whirl.

soft kill – whirl

shortparis – requiem

lebanon hanover – die world

той, что обгладывает плоть каждую секунду.

знойное лето прожигало лёгкие своим душным, запревшим воздухом даже в ночной мгле. казалось, что с наступлением лета придёт облегчение, но, разумеется, это лишь условные границы слепой надежды. всеобъемлющая духота цепко сжимала горло; лишь кромка свинцовых туч, гуляющих раз в две-три недели витиевато и одиноко, изредка напоминала о возможном наступлении дождя. удачно выпал час, в который привыкшая к жаре людская плоть отпрыгивает от вкапывающихся ледяных капель под крышу. курапика, разместившийся степенно у окна, предпочитал не убегать от водяного обстрела. с надеждой выставив ладонь из открытого отверстия, он искренне и страстно желал пронаблюдать процесс перфорации от падения каждой капли в руку. подобное желание у юноши возникло не с пустого места; он чувствовал, как с каждой минутой отчаяние вгрызается в спинной мозг и заставляет принимать решение. что ж, превратить руку в кошмар трипофоба или позволить существующей (уже) родной хтони прокусить до кости – всё неважно, ведь

в доме нет живых; в доме нет меня.

очередная ночь наедине с собой – мерзкой, аморфной субстанцией, пожираемой ненавистью. курапика смотрел прожигающим взглядом на левую руку, поглощаемую водяными пулями не подходящего калибра. тоска, клокочуще ударяющаяся в стены сожаления и спотыкающаяся на бессистемную грусть, оборачивалась глубинной всеобъемлющей пустотой. обрывочные фразы, лавирующие в лохматой светловолосой голове, являлись оплотом скомканной, жгучей, честной ненависти. именно пронзительное, мерзкое и ядовитое чувство заставляло курапику чувствовать себя и заблудившимся, и мечущимся; но в любом случае живым и, соответственно, способным на месть. мандраж вселял уверенность тотально и повышал градус удачи. выверенный план с логичными и отточенными пунктами-деталями, а также уверенность, граничащая с бахвальством, - все это позволяло юноше смеяться как бы в ответ всему миру. в не пресытившие предвкушением соблазнительного праздника мгновения, курапика прекрасно осознавал демоническую способность ненависти заставлять гореть дотла. отдаться безумию – не выверенному плану заведомо - страшно, досадно и скудно? нет, это не могло унять клокочущую боль и заплатать кровоточащую рану, разрывающую грудную клетку на части. сведённые до скрежета зубы и напряженные скулы пронзал свет серебряного лунного луча. серо-алые глаза отдавали инфернальным блеском. чувствуя вскипающую кровь по телу и краснеющие глаза, член клана курута знал: обратного пути нет. переместив телесную оболочку на угол широкого мраморного подоконника, прикрываемого незатейливой, почти прозрачной тюлью, курапика позволил сознанию снова завладеть киноварной, липкой яростью. обида, злость и ненависть слились в единый организм; от несправедливо устроенной системы сигналы из мозга посылали хлёсткие и резкие удары по всему телу. курапика чувствовал каждый разряд, отдающий то из мозга, то в него; однако, сам не верил в существование столь интенсивного и поглощающего чувства как ненависть к людям, отобравшим право на жизнь ввиду собственных рычагов власти. пожалуй, единственным средством самоконтроля для контроля ряда действий для курапики стало было общение самому себе, способное справедливо раздавить смогом силой лишь участников геней рёдан. но не желая убить себя столь простым способом – потенциальным разрывом сердца от мощи собственного нен, курапика постарался усмирить накал переживаний, скрытых от всех. сердцебиение не должно выражать ритм столь яркого, насыщенного и разрывающего гнева. никто даже за милю не должен узнать, как его разрывает на части от боли. боли, глушимой ненавистью и желанием мстить. чтобы отвлечься от грузных мыслей, член клана курута прислушался к ударам капель, тарабанившим окна. приоткрыв родную фурнитуру старого окна, курапика остановился взглядом на торчащие сухожилия правой руки; венчающее ее украшение плотно облегало пальцы. каждое серебряное кольцо находилось близко к плоти, однако, тепло не передавало. безбожно ледяные ладони не грела даже привычная ненависть. шуршащий звук цепей, ударяющихся друг о друга, напоминал о материальности собственного тела. юноше хотелось испариться и не оставить ни крошки своей тоски. лишь оставшись в глубокой тишине леса и в ядовитом зеленом отблеске свечи он мог позволить себе хотя бы мысленно обнажить собственные слабости. упиваясь уколами совести, курапика выставил две ладони вместе. собрав горку колющих капель, он немедленно облил ими лицо. студёный водяной удар мощно окатил беспокойством и пробуждением. луна предательски смотрела в лицо юноше, заставляясь жмуриться. попеременно заслоняющие смольные кучные облака закрывали непрошенную гостью. отринув ворох злости, курапика сложил руки в молитвенной позе и произнес слова благодарности. природа обошла порочный круг и вернулась на место; духота, испещрённая холодными узорами, отступала – через дыры проникал холод. дождь обрывался настойчиво, но медленно. курапика дотронулся до кисти руки, щупая морозные железки. пересчитывание системного переплетения колец заставляло его успокаиваться. ветер истлевающе издал предсмертную агонию в лицо курапике, как бы дублируя мысли юноши:

«все швы затянутся, только подожди».