Это конец, или только начало?

       В голове бушует пожар из-за недопонимания. В сердце словно воткнули нож, а разум остается расколотым на обе части. Астория лишь сипло постанывает и падает на колени от собственного бессилия. Она чувствует как по лицу стекает капелька пота, а телу становится невероятно жарко. Она впервые оказывается в такой ситуации по своей же вине, из-за своего эгоизма, отдающего детской нотой. Ей страшно. Вся агония внутри не дает спокойно вздохнуть, двинуться или активировать свое оружие. Веки предательски слипаются, погружая девушку в темноту.        — Нет… — последние силы она тратит не только на то, чтобы устало высказаться. Она тянет руку к размытому силуэту посреди длинного коридора, освещенного множеством одинаковых лампочек. — Помогите мне… — она жадно глотает воздух и закрывает глаза, резко опуская руку на холодный бетон, ударяясь ладонью, пока силуэт отдаляется от неё все дальше. И дальше…и дальше… -…        Первым делом ей хочется закричать когда её грубо берут за тонкие запястья грубой хваткой, и она кричит, но не на этого здоровенного мужчину, а на тетю, что так бесстыдно продала её этим бандитам. В зеленых глазах виднеется безумие, со рта вылетают грязные ругательства, а по щекам текут слезы. И она кричит зовя о помощи, все еще безумно смотря в чужие лица, пока мужчина затаскивает её силой в машину. Астория кричит, мечется и рвется, бьет мужчину ногой, руками по стеклу и истошно кричит, уже без ругательств и мольбой о помощи, пока её не бьют по затылку.        Беспомощность — она идет по темному коридору вместе с другими детьми, успевая подмечать, что кто-то старше, а кто-то младше, но все они хотят одного — домой. Все испуганные, с заплаканными лицами и еле видными синяками. Мужчина, что идет впереди, молчит как и дети, а его шаг слишком громкий и раздается эхом по коридору. Все видят лишь его силуэт в этой тьме, освещенный маленьким источником света — фонарем в его руке.        Страх — когда она уже пятые сутки подряд ест то, что не хочет, спит на холодной простынке и тихо плачет, ведь взрослые дяди могут жестоко наказать её. Так им сказал тот мужчина. Поэтому она каждую ночь слушает звук капель, что сводит её с ума. Даже закрыв уши Астория все еще слышит его, слышит как каждая капля бьется о холодный бетон не имея определенной закономерности во времени. Каждая капля ударялась не спустя одинаковое время. Иногда через пять минут, иногда через десять, иногда через секунду. Девочка лишь сильнее прижимала ладони к ушам и сворачиваясь клубочком на холодной простыни жмурилась. Её голова раскалывалась на обе части, стоило этому звуку проникнуть в звуковые каналы и она не выдерживала.        Отвращение — она испытывала когда видела как её соседку, маленькую девочку лет четырнадцати, такую же как и она, насиловали, а она даже и слова сказать не могла лишь плакала и терпела. Астория тогда прикрыла рот ладошкой чтобы сдержать рвоту, но не смогла. Ей было слишком тошно от этой картины. Мужчина был намного крупнее и больше хрупкой девочки. Тори помнила крики их соседней «комнаты», помнила как этот мужчина довольно ухмылялся выходя из неё, а после закуривал сигарету, громко хлопая решеткой. Его взгляд был слишком жадный, словно у хищника, что не насытился своей добычей полностью. Тогда Астория пыталась спрятаться, но не успела, да и негде было. Он зашел к ней в «комнату» и рассматривал хрупкое, худое тело с ранами и синяками. Его толстые пальцы грубо взяли девочку за щеки, а глаза жадно рассматривали её исхудавшее личико. А ты похожа на куколку, ледяную куколку, — когда он говорил от него несло табаком и вонью, у Астории сразу же скрутило в животе. Прошу, не надо… — она говорила нечетко, дрожа и еле стоя на носочках. Зеленые глаза стали наполнять слезы, из-за чего вся картинка была очень мутная, хотя может оно и к лучшему. Мужчина сжал сильнее щеки девочки, но та лишь слегка вскрикнула и не вытерпев этого вцепилась в его руку своими ладошками, пытаясь отсоединить от своего лица.        