Последний человек на свете

Иногда Дофламинго казалось, что все это какой-то дурной, нелепый сон. И в этом сне ему двадцать пять — почему? Только что было восемь ведь, — и повсюду вокруг него пестрая, злая, верная стая псов, готовых загрызть, чуть хозяин даст слабину, — и занимается он чем-то… чем-то… странным. Ненужным, совсем. Зачем ему все это, ему, старой священной крови? Зачем эта мышиная возня с пиратством и грабежами — ему, сыну неба, который по праву рождения должен держать в руках власть над всей землей? Зачем мама пятнадцать лет уже гниет в могиле — священные кости, беззащитные, неспешно рассыпающиеся в подлой северной земле? Зачем брат смотрит на него и молчит? Он поворачивает лицо, оно все измазано краской — синей, красной, странный клоунский раскрас. Почему? Зачем? Он уворачивается — пытается, во всяком случае, едва заметно дергается и тут же застывает вновь в кожаном кресле. Игла приближается к глазу, измазанная синей краской, и вонзается туда, где пролегла синяя жилка недосыпа, и вздрагивают губы, уже красные от карминной краски, от проступающей крови. Он открывает рот — и всякий раз оглушительно молчит, и глаза его пустые и взрослые, глаза цвета запекшейся крови. Совсем не те, что помнил Дофламинго. Может, потому и пустые, что взрослые. Разве время и у самого Дофламинго не отняло все, все, все? Родину, дом, богатство, власть, мать, брата? Разве время не смыло с него безжалостно остатки надежды — той самой, о которой шептала мама на своей рваной, сырой, последней постели, — надежды, что все обязательно будет хорошо? Не может не быть, думал тогда Дофламинго. Все будет хорошо, хрипела мама и улыбалась. Но ничего не было хорошо, а потом и Роси тоже пропал — последнее, что у Дофламинго оставалось. И вот, вернулся теперь. Обломок человека, безголосый и полуразумный, вернулся, приковылял, нашел-таки дорогу домой. Для Дофламинго дом всегда был там, где семья. Однажды ее не стало, и он нашел новую. Но ни у Требола, ни у Пики, ни у Верго не было того, без чего дом был не дом. А у этого бессмысленного, бесполезного… дурачка… было. Маленький Роси был рохля и нюня, он вечно пялился в землю, так что и глаз не было видно из-под длинной, длинной челки. Но иногда он поднимал глаза и улыбался — маминой улыбкой, мягкой и теплой, как свежеиспеченная булочка, и тогда Дофламинго даже злиться на него особо не мог. Большой Росинант смотрел пустым взглядом сквозь стены и людей, и спотыкался обо все, что можно и нельзя, и ел так, что Дофламинго на всякий случай заслонялся Треболом от фонтанов еды. Но иногда — очень редко — черт его знает почему — его взгляд прояснялся, и Росинант улыбался. Всегда только для Дофламинго, и всегда — как во всем мире умели улыбаться только он и мама, и всегда на Дофламинго от этого накатывала такая дикая злость, что хотелось нашинковать Росинанта на карпаччо. — Почему ты ушел тогда? — спросил он однажды. Росинант посмотрел на него пустым взглядом и написал: "Потерялся" — А сейчас нашелся, значит, — констатировал Дофламинго. Росинант пожал плечами, попытался затянуться, промахнулся и попал сигаретой себе в нос. Однажды его брат кинулся куда глаза глядят и пропал на четырнадцать лет, а потом вернулся как ни в чем не бывало, покалеченный и взрослый, и Дофламинго, значит, должен был его взять и простить, вот так просто. Брата, который его бросил. — Будешь моим Корасоном, — сказал он в конце концов, и дальше называл своего Роси только так, чтобы тот запомнил, зазубрил, зарубил на своем красивом как у Дофламинго носу — чей он был, с потрохами. Всей своей душой, и телом, и своим бестолковым сердцем. Роси пришел к Дофламинго в отрепьях. Росинант носил простые рубашки и джинсы. Но для своего Корасона Дофламинго хотел чего-то поинтереснее. Поэтому он натравил на Росинанта Джоллу и долго любовался неприкрытой паникой на его лице. Шубу ему сшили на заказ, чтобы он всегда видел и помнил, чья он тень. Шмотки Джолла ему отобрала сама, и Дофламинго было плевать, как они выглядели, пока они пестрели клеймами красного трона. А потом у нее случился приступ креативности, и Дофламинго выслушал ее и сказал "годится", а Росинанта никто и не спрашивал. И тогда Дофламинго забрал у него лицо и дал новое, такое, чтобы Росинант ни на день не забывал, чей он Корасон. Чтобы все, все вокруг видели: этот — меченый, этого не трогать. На словах Дофламинго тоже озвучил. И таки нашинковал на карпаччо пару особо сообразительных, которые так и не уяснили: с дурачком — не шутить. А вечером спросил у Корасона: — Помнишь, что нам мама говорила? Если бы тут был Требол, он бы сказал, что королю не подобает разводить сопли. Но Требола тут не было, а Роси помнил. Роси догадался, хотя мама им вообще-то говорила много чего. Его безмолвные губы дрогнули, его синеватые веки опустились на глаза цвета засохшей крови, а потом его