прощальное цветение

запад Франции, конец весны 1940 года. Холодные фасады бледно-бежевых домов обдувались леденящими потоками ветра, проникающими и обволакивающими провинцию, находящуюся в устье реки. Реки, берущей начало в далеких горных массивах и бурно стекающей в долину, где мирно раскинулся не один кипящий город, суетливо проходя безжалостным течением сквозь беспокойные дни. Она уносила все боли и переживания, смывая странствующие несчастья и впадая в бушующий океан, растворяющий в себе печали и страдания. Стройная колокольня не первый срок отбивала свой яростный звон. Гордо возвышаясь над людским взором, она гласила о свободе и стремлениях каждого нового дня, являясь центром жизни счастливого города, вновь и вновь собирая вокруг горожан с самых первых лучей далекого солнца. Призрачно пустующую, тихую рыночную площадь не спеша заполнял шум проходящих мимо силуэтов, разгоняя покой отчеканивающим от непрогревшейся брусчатки топотом десятка пар ботинок. Пространство, вот уже спустя пару минут, окончательно заполнилось гулкими разговорами жителей, занимающихся рутиной. За первый предрассветный утренний отрезок времени, ты успела выполнить мелкие обязанности и развести на небольшом велосипеде горячие хлебные изделия для постоянных покупателей фамильной пекарни, которая была единственным источником дохода для семьи. День тревожный. Осознание тяжких последствий и серьезности сложившихся обстоятельств недалеко от границ страны тяготит до невыносимости. Разум глохнет, когда дело доходит до любви. Уже как два раза по двенадцать светлых месяцев не справляешься с гнетом сердечных чувств. Беспокойство не о своей судьбе, о судьбе единственного, с кем свела неясная судьба. О том, кто погружался с каждым днём в это раскалённое чувство, не жалея ни тебя, ни себя. Виновник сладостных минут и переживаний. Тот, с кем встреча в ранний час давно не в тягость. Миг, тёплые объятия со спины окутывают в затяжной омут. Каждое сомнение улетучивается без следа. Горячие ладони проходятся по опущенным бледным рукам, все теснее прижимая твою спину к собственной мужской груди. На макушку невесомо ложится чужой подбородок. Теперь уже вы словно снова одно целое, воссоединившееся спустя недолгую ночь порознь. В объятиях, растворяющих временные промежутки и двух влюблённых друг в друге. Не знаешь счёта пройденных минут и поворачиваешься, не размыкая крепкое окутывающее кольцо рук, чтобы разглядеть в ласковых лучах любимые черты. Возлюбленный чуть видно улыбается налитыми кровью манящими губами. Не осмеливаясь нарушить приятное молчание, одним лишь созерцанием, наполненным высокими чувствами, превозносит и обожествляет хрупкое существо представшее перед ним. Более не медлите. Сливаетесь в чувственном наплыве нежности, именуемом поцелуем. Блаженство продолжается недолго. Взмахи крыльев и тихое курлыканье по соседству, заставляют отвлечься друг от друга и бросить взгляд на источник смуты. Два светлых голубка, милующихся подобно вам, беспечно ворковали и делили первую трапезу бок о бок, не разрывая свою пару ни на мгновение. — Почти как мы, — приподнимая уголки припухших губ, говоришь впервые за встречу. В ответ лишь тишина. Кирштейн с новой силой, куда крепче прижимает тебя к груди, словно пытаясь впитать каждой своей клеточкой все твоё существо, дабы сохранить и запомнить отнюдь не новое ощущение, но уже навсегда. — Пойдём в наш парк, не хочу терять драгоценные секунды, — шепчет на ухо, увлекая за собой. Пальцы туго переплетаются, не оставляя и малейшего промежутка меж ладоней. Молча следуешь, лишь бы догнать. Знаешь, что будешь следовать за ним всегда, подобно этому дню, доныне и впредь. Лёгкое бледно-розовое льняное платье струится, обволакивая фигуру, а ноги едва поспевают по следам мужчины. Излюбленное место, скрытое от посторонних глаз неподалёку от оживленных улиц, встречает нежным благоуханием цветущих деревьев. Жан исчезает среди укромных, светлых и раскидистых