Унижение — когда она уже который час стояла у раковины и рвала вперемешку с кровью. Она плакала, дрожала и плакала. Ноги в одно мгновение стали ватой, а голос и зеленые глаза потеряли жизнерадостность. Почему её тетя так поступила с ней? Почему? Стоило ей упасть на холодный бетон, ударяясь хрупким коленями, её ладони сразу же вцепились в волосы, а сама она кричала, истерично, с болью и отчаянием. Со всем, что накопилось у неё за эти чертовых четыре года. Её крик будил как соседей, так и наблюдателей за ними. Астория кричала, сжимала волосы у корней и не хотела молчать. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — она смотрела в пол, и не слышала ничего, кроме своих эмоций бушующих внутри неё, на протяжении всего времени, что она находилась тут. Внутренняя боль сильно искривляла и ломала Тори — это было куда больнее, чем боль от переломов или ударов.        Страшное удовольствие — когда она была не в силах контролировать себя, свои способности и убила того мужика, выстрелив ему пулу в лоб, и восемь в грудную клетку. Она помнила, как солнечный свет освещал её убогую комнатку и скривившееся лицо этого урода. Она помнила как направляла пистолет на других, через решетку, хотя и не совсем понимала что ей делать если он так же как неожиданно, как и появился, исчезнет. Её колени дрожали, ноги были испачканы кровью, а ладони сжимали ручку пистолета. Потрепанная, исхудавшая и словно обезумевшая, она кричала, называя каждого из этих людей уродами. Её зеленые глаза были наполнены страхом, а тонкие губы были плотно сжаты после криков. Но он исчез, и Тори прижалась к стене, понимая, что растянула собственное удовольствие. Особенно когда посмотрела на труп мужчины. Из его ран сочилась кровь, а лицо скривилось в его последней гримасе — гримасе ужаса.        Недоверие — когда за ней пришел мужчина с длинными черными волосами. Он выглядел странно, пугающе странно, пугающе знакомо. Астория тогда сидела на бетоне, прижав колени к груди. После той перепалки и убийства того мужчины, что так бессовестно изнасиловал её, ей пришлось несладко, та загадочная способность больше не проявлялась, а на теле появлялись новые синяки. В тот момент маленькая девочка напоминала загнанного в угол мышонка, но не отчаянно борющегося за свою жизнь, а уже уставшего, с разочарованием в больших глазах. Она все же подняла свой взгляд на мужчину, но жмурясь. Обычно в этих «комнатах» не включали света, только в редких случаях. Астория смотрела в его лицо, в его, как ей показалось, глаза полные холода. Он был выше продавца, а тот в свою очередь боязливо ходил вокруг него, мило улыбаясь, а после беря её за волосы. Астория лишь вцепилась в его руку, и зажмурилась. Господин Джеймс, у этой девчонки прекрасные волосы, и личико! Она еще и магией владеет! — он встал за её спину, выставляя девочку как товар, а после грубо взял её за щеки, что явно не нравилось Тори, но она знала, что её могут сильно ударить за какое либо сопротивление, ведь даже сейчас, пытаясь освободить свои волосы, она получила удар по щеке. Могу ли я попросить, чтобы вы отпустили девочку? — мужчина снимал перчатки и смотрел на Асторию, медленно спуская взгляд на исхудавшее тело, прикрытое лишь подобием свободного платья.        Продавец грубо толкнул девочку в ноги Джеймсу, после чего по лисьи улыбнулся. Астория попыталась встать, но руки не слушали её. Она кашляла, ей было холодно и неуютно. Она смотрела на начищенные ботинки купившего её мужчины и молча плакала, лишь слегка приоткрыв рот, чтобы вдохнуть хоть крупицу воздуха. Я надеюсь, ты сможешь пойти после такого, — Астория впервые почувствовала такое знакомое и усыпляющее тепло, когда Джеймс взял девочку на руки, укутывая в свое пальто чтобы ей было как можно теплее.        