Приворотное Зелье

Леви убирает турку на место, споласкивает высокий изящный стакан для кофе и протирает бумажным полотенцем белое фарфоровое блюдечко, намереваясь положить на него новый кусочек вишнёвого штруделя взамен проданного и поставить в холодильную витрину, когда слышит тихое поскрипывание двери и мягкий перезвон серебряных колокольчиков. — Доброе утро, — говорит на автомате и ставит бокал на полку винтажного шкафа со стеклянными окошечками в дверцах, и только после этого оборачивается, — беру свои слова обратно, — добавляет, чуть хмуря брови. На пороге пару секунд мнётся высокий блондин. Он приглаживает бороду, проходится пятернёй по вьющимся волосам, поправляет очки и плащ и только после этого делает шаг к барной стойке. — Доброе утро, Леви, — тянет настолько сладко, что Леви чувствует скрип сахара на зубах, — ты, как всегда, само дружелюбие. Леви лишь закатывает глаза, подхватывает высокий картонный стакан с белой птицей на логотипе и ставит его в кофемашину. Пальцы пробегают по сенсорной панели, жужжит кофемолка, и машина начинает тихо гудеть, готовя напиток. Двойной эспрессо, сто миллилитров воды и сто горячего молока. Не капучино, не латте, только эта комбинация. — Приятно видеть, что ты помнишь мои предпочтения, — говорит гость, бегло оглядывая помещение кофейни, и наваливается локтями на стойку, подцепляя из вазочки миндальное печенье. Леви слышит тихий хруст и видит буквально каждую крошку, что падает на светлую бороду и ниже, на тёмное лакированное дерево столешницы. Пальцы в кулак сжимаются против воли, и врезать наглому верзиле хочется всё больше, но он сдерживает себя, демонстрируя осуждение поджатыми губами. — Ты таскаешься сюда практически каждый день и совершенно не оригинален в заказах, — фыркает в ответ. — Ты варишь самый потрясающий кофе, устоять невозможно. Признайся, ты добавляешь в него какое-то зелье, явно приворотное, — слышит тут же. — Его варит машина. — Леви бесит сам факт, что нужно озвучивать очевидное, а ещё бесит, что машина, кажется, стократно замедляется именно на этом заказе. — И если бы я увлекался зельями, давно бы накапал тебе отворотного. Лошадиную дозу. — Любезность твоё второе имя, — игнорирует его слова гость, не спуская с него глаз. — И выглядишь как всегда потрясающе. Что делаешь сегодня вечером? Этот вопрос Леви тоже слышит каждый раз, чувствуя мурашки, спускающиеся по позвоночнику, и странное покалывание в пальцах. Отвечает он тоже всегда одинаково: — Оплакиваю несостоявшееся свидание. — Ты не знаешь, от чего отказываешься, — настаивает гость. — Внесу в календарь пометку погрустить об этом, куда-нибудь на февраль, — язвит Леви. — Но сейчас ведь только начало сентября! — парируют ему в ответ. — Не представляю, как доживу до этого дня, — вздыхает Леви и слышит звук окончания работы кофемашины. Отличный повод отделаться от надоедливого блондина. Он отворачивается и забирает стакан с платформы, добавляет пару капель сиропа «Амаретто» и немного сахара, аккуратно перемешивает и закрывает крышкой. Он бы соврал, сказав, что этот надоедливый верзила ему не нравится, скорее даже наоборот, и, наверное, можно было принять предложение, но ощущение, что чего-то не хватает, не покидало мысли, и он продолжал отвергать приглашение раз за разом. — Заказ готов, — говорит Леви, поворачиваясь назад к гостю, и ставит стакан с кофе на стойку. Он успевает убрать руку за секунду до того, как её коснутся чужие пальцы, и делает вид, что не замечает явных намерений. Он забивает в планшет напиток и озвучивает цену, хотя прекрасно видит лежащие на монетнице деньги. Повторный звон колокольчиков раздаётся в следующую секунду. — Эй, Зик, ты скоро? Уже устал тебя ждать, — доносится из-за открывающейся двери, а следом показывается голова и плечи обладателя голоса. Леви проваливается в глубину зелёных глаз, с которыми встречается