крон, словно увлекая в детскую игру. Едва обернувшись на неуловимый шелест в поисках юноши, впадаешь в ступор. От резкого рывка за запястье теряешь равновесие и валишься с ног, предчувствуя неприятное столкновение с влажным ковром зелени в тени растительности. И какого облегчение, спасительным смягчением оказывается тело любимого. Жан лишь звонко смеётся, как никогда прежде и, удобно устроившись под тобой, наблюдает за сменяющимися эмоциями. Следуешь примеру, располагаешься, усаживаясь поверх юноши и опускаешь колени по обе стороны его стройного туловища. Кирштейн послушно обхватывает твою талию, восхищенно улавливая каждую деталь образа. Его глаза пробегаются по желанным женским формам, вновь возвращаясь к лику. Карие цепляются о твои губы, едва отрываясь, теперь же погружаются в бездонные глаза. Понимаешь, он пытается запомнить каждую мелочь, будь то шероховатость кожи или почти незаметная родинка в области шеи. Он нуждался в каждой твоей составляющей. Нуждался только в тебе. От чего сейчас, такой родной взгляд был оттенен пеленой горечи? Безгласно задаёшь вопрос единственному, пока очерчиваешь ласковыми пальцами сантиметры широкой грудной клетки. — Я ухожу, милая, — хриплым голосом молвит, будто желая оставлять в тайне непонятый секрет. Ловит взгляд и покорно продолжает: —Ухожу на фронт, добровольцем. В секунду, шаткий мир, выстроенный в твоей голове, рушится, отнимая юные надежды, зарождавшиеся и непременно укоренявшиеся с каждым днём крепче прежнего. — Пожалуйста, выслушай… Ты отстраняешься, отрывая руки от тела, которое не хотелось отпускать вовсе. Удар резкого осознания сменяется предательски подкатывающими слезами и возмущением, но из уважения к выбору дорого человека, ты просто не можешь позволить себе таких детских истерик. Прекрасно понимаешь, от чего, продолжаешь слушать режущие сердце слова. —Я не могу просто сидеть здесь, пока границы нашей страны подвергаются гнёту чужеземцев. Как мне смотреть в глаза приятелям, которые не задумываясь вступают в ряды сопротивления? Прости и пойми, я не могу позволить себе это. В конце концов, как мне потом на собственное отражение смотреть? Я не могу, не могу. Слышишь? Я должен, — юноша хватает тебя за плечи и слегка встряхивает, пытаясь достучаться до самых недр сознания. Что он хочет услышать из твоих уст? Пытаешься подобрать слова. Тщетно. — Клянусь, ничего не измениться, я вернусь. Все будет как прежде. Нет… Будет лучше, я знаю. Поверь мне, прошу. Падаешь без сил, пряча лицо в светлых складках мужской рубашки. Хлопковая ткань в месте соприкосновения с горячими слезами скоропостижно мокнет, от чего Жан едва вздыхает, разгоняя мурашки по телу и прижимает тебя, не давая усомниться в крепости его чувств. — Но я не хочу, знаешь? — дрожишь, воли не хватает даже на короткую фразу. — Знаю, милая, я всё знаю. Знаю, что ты понимаешь природу моих стремлений. Знаю, что любишь точно так же как и я. Обещай, что мы сохраним все самое светлое между нами? Несмотря ни на что, правда? — говорит тихо. Голос звучит словно спасающая молитва в самый мрачный день. «Как реагировать на такое печальное излияние потока неоспоримых рассуждений? Как долго он собирался молчать? И когда вообще принял такое решение?» Жан улавливает мучительный строй мыслей, блуждающих в твоей голове и без промедления отвечает: —Ты ведь знаешь, что больше всего на свете я боюсь потерять только тебя? А сейчас… выглядит так, будто я тебя бросаю здесь, совсем одну. Т/и, ты же понимаешь, что это не так? Молчишь. — На самом деле, я не раздумывал, решил два дня как, но сказать тебе не смог. Говорю сейчас… Я не прощу себе, если как трус просижу дома, в обнимку с любимой. Я решил, что должен, — Жан останавливается, понимая, что его напор нарастает, не давая тебе свыкнуться с таким неожиданным поворотом судьбы. Понимаешь, если этот парень и впрямь вбил себе в голову сомнительную идею, испытывая чувство долга, вставать на его пути