко задрав подбородок, но не выглядит наглым или гордым, наоборот, маленьким и виноватым. шляпа стоит, небрежно опёртая на шкаф. в воздухе рельефно висит напряжение и неловкое молчание, когда он наконец решает заговорить: — мне очень жаль, — тихим выдохом сквозь поджатые губы, звучит нетвёрдо и почти смущённо, — прости, — мучча садится на кровать, выдыхая, прячет лицо в ладонях. казуха опускается коленями на одеяло по обе стороны бёдер муччи и кладет ему руки на плечи осторожно, едва касаясь. — я давно не в обиде, — пересохшие от волнения губы дотрагиваются шеи. на улице темно и пасмурно, завывания грозы слышно даже в доме, сквозь окна и стены, и это навевает воспоминания. им так тепло вместе, что разрывать эти объятья нет сил и желания. точно так же, как и прекращать быстрые скользящие поцелуи, которые оставались на губах невесомым привкусом почти после каждой фразы. так, будто они боялись не успеть. так, будто не отпустят никогда более. так, будто не хотят упустить ни минуты. не так, как тогда. тогда они поссорились из-за скарамуччи. повод был незначительным, но тот день с самого начала был несчастливым. громкие слова, звучащие хуже грома, и уходящий мучча, ни разу не обернувшийся. — мы будем счастливы когда-нибудь, но не сейчас. казуха стоял на месте прижимая руку к груди. скарамучча как сейчас помнит: была гроза и молнии. волосы казухи — всегда такие воздушные — прилипли к его щекам, а одежда была насквозь мокрой. каэдехара не знает, сколько он ещё стоял под проливным дождём, смотря потерянно на безлюдную дорогу, прежде чем уйти в ставшее таким пустым и скучным укрытие. они всегда лежали в такое время и дремали в обнимку, иногда рассказывали истории, иногда мягко целовались, хоть мучча и морщился смешно, в шутку, говоря, что это «слишком», а иногда позволял казухе заплести ему волосы в растрёпанную косу. хотелось просто укрыться тремя одеялами и говорить-говорить-говорить безостановочно, высказывая всё, что тяжёлым грузом лежало где-то внутри, глубоко-глубоко и прежде не было сказанным, потому что никого не волнуют твои проблемы. тёплая рука на макушке и чужие губы на губах прямо сейчас твердят об обратном. казуха вздыхает и говорит: — ты важен, ты важен мне, — и скарамучча не может вспомнить, когда в последний раз слышал что-то настолько искреннее и приятное по отношению к нему. нему. он улыбается ломано и фыркает: — я никогда не был важен никому, кроме тебя, — их пальцы переплетаются как-то даже незаметно, естественно настолько, будто они наконец нашли то самое, правильное место, — спасибо, — скарамучча запинается в слове. в одном-единственном слове, которое он не произносил, вероятно, никогда. и только казуха с его понимающей, тёплой улыбкой, уставшими глазами, пушистыми белыми волосами, которые он всегда имел привычку заплетать в хвост, может помочь ему ощутить себя настолько понятым и свободным, что он наконец скажет «спасибо». казуха грустно улыбается, сильнее вжимая скарамуччу в себя, будто желая передать ему все те сожаление, боль и любовь, что были внутри, через объятья и прикосновения. — я так сильно скучал. скарамучча молчит несколько минут, а затем говорит: — я тоже. и прижимается лбом к его ключице, ощущая лёгкие, приятные и нежные, прикосновения к своим волосам. и впервые за столь долгое время ему не хочется никого отталкивать. только прижаться ближе.