взглядом, и где-то на краю сознания слышит: — Секунду, Эрен, — и замечает боковым зрением кивки головой в свою сторону. — О! — произносит парень, наконец-то показываясь целиком. А Леви понимает, что залип на высоком крепком теле, на широком развороте плеч, на сильных ногах, затянутых в узкие джинсы с драными коленями, и, несомненно, очень красивом лице с правильными чертами и глазами огромными, распахнутыми и глядящими прямо в упор. Леви чувствует дрожь в коленях, но ровно на одну секунду. — Так это тот самый неприступный Леви, из-за которого мой брат уже стёр себе все ладони?! Понимаю, — выдыхает Эрен и окидывает Леви взглядом с головы до ног. — Один ванильный коктейль, пожалуйста, — добавляет, наваливаясь на стойку, прямо как его брат пару минут назад, и хватает печенье. Тут же откусывая половину и демонстрируя ряд ровных зубов. На столешницу крошки не сыплются, это Леви замечает сразу, а ещё то, что они остаются на пухлых розовых губах, исчезая спустя мгновение, когда Эрен облизывается. — Обойдёшься, — шипит на него Зик, пытаясь оттянуть за ворот толстовки. — Не жадничай, — не поддаётся Эрен, — я хочу знать, на кого мой братец пускает слюни столько времени и кого видит в своих мокрых фантазиях. — Вы совсем не похожи, но… — говорит Леви, отмирая и подхватывая стакан для миксера. — Один отец, разные матери, — перебивает Эрен в ту же секунду. — Но одну общую черту я точно вижу, — продолжает Леви, — вас обоих явно роняли в младенчестве. Ответа он не дожидается, отворачиваясь и открывая холодильник, чтобы достать мороженое и молоко. Тихое «ох» он слышит аккурат в тот момент, когда нагибается за пачкой, и отчего-то уверен, что пялятся на его зад оба братца. Какой идиотизм, честное слово, Леви чувствует себя в кадре какого-то дебильного ситкома, в котором пикаперы-неудачники отрабатывают своё сомнительное мастерство. Пока коктейль готовится, к разговору он не возвращается, продолжая стоять у миксера, и лишь по завершении переливает готовый коктейль в прозрачный стакан, присыпает мелкими ванильными звёздочками и накрывает купольной крышкой, завершая всё розовой трубочкой, воткнутой в середину. Он ставит стакан перед Эреном, забирает приготовленные деньги и показывает взглядом на дверь. — До встречи, Леви, — тянет Эрен и первым делает шаг к выходу, сияя улыбкой во весь рот. — Не пожелаешь нам доброго дня? — с плохо прикрытой грустью спрашивает Зик, бросая на него ещё один взгляд. — Желаю обратить внимание на другие кофейни, — отвечает Леви и идёт мыть стакан для миксера и взбиватели. Звон колокольчиков и тихий хлопок двери теряется в шуме воды. Спустя минуту посуда уже убрана по местам и Леви, вытащив идеально белую тряпку, стирает со столешницы следы чужого пребывания и окидывает взглядом пустой зал кофейни. Он любит это место, каждый его сантиметр, каждую деталь, каждый предмет до последней ложки. Это его детище, выращенное из полуразрушенного пыльного помещения в самое уютное место на земле — по его мнению и мнению десятков постоянных гостей. Он выходит из-за стойки, когда солнце, взобравшись достаточно высоко, заливает зал до краёв. Обходит каждое окно по порядку и немного опускает бамбуковые жалюзи, которые моментально расчерчивают стены напротив. Леви скрупулёзно поправляет шторы, салфетки на столах аккурат по центру, миниатюрные бутылочки, в которых стоят такие же крошечные, всегда свежие цветы. Проводит ладонью по спинке старого стула и задумчиво замирает перед старинным буфетом, в котором стекла больше, чем дерева. Он долго разглядывает стоящие на полках предметы, стопки идеально белых фарфоровых блюдец разных размеров, чайные пары, молочники и дополнительные сахарницы. Прикидывает что-то сам с собой и, открыв дверку, сдвигает одну из чашек на пару миллиметров. Идеально. — Ты сегодня сам не свой, — замечает его помощница, — весь день в