бесполезно. — Когда ты уйдёшь? — говоришь не отрываясь от груди. Это все, что теперь могло беспокоить тебя. Кулак крепко сжимался, наращивая огромную силу, и нервно сминал белёсую ткань мужской рубашки. — Завтра, любимая… Боль в грудине нарастает ярче. Сердце, на секунду останавливаясь, вновь пропускает пару ударов. Отчаяние, настигшее в самый ясный день тёплого месяца, под благоухающими белыми цветами, символизирующими возвышенную любовь. В объятиях самого дорогого человека, ускользающего словно тень угасающей свечи во мраке однообразных дней. Саднящий осколок, нанесший точный удар прямо в сердечную мышцу, не даёт и малейшего шанса спастись от тяжёлой участи. Теперь ты не в силах повлиять на исход событий. Снова приходится положиться на благосклонность судьбы и высших сил, оберегающих вас и вашу любовь. Прошло не меньше часа, крепкие объятия привязанности не ослабли ни на секунду. Жан, едва слышно, мирно вдыхал запах твоих волос, изредка подрывая пространство глубокими выдохами. Ты только и делала, что разглядывала каждую складочку и линию на крупной грубой ладони, поднося к губам и целуя натертые костяшки пальцев. Невозможно. Пронзающее понимание безвыходности губило и съедало все приятные ощущения. Веришь ему, безусловно веришь. Однако как же быть, расставание на неопределённый срок душило, стирая границы всех здравых смыслов. Белые невесомые лепестки, усеянные красными прожилками, парируя в воздухе, кружились и падали, покрывая ваши тела тонким одеялом цветения. Кроны впитывали лучи жаркого солнца. Сама природа не решалась потревожить два сердца, трепетно бившихся в ритм друг друга. Всего-навсего надеешься, чтобы далекая вечность не разорвала эту связь. Кирштейн легонько приподнимается, придерживая ладонью твою спину и, невесомо целует область чуть ниже мочки уха: — Пойдём, а то так и весь день пролежим в этом саду. А ты и не против. Не против совсем. С сего момента, каждая секунда равна мучительно нужной тягучей бесконечности. Осознанно лишаться самого близкого человека? Страшно, безусловно. Прячешь всю печаль. Нужно быть сильной, за двоих. Знаешь, что сердце любимого разрывается не меньше твоего, но принимаешь его тяжкое решение. И никак иначе. Переступаешь невысокую ограду, подобно Жану, в неутешительной надежде, что следующую весну вы встретите рука об руку, в этом же парке, с как и прежде цветущими деревьями. Весь день оба так и не решались заговорить, утопая в собственном болоте мыслей. Лишь руки. Руки не разрывали связь ни на секунду. Крепко и навечно соединяя пылкий союз. Печальные ноты старой скрипки, разлетающиеся по родным улицам, хранившим воспоминания влюбленных, добивали уставшие души, словно подхватывая и материализуя музыку трагичной любви. Это был самый несправедливо и безжалостно короткий день в твоей жизни, последние минуты которого, скрасил неземной пламенный закат. Редчайшая взаимная любовь, жар которой мог сравниться только с жаром уже ушедшего за горизонт Солнца.Самый короткий день перед расставанием с единственным. — Постой, — уже у самого порога своего дома тараторишь буквально цепляясь за каждую секунду, проведённую вместе. — Переночуй сегодня вместе со мной. — Милая, правда, не стоит. Ты не обязана, да и твои родители… — юноша не успевает договорить. — Но я хочу, слышишь, — срываешься на полукрик. Жан лишь молча подходит ближе, одним широким шагом сокращая небольшое расстояние меж ваших тел. Нависает над тобой словно гроза. Желанная гроза. Обхватывает твою голову обеими ладонями и, требовательно, с уже пробуждающимся вожделением, смешанным с неимоверным трепетом, заглядывает прямиком в глубину твоих глаз, пытаясь отыскать ответы на все вопросы. — Ты уверена? Киваешь, не в силах устоять перед человеком, ради которого ты источала чудотворный яркий свет, за которым он брёл словно умалишенный. Жан смягчается во взгляде, будто своим признанием ты пробила без того беззащитное пред тобой сердце. В который