бледные, как у Дофламинго, ресницы снова поднялись — и обнажили улыбку. Роси улыбался, губами, глазами и даже, кажется, всем телом тоже. Как умела только мама и он, кого Дофламинго только в мыслях не называл "Корасон". Роси помнил маму и ее слова. Последний из людей, кто ее помнил. Мариджойских крыс Дофламинго за людей не считал. Падаль из Норт Блю — тем более. Только двое их оставалось, двое богорожденных, двое людей на всем белом свете. Дофламинго и его младший брат, его, его, его, который посмел забрать себя у Дофламинго, потеряться и потерять то последнее, что у Дофламинго оставалось. Он был странный, нелепый и не особо полезный, но он был его. Поэтому Дофламинго обнял его, как восемнадцать лет назад, когда они зачем-то подрались, а мама сказала, что братьям так нельзя, и: — Это же твой младший братишка, Доффи. Твой. Береги его. Ты должен защищать своих, а не обижать. И: — Ну-ка, обнимитесь-ка. Ну же, Росинька, не бойся, Доффи больше не обидит. Правда, Доффи? И Дофламинго сказал: — Угу. Гувернеров он никогда не слушался, а вот маму да. И обнял Роси так, что Роси придушенно пискнул, но все-таки обнял в ответ — неловко и будто неохотно, но обнял. А потом исчез, исчез на четырнадцать бесконечных лет, не оставив Дофламинго ничего, и Дофламинго обнял своего Корасона так, что тот хватанул ртом воздух — беззвучно. Ни взвизга, ни писка, ни единого чертова хрипа. Ничего, ничего, ничего, только длинное, горячее, костлявое тело, в котором никто бы не узнал того малыша, размазывавшего сопли по рубашке Дофламинго. И по лицу не узнал бы — того лица больше не было. Дофламинго сделал ему новое, лицо человека, который никогда его не предавал. И по голосу не узнал бы — голоса больше не было, и. — Роси, — сказал Дофламинго, едва слыша себя самого, — что же они с тобой сделали. И Роси вздрогнул и застыл и прислонился к его плечу чистым белым лбом, пушистой шапкой волос — такой же, как в детстве. И обнял еще сильнее, и только тогда Дофламинго наконец от него отстранился. Роси был его, с потрохами. Дофламинго говорил: — Корасон. И Роси слушался с полумысли. Гонял детишек — ну и пусть его. Дофламинго слабаки были не нужны, так что тут Роси был относительно полезен. Периодически спаливал шубу. У Джоллы на такой случай в запасе всегда было полдюжины новых. Иногда заплевывал Дофламинго чаем, но затем всегда улыбался, и Дофламинго только и оставалось, что заставить его отмывать. И всегда был рядом, и был его, его, его. А потом пропал, черт бы его побрал, взбалмошная бестолочь, и Дофламинго бы удивился больше, если бы не знал, насколько его Роси пошел в маму. Мама всегда жалела, когда было больно. И Роси, балбес, туда же — нашел кого жалеть и пошел с ним носиться. И даже не подумал, идиот, что Дофламинго не тратил бы столько времени и ресурсов на сопляка, если бы действительно собирался дать ему сдохнуть. Но Дофламинго злился недолго. Дофламинго забрал его лицо себе и дал ему новое. Дофламинго одел его в офицерскую ливрею и велел не снимать ни на день, и знал, что Роси не ослушается. Дофламинго знал: стоит ему позвонить и сказать одно только слово — Корасон — и Роси вернется, повинуясь, как повиновался всегда, что бы Дофламинго ему ни приказывал. И сядет рядом, снова, как всегда, и закурит свои мерзкие сигареты, и будет его, его, его. Пусть погуляет, решил Дофламинго. От него не убудет, а Роси проветрится… и сам вернется, когда поймет, что и эта его затея, как обычно, провальная. Но потом сучки Цуру сбились со следа. А себе Дофламинго врать не привык. Как же хорошо он врал, его Роси, его младший братишка, которого Дофламинго берег больше, чем всю остальную семью вместе взятую, — до рыка, до хрипа, до последней капли вражеской крови. …А может, Дофламинго просто настолько хотел обмануться. Четырнадцать лет он так ждал, надеялся и боялся, что за еще четыре года так и не усомнился. А надо было бы, конечно. А Требол говорил. А Верго очень красноречиво молчал. А Диаманте посмеивался. А Пика косился. Но нет. Роси был его — и поэтому вне подозрений. Иначе… иначе все это оказалось бы слишком жестокой насмешкой. Вот уж чего Дофламинго никогда не чурался, так это жестокости. — Корасон, — сказал он, слушая осторожное постукивание по ту сторону моря, — возвращайся. У меня для тебя есть важное задание… самое важное задание для самого надежного человека. Три тихих постукивания через океан. Он хоть поверил? Дофламинго говорил, и ему самому было смешно. Он своему Роси бы яичницу поджарить не доверил, не то что собственную божественную жизнь. А хорошо бы, если бы поверил. Что Дофламинго вот так легко выбросил бы его на помойку, как Роси выбросил его. А что, кстати, Дофламинго собирался с ним делать? Он и сам не знал, и вот это было внове. Не оставлять же его в живых, в самом деле. Его плоть, его кровь, его единственного младшего братишку, его красивую