облаках витаешь. Не заболел? Леви понимает, что стоит, таращась в одну точку, уже минут десять. — Помнишь, — отвечает, не меняя взгляда, — я скидывал тебе фото картины, которую купил в прошлом месяце? — Это та, на которой силуэт женщины, уходящей в дождь? — Ага, — коротко отвечает Леви, потирая подбородок. — Придумал, куда её повесить. Вот тут, справа от двери, а снизу прикрутить крючки, у меня как раз залежалась пара зонтов. — Идеально, — выдыхает его помощница. — Но меня всё равно беспокоит твоё состояние, давай я заварю тебе чай с ромашкой? — Спасибо, Петра, не нужно, — отвечает Леви и переводит на неё взгляд. — Я настаиваю, — не сдаётся та, — и, знаешь что, шёл бы ты домой, я сама закрою. Сегодня тихий вечер. — Не нужно, я в норме, — уверенно говорит Леви. Он и правда в норме, нет причин волноваться. Ну задумчив порой больше обычного, но это неудивительно, когда дома стоят две непристроенных картины и настенный фонарь витиеватой ковки. А дело в том, что водится за Леви грех, которого он совсем не стыдится — безудержно и с первого взгляда влюбляться в красивые вещи. Но не в те, что глянцево блестят с витрин магазинов, сошедшие, кажется, ещё вчера с конвейера на заводе. Его привлекают другие: потускневшие, потёртые, разбухшие или рассохшиеся от времени рамы и запечатанные в них картины неизвестных художников; старые книги с пожелтевшей бумагой и потрёпанным переплётом, с сотней заломов на страницах и забытыми, давно высохшими цветками маргариток между ними; мутные зеркала в тяжёлых резных оправах, которые почти утратили способность отражать. Леви может продолжать список бесконечно долго, может месяцами смотреть на очередную купленную вещь, пытаясь найти для неё идеальное место. Он называет свои находки хранителями памяти, а сама кофейня носит название «Магия вкуса», и относится это не только к тающей на языке выпечке и освежающим или согревающим напиткам, но и к обстановке в целом — здесь царят непохожая ни на какие другие, чарующая атмосфера и отображающий безупречный вкус хозяина заведения стиль, созданные стариной окружающих предметов. Ведь когда-то они принадлежали людям, и касались их не только грузчики, доставляющие товары по торговым точкам. Этими вещами пользовались, эти книги читали. Столовое серебро могло служить нескольким поколениям одной семьи, запоминая каждого. Дети вырастали, к ним приходила старость и забирала смерть. И вот уже новые поколения гремели чайными сервизами в больших столовых, не придавая значения приборам. Люди менялись, а предметы продолжали жить, храня память десятков минувших лет. Леви считает, что пока вещь «жива», пока ею пользуются, живы и воспоминания о тех, кому она когда-то принадлежала. — Нужно почаще выводить в вечерние смены Хитч либо взять ещё одного человека, — совершенно не реагируя на задумчивую отстранённость, продолжает Петра. — К тому же вереница её поклонников делает нам приличную выручку. Последнее она добавляет в шутку, хотя доля правды в её словах имеется. Леви слегка удивляется услышанным словам, но вовсе не об аншлагах в дни работы Хитч. — Мне казалось, мы отлично справляемся и дополнительный человек нам не нужен, — отвечает он ей. — Это потому что ты сам открываешь и закрываешь кофейню ежедневно, — озвучивает факт Петра и ставит перед ним чашку с чаем. — Слово «выходной» тебе вообще известно? — Я беру выходные, — не соглашается Леви. — Один раз в месяц, — закатывает глаза та и отходит на пару шагов. — Два, — настаивает Леви, хотя и сам не особо верит своим словам. Петра не отвечает, но он прекрасно знает, что она скажет. То, что пару раз в месяц он приходит не с утра, а к обеду, считать полноценным выходным нельзя. Хотя лично для него это лучший отдых. Именно в такие дни он посещает двоих своих очень старых знакомых. У одного антикварная лавка, а другой весьма известный букинист, который