раз. Карие глаза в миг наполняются огромной любовью и признательностью, беззвучно благодаря за существование кого-то вроде тебя в жизни их обладателя. Кирштейн, опьяненный близостью, целует, сминая тонкий бархат твоих губ. Невнятно стонет прямо в поцелуй, так и не выпуская твоей головы из оков собственных рук. Ты лишь приобнимаешь его талию, пытаясь удержать равновесие. Искры душ пробегаются по телам, воспламеняясь и разгораясь в нежном соитии. Теперь же, оба горят в нерушимом пламени, питаясь друг от друга. Светят и сгорают в костре чувств, растворяясь и подвергая сердца неминуемой гибели. —Жан, приходи к полуночи, — жадно глотаешь воздух после долгого поцелуя и поглаживаешь пряди волос, едва дотягиваясь до головы парня. Слишком много эмоций смешивается и наслаивается, с трудом считываешь мимику родного лица. Видимо, парень сам до конца не воспринимал реальность. Быть может, ярое желание уже затмило юношеский разум, чему ты видела и чувствовала отчетливое подтверждение. Разрываете все прикосновения и скрываетесь в наползающем сумраке, давая друг другу абсолютно точное обещание. Собственная комната встречает душным воздухом, прогревшимся за весь день твоего отсутствия. До самой волнительной встречи оставалось меньше часа. Раскидываешься на кровати, пытаясь найти выход из бесконечно путающихся мыслей. Сейчас ты лишь жалеешь об упущенном времени. Через призму тягостных событий, свалившихся в один миг на твою прекрасную голову, ты ещё больше ценишь каждый вдох рядом с любимым. В помещении обитали только сожаление и страх, захватывая твоё хрупкое тело. Они поглощали, не давая шанса на спасение. Сожаление о скоротечности времени. Страх перед будущим. Страх потерять свою судьбу в безжалостных лапах войны. Чувство, которое станет спутником долгих ночей и дней в разлуке со светом и смыслом твоего существования. Стойкое ощущение сменяется щемящей болью, заковывая маленькое трепещущее сердце в холодные льды ужаса от самых печальных последствий. Минуты исчерпывают свой срок. Долгожданная полночь. Спускаешься по винтовой лестнице, навстречу к возлюбленному. Волнение накатывает, затмевая негативные мысли. Вот он, стоит прямо перед тобой, сегодня. Тот, кому ты отдаёшь все, что у тебя есть. Подхватываешь ледяную ладонь и ведёшь за собой. Почему-то сейчас, во тьме коридорного пространства, вспомнились все тихие свидания, а сердце колотилось пуще прежнего. Если бы ты видела взгляд того, кто следовал за тобой беспрекословно, всегда, и даже в эту секунду. Парень не отрывался от всего великолепия твоей натуры, заведомо подписав себе приговор, кажется, со времён первой встречи. Лунный свет мягко пробивается в светлую обитель. Белесая дверь плотно запирается мускулистой хваткой, пряча вас под покровом сладкой ночи. Жан снова пред тобой. Озарённый блеклым сиянием небесного светила, парень больше походил на твою самую реалистичную фантазию. Подбирается все ближе, надвигаясь словно грозовой фронт. Утопаешь в сильных руках, смиренно ожидая действий. —В котором часу отправляетесь? — В пять, утром. Значит, осталось от силы четыре часа… Сердце сжимается сильнее, а на глазах вновь проступает соленая влага. Людям не всегда под силу менять ход истории и событий, прописанных небом на годы вперёд. Очевидно, сейчас подобное дело. Юноша приподнимает хрупкое тело, уткнувшись в область тонких ключиц и тяжко дышит, едва сдерживая горестный всплеск эмоций. Теперь же точно понимаешь, он не хочет прощаться, так же, как и ты. Сильные пальцы сжимают тонкую талию до хруста костей. Ноги плетутся к свежей постели, каждый шаг сопровождается ноющим скрипом старого паркета. Белоснежные занавески парят на прохладном ветру. Тонкая одежда ныне теряет былое тепло живого тела, отдыхая у подножия невысокой кровати. Дрожащие пальцы Кирштейна пробегаются лёгкой зыбью от искусанных губ, вниз к мерцающей коже вздымающегося бюста, очерчивая тонкие контуры подбородка и плеч. Тянешь руку к горячей