Умиротворение — когда она наконец таки смогла вдохнуть воздух за пределами этого отвратного места, когда она наконец таки смогла ощутить что-то помимо холода и боли, когда она наконец то была обнята, а не избита. Когда она засыпала в руках этого мужчины ей было слишком уютно. Тише-тише, девочка, теперь все в полном порядке, — его руки были снова в перчатках, но даже эта кожа была приятна Астории при каждом прикосновении.        Она жила с этими эмоциями все время, глубоко хороня их в себе, стараясь забыть и никогда не вспоминать. Однако извечные кошмары много чего портили. Она кричит и сейчас, когда ей снится все то, что она пережила. Последний её кошмар был совсем недавно. Что тебе снилось?  — Джеймс прижимал Асторию к себе и говорил полушепотом, гладя её по белоснежным волосам. Он вслушивался в каждый удар её сердца, чувствовал как её грудь вздымается и слышал каждый её вздох. В комнате не горел свет, единственным способом освещения ночью являлся свет с улицы, благо были белые ночи. Моя семья, моя мама, папа и брат. Они были после аварии, все в крови, у брата еще кости переломаны, а у мамы лицо в бинтах… — она глотает слова и начинает плакать, утыкаясь лицом в грудь учителя, а после кричит, наверняка будя своих напарников. Её ладошки сжимают его рубашку, а из-за слез она становится мокрой. Джеймс прекрасно понимает Асторию. Он закрывает глаза и начинает гладить её по спине, медленно, кончиками пальцев.        Предательство — скатываясь по холодной стене спиной, она чувствует этот вкус вместе с кровью и слезами. Джеймс уходил стоял прямо напротив неё, окруженный лишь трупами товарищей Астории. Он наблюдает за тем как белые волосы прилипают ко лбу, её тонкая рука тянется вперед, а из губ вылетает его имя. Она старается бороться с ним, с той тьмой что он поселил в неё, той тьмой что отравляет, но безуспешно. Джеймс присаживается на корточки, прямо перед ней, и видит как рука безвольно падает, видит как ей плохо и как её веки тяжело закрываются. Джеймс лишь протягивает руку к её щеке, гладит большим пальцем и ловит отвращение от самого себя. За столько лет он впервые проникся новым перерождением его маленькой Астории. Его маяка, освещавшего тернистый и темный путь.        — Моя милая Астория, — он слова шепчет, но уже уснувшей девушке, и приближается к её лицу. Джеймс лишь слегка касается своими губами её, словно целомудренно целуя напоследок. — Я скучал, но сейчас не то время, чтобы ты мне мешала, — он встает убирая руку с её лица и уходит. Как бы больно ему не было… А может ли он вообще чувствовать боль? Эмоции? Испытывать какие либо чувства?        Джеймс может правда вот не хочет, борется с самим собой и выигрывает, уходя прочь из рушащегося здания.        Осознание — когда просыпается в лазарете и вздрагивает от боли. Каждая косточка в её теле болит, а голова все также раскалывается. Она не помнила, что произошло после того как убили её напарников, но помнила, что пыталась защититься, но её оружие как всегда отказывалось появляться, а одной магией сыт не будешь. Она помнит и то, что учитель предал её и всех, кто своих товарищей.        Астория не может злиться на него, она чувствует его, и даже понимает, словно она знает его на все сто процентов, поэтому когда смотрит в окно из больничной палаты улыбается, глотая собственные слезы. Она не знает его целей, мотивов и мыслей, но чувствует. От этого образуется ком в горле. Эта связь, что образовалась между ними еще с аукциона казалась ей нереальной, но она была!        Астория лишь хрипло вздыхает, вытирая ладонями слезы когда вспоминает погибших товарищей. Ей не хочется мести за их смерть, да и они наверняка этого хотели. Ей хочется лишь узнать об этой связи больше, и узнать в чем причина предательства Джеймса…        Тори лишь маленькая девочка лет девятнадцати, попавшая в гущу неотвратимых событий. Джеймс это прекрасно понимает, все это прекрасно понимают, и дают ей возможность узнать больше. Однако, останется ли это шрамом на её теле — зависит от неё.