всегда придерживает для него интересные экземпляры. От этих мыслей взгляд сам собой скользит по полкам над громоздкой кофемашиной и цепляется за старинную латунную кофемолку с керамической, давно потерявшей цвет ручкой. Она у него совсем недавно, но добыта была кровью и потом, хотя честнее сказать — тысячами потраченных нервных клеток. Он увидел её у того самого антиквара и влюбился без памяти, но его огорчили новостью, что ту уже просил придержать другой клиент. Леви не спал всю ночь, а на утро, путём долгих и изматывающих переговоров, смог перебить цену. С тех пор она радует глаз, стоя на почётном месте и принося Леви непередаваемое умиротворение. Леви делает глоток чая. На столешнице напротив оживает дисплей телефона Петры, заставка светится секунд десять, но Леви этого достаточно, чтобы увидеть двух чудных малышей-погодок с рыжими кудряшками на симпатичных головках и россыпью веснушек на носах. — Хватит на сегодня, — обращается он к ней, поглядывая на часы и понимая, что до закрытия чуть меньше часа, — иди домой, я сам закончу. — Ох, спасибо, — улыбается ему Петра. Она поднимает свой телефон, бегло смотрит на входящие, и её лицо наполняется таким умиротворением, что Леви нехотя любуется. — Когда тебя будут ждать дома, ты поймёшь, что хочешь вернуться пораньше, а уйти попозже, — она не ждёт его ответа, потому что знает слишком долго, просто идёт в комнату для персонала, по пути развязывая фартук. — Вот тогда ты согласишься, что нужен ещё один человек, но я настаиваю на том, чтобы позаботиться об этом заранее. Леви, если бы и захотел, ответить не смог бы. Узкая спина помощницы уже скрылась из вида. Оставалось лишь фыркнуть себе под нос, сделать пару глотков чая и встретить поздних гостей, так вовремя решивших заглянуть на его тёплый огонёк. Наверное, каждого Леви знает в лицо, а некоторых даже по имени. Они приходят практически каждый вечер. Кто-то выбегает на перерыв во время ночной смены перехватить свежего кофе и булочек, кто-то спешит после долгого трудового дня. А кто-то патрулирует район и заезжает запастись пончиками. И пока остальные жалуются, что последний рабочий час тянется бесконечно долго, у Леви он пролетает как один миг, наполненный гудением кофемашины и хрустом бумажных пакетов. Этот вечер ничем не отличается от предыдущих. Колокольчик на входной двери вновь тихо звякает. Леви переводит взгляд на часы, хотя и без того знает, который час. — Извините, — отвечает, не оборачиваясь, и продолжает составлять посуду в шкаф, — мы уже закрыты. — Хорошо, — раздаётся в ответ тревожно знакомый голос, но повторного звука колокольчика и хлопка двери за ним не следует. Леви чувствует, как дрогнули пальцы, и фарфоровое блюдце едва не выскальзывает из них. Оборачивается он в ту же секунду, но по ощущениям кажется, что проходит вечность. На пороге спиной к нему стоит Эрен, неприлично высокий, широкоплечий и самоуверенный, судя по тому, что запирает дверь и переворачивает табличку надписью «закрыто» в сторону улицы, даже не потрудившись спросить позволения. Какого чёрта?! Хочет спросить Леви, но слова так и застревают в горле, не дав ни единому звуку вырваться наружу. А он просто стоит и наблюдает, как Эрен оборачивается, как смотрит прямо в глаза, и в его собственных отражается столько, что и уловить сложно. Тень сомнения гаснет под напором решительности, с которой он идёт прямо к нему, огибая стойку и скидывая на ближайший стул лёгкую куртку. Леви смотрит как заворожённый на голые колени в прорезях тёмной джинсы, на острые открытые ключицы в слишком большом вырезе мягкого джемпера, на выбившиеся из пучка на затылке пряди волос, заметно потрёпанные сентябрьским ветром. Смотрит так долго, что почти упускает тот момент, когда Эрен оказывается настолько близко, что его дыхание ложится на кожу. Леви чувствует запах сигарет, приглушённый сладкой