груди, дабы распознать и утихомирить нервный стук колышущегося сердца. — Хочу ощутить каждое биение, — отвечаешь на вопросительный взгляд, даруя нежные касания в области наполненных жизнью легких. Тела сплетаются в единый организм, приобретая магически завораживающее свечение в лунных лучах. Наблюдаешь за каждым взволнованным движением Жана, не в состоянии оторвать взор от желанного милого и единственного. Прощальная ночь ласкает нежностью, позволяя посвятить чистейшую любовь друг другу, лишь разлучающие блики солнца, сменяющие бессмертную любовь под лунными потоками, насылают напоминание о горечи расставания. С сего момента, кажется, ты больше не полюбишь утро и солнце. Теперь лишь тоскливая луна, спутница одиноких ночей, даруя воспоминания о всецелой привязанности, будет тешить твои переживания. Шёпот. Невыносимо громкий. — Мне пора, — не отрываясь от твоего тела, Жан крепко сжимает ладонь, будто пытаясь прорасти корнями в нутро родной души. Ещё вчера, под вишнями, казалось, что впереди есть длинные часы. И где они сейчас? Когда безжалостное время успело пролететь, скоропостижно умерщвляя тёплую надежду? Придётся отпустить, ожидая нескорой встречи. Укутавшись в легкие простыни, пропитавшиеся любимым запахом, тихо наблюдаешь за тем, как Кирштейн натягивает вчерашнюю одежду. Мышцы стройного нежного тела перекатываются под бледной кожей, пылающей в солнечном огне. Всю непорочность разбавляют лишь сочные метки любви, которые приобретут сливовый цвет спустя недолгие часы. — Я приду провожать, слышишь? — Как скажешь, милая. Я буду ждать тебя, — печальная улыбка юноши бросает в дрожь. Секунда, дверь закрывается, оставляя тебя наедине с неутешительной болью. […] Двухколесный транспорт набирает бешеную скорость. Опаздываешь, а ведь обещала. Утренняя работа не позволила примчаться к самому началу. Весь город словно омертвел, рыдающей толпой скопившись на центральной улице. Следы потерянных цветов из пышных прощальных букетов, помогают тебе выехать к печальному шествию. Бросаешь к черту ржавый велосипед и, пробиваясь через кучи людей, изо всех сил пытаешься протиснуться к гружённой машине. Тщетно. Срываешься на крик. Жан чувствует душой твоё присутствие и ищет, рыская глазами словно хищник в поиске добычи. Судьба к вам снисходительна. Чуть завидев любимые локоны, Кирштейн тут же выскакивает из грузовика, кидаясь навстречу первой и единственной любви. — Прости, прости, я задержалась, Жан. Не успеваешь договорить, возлюбленный тянет из кармана тонкое кольцо: — Я думал уже не смогу отдать. Это тебе. Держи его рядом, пока я не вернусь. Пусть это будет моим обещанием. Поцелуй, прощальный и горький, с привкусом слез и надежды. Объятия, самые нужные и важные. Мгновение, призрачный дух улетучивается, будто стирая последние зацепки. О расставании напоминают лишь белые помятые цветы на тротуарной плитке. […] Тёплые дни сменяются одинокими ночами, наполненными светлой грустью и воспоминаниями. Счёт суток теряет значение, угасая в неясном ожидании. Нет писем и известий. Чаще наведываешься к матери Кирштейна и с каждым днём глубже познаёшь мир невероятного человека, который подарил своё сердце тебе, не требуя ничего взамен. Новая бессмысленная неделя. Мутный свинец небес мятежно нависает над головами двух влюблённых.Так далеко, но связаны навечно. Спешишь домой, не желая застать водяные потоки стихии. Неуместный гром проходится ярым раскатом, рождая резкий шум, который сопровождается пугающим явлением. Белый голубь, плавающий в былой синеве горизонта, замертво ударяется оземь. Безутешная голубка продолжает метаться в небосводе, разминая опускающиеся крылья, в поисках половинки. Подобно той одинокой белой птице, бьешься в тревоге сомнений. Предчувствие оборвавшейся нити преследует по пятам, не покидая даже во время и без того чуткого сна. Ты не ошиблась… Неясный день начала летнего зноя, пронзает требовательный стук о старую входную дверь. Сердце щемит, а вдруг он? Вернулся, быть может так скоро? Отворяешь ненавистное препятствие, а за порогом лишь незнакомое веснушчатое лицо совсем безобидного парня. — Здравствуйте, прошу прощения за беспокойство, меня просили передать письмо по этому адресу. Вот, возьмите, — парень протягивает грязный заляпанный конверт едва трясущимися руками. Ты лишь тихо благодаришь, вновь запирая дверь. Остаётся догадываться, о чем эти записи. Светлое желанное ожидание тешило девичий разум. Ловко перебирая ногами, поднимаешься в комнату, наполняя её шумными переживаниями. Полнейшее оцепенение, до боли знакомый почерк. Жан? Наконец собираешься и внимательно изучаешь глазами чуть поплывший текст. Колкое тянущее чувство в груди заставляет заполнить все пространство белым шумом. « Здравствуй, Т/и! Все же надеюсь, когда-нибудь это письмо дойдёт до твоих рук. Как ты себя чувствуешь? Я безумно скучаю. Все также безнадежно влюблён в тебя, с момента нашей первой встречи и по сей день. Каждую минуту меня поглощает отчаяние, иногда кажется, будто дни тянутся слишком долго, будто я больше никогда не смогу услышать твой голос и вдохнуть свежий запах твоих шелковистых волос. Я воспроизвожу воспоминания о каждом дне, проведённом с тобой наедине, особенно, когда не спится и мучают кошмары. Помню каждое движение и касание твоих нежных рук. Каждый взмах длинных ресниц. Глаза, в омуте которых я нашёл спасение. Я хочу снова прикоснуться к тебе. Хочу видеть улыбку, как в самые солнечные дни. Хочу снова уснуть в нашем саду, хочу, чтобы ты будила меня поцелуями. Ты бы знала как я этого хочу. Я всегда открывал перед тобой мои самые глубокие мысли и самые сильные страхи, и знаешь, я безумно рад, что ты отвечала мне тем же. Хочу сказать, что сейчас мне тоже страшно. Страшно, потому что боюсь потерять тебя. Я помню всё. С самого первого дня, вплоть до последнего. Ох, как же мне не хочется называть тот день последним. Ты подарила мне все, о чем я только мог мечтать. Спасибо, любимая. Ты помнишь день нашего знакомства? Когда я впервые увидел тебя в том парке. Когда тот парк стал нашим местом встреч. Той непривычно холодной весной ты согрела мое сердце. Я так люблю то место. Иногда, когда слишком тяжело, я представляю, как лежу на мягкой траве, а лепестки вишни падают как крупные хлопья снега. Мне сразу так хорошо на душе… Думаю тогда, я нашёл свой рай на земле. Я никогда не забуду, милая. Тебя и наш благоухающий рай. Спасибо тебе за каждое мгновение. Сижу и краснею как маленький мальчишка. Я, наверное, все тот же трус. Мне так жаль, что не хватило сил сказать все эти слова, глядя в твои невероятные глаза. Теперь я лишь могу проклинать себя. Выглядит так, будто я прощаюсь с тобой, но я живу лишь надеждой, что предчувствие вновь подводит. Желаю лишь увидеть тебя, лишь обнять и поцеловать. Снова и снова. Знаешь, я пишу это письмо при свете одинокой догорающей свечи, но когда она погаснет, я продолжу писать, мне поможет свет луны, в точь той, что освещала лучшую ночь моей жизни. Ты помнишь, что я тебе сказал, правда ведь помнишь? Я сдержу обещание, ты же знаешь. Я буду рядом, даже если не смогу больше держать твою руку как прежде. Я всегда буду рядом. Прости.

Твой Жан.»

Все самые грозные бури будто скопились в маленьких квадратных метрах теперь уже неуютной комнаты. Присаживаешься на кровать, в глазах темнеет. Неужели, неужели его больше нет? […] « С тех самых дней и рая не стало. Да и парка с манящим ангельским благоуханием больше нет. И тебя со мной нет… Жан, в нашем маленьком городе ничего не изменилось, лишь моя жизнь без тебя утратила всякий смысл.» С тех неясных знойных дней до конца веков твоих, звон медного старого колокола стройной часовни будет пронзать пустой воздух в пределах небольшой центральной площади уютного городка, сотрясая теперь уже навечно похоронную тишину, поглотившую словно сумрачный ад твою хрупкую жизнь. Трагедия, но теперь уже одного сердца. Коих сейчас миллионы.