жвачкой, запах шампуня и кондиционера для белья, вечерней осенней сырости и совсем чуть-чуть парфюма. Все вместе они образуют что-то особенное, принадлежащее одному конкретному человеку, и окутывают Леви со всех сторон. Он уверен, что, даже если захочет, уже никогда не сможет его забыть. Оцепенение отпускает Леви в тот момент, когда он чувствует, как ладони обхватывают его лицо, как большие пальцы поглаживают скулы, а чужие губы оказываются настолько близко, что их мягкость становится почти осязаема. Но лишь на пару секунд. После которых Эрен глубоко вдыхает, упирается своим лбом в лоб Леви и шепчет: — Я сегодня сам не свой, не соображаю, что делаю. Можешь назвать как хочешь, но я действительно будто околдован. Что это за наваждение? Леви вслушивается в низкий тембр голоса, в его интонацию, чувствует в нём смятение и надежду одновременно. — Твой брат предположил, что я подмешиваю зелье в напитки. Возможно, на тебя тоже подействовало.  — Это точно не зелье. Я потерял голову с тех пор, как взглянул тебе в глаза. До того, как заказал коктейль. Так что… Ты ведь почувствовал то же? Не отвечай, я знаю, я никогда не ошибаюсь. Его тихий глубокий голос настолько затягивает в себя, разливается под кожей, въедается в мышцы, что Леви чувствует его внутри, как продолжение своего, но ответить что-то ещё не может и оттолкнуть от себя тоже. Ядовитая правда растворяется в крови, заставляя признать всё, от чего пытался убежать. — Если я не прав, — тем временем продолжает Эрен и делает ещё полшага вперёд, вжимая Леви в стол, — если ошибаюсь, если тебе нравится мой брат, скажи, и я уйду. И никогда больше тебя не побеспокою. Леви молчит, кажется, целую вечность. По телу растекается незнакомое тепло, пальцы нервно подрагивают, а в поясницу больно давит край столешницы. Он чувствует, что у Эрена по пальцам проходит мелкая дрожь, и глаза напротив, в которые Леви всё это время смотрел не отрываясь, наполняются невыразимой болью. — Не нравится, — отвечает Леви, не узнавая свой голос. Тот похож, скорее, на хриплый шелест. — Не нравится, — повторяет ещё раз, громче и увереннее. Эрен целует так нежно и целомудренно, прижимаясь своими мягкими губами к его губам, выжидает, проводит языком по нижней, оттягивает на себя. И, дождавшись сбитого дыхания, срывается с тормозов. Фарфоровое блюдечко выскальзывает из тонких пальцев и разлетается на тысячи осколков, встречаясь с кафельным полом. Целомудренность превращается в жажду в одно мгновение, и Леви пытается ей отвечать, он хочет ответить, но не успевает. Земля буквально уходит из-под ног, и до него не сразу доходит, что это Эрен обхватывает его одной рукой за поясницу, а другой за затылок и тянет ближе к себе, вжимает так, будто желает срастись, растворить в себе, поглотить без остатка. Это кажется сумасшествием, но Леви не может отрицать самому себе, что понимает каждое сказанное Эреном слово. Чувствует то же самое с того момента, когда впервые взглянул в зелёные омуты, заполненные восторгом и откровенностью до краёв и больше. Знает, что пропал ровно в тот момент, когда позволил одной-единственной мысли задержаться неприлично долго и затянуть сознание паутиной. Неудобное положение Эрен не выдерживает первым. Он значительно выше и стоит, согнувшись. Леви плевать на его неудобства, он только вошёл во вкус, но он позволяет приподнять себя и усадить на столешницу. Им даже удаётся не разорвать поцелуй. Теперь они равны, и Эрен делает шаг ближе, вжимается в Леви меж разведённых бёдер и обнимает крепче. Под подошвами хрустят осколки фарфора, нарушая наполненную лишь сбитым дыханием тишину вокруг. И если у Леви в голове остаётся хоть одна здравая мысль, то он без сомнений шлёт её куда подальше и обнимает в ответ. Он обхватывает Эрена за плечи, за затылок, тянет с волос резинку и запускает пальцы в мягкие пряди волос. Эрен стонет ему в губы и отстраняется. — Прости, — шепчет, пытаясь отдышаться, и прячет лицо в изгибе шеи Леви, трётся о неё носом, ловит стук сердца в пульсирующей жилке. Леви опускает руку ему на поясницу, забирается под мягкий трикотаж, ведёт ладонью по чертовски горячей коже. — Остановись, — просит Эрен. Почти умоляет. Он возбуждён, и Леви это не только видит, чувствует. Какая-то первобытная хищная энергетика исходит от него, но не пугает. Наоборот, притягивает и зовёт, и Леви не хочет сопротивляться. Он сам уже возбуждён как мальчишка, хотя раньше не замечал за собой таких реакций на кого-то. Всегда слушал голос разума, а теперь вдруг стало плевать. Плевать, что за окном, несмотря на поздний час, городская улица, что свет горит, и если кто-то любопытный заглянет в окна, от его взгляда ничто не укроется. Плевать, что он видит Эрена второй раз в жизни и ничего о нем не знает. Знает только, что тот ему очень нужен, нужнее латунной кофемолки, женщины, уходящей в дождь и книг с заломами на страницах. Он сможет прожить без любого из своих хранителей, а без Эрена, кажется, уже нет. — Я не могу, — отвечает Леви и перехватывает изумлённый взгляд в ту же секунду. Эрен таращит на него глаза, будто не верит, действительно ли услышал то, что услышал. — Мне повторить? — спрашивает Леви, слегка ухмыляясь. — Нет, — выдыхает Эрен, вновь обхватывая его лицо ладонями, и гладит большими пальцами скулы. А потом приближается почти вплотную, жарко шепчет: — Поедем к тебе, — это даже не вопрос, не предложение, это утверждение. — Хочу увидеть тебя без одежды, слушать твой голос, как шепчешь моё имя, хочу любить тебя до рассвета, — последнее он выдыхает прямо в ухо. Леви невольно вздрагивает от таких откровений, мурашки бегут по телу, и сладкое предвкушение только усиливается, заставляя кусать губы, чтобы оставаться в уме. Эрен его движения понимает по-своему и снова целует, выпивая, как заплутавший в пустыне путник, что наконец-то нашёл оазис. В этот раз первым отстраняется Леви, отталкивая Эрена от себя. Потому что понимает — ещё минута, и просто залезет к тому в штаны, без лишних расшаркиваний. — Поехали, — командует уверенно, направляясь в подсобку, чтобы взять пальто и сумку, — пока весь район не стал свидетелем нашей прелюдии. Кажется, Эрен только в этот момент понимает, что с улицы их должно быть прекрасно видно. Но, судя по выражению лица, вины он за собой не чувствует. Только подхватывает куртку и шагает следом за Леви, обнимая со спины и прилипая почти намертво. Потушить свет и открыть дверь выходит с трудом, и пока они выходят, Эрен не отступает ни на шаг, не выпуская из рук. Леви запирает замок, включает сигнализацию, но не делает и шага, продолжая стоять, завернувшись в тёплые объятия, и слушать, как Эрен уютно дышит ему в затылок. — О чём ты думаешь? — нарушает тишину Эрен, и Леви слышит в его вопросе страх. Страх, что сейчас дадут от ворот поворот, что Леви передумал, что своим напором мог отпугнуть. — О том, что нужно подать объявление о вакансии, что нужно написать помощнице, что завтра я буду к обеду, о том, что я, кажется, схожу с ума. — Тогда я схожу с тобой, — отвечает Эрен и поворачивает его к себе, пытаясь разглядеть лицо в тусклом свете фонаря. — С этого дня, — говорит он, ловя ладонью пальцы Леви, касается поцелуями костяшек, проводит языком по безымянному в том месте, где обычно носят кольцо, — и на всю жизнь. Леви чувствует себя полнейшим идиотом, потому что так бывает только в кино и глупых женских романах, но почему-то кивает в ответ. В зелья и прочую ерунду он по-прежнему не верит, а вот в магию любви — вполне. В шесть утра он пишет Петре сообщение, что берёт выходной, потом кидает телефон на пол, прямо в ворох сброшенной одежды, седлает крепкие бёдра и чувствует, как широкие ладони собственнически обхватывают его зад. Сегодня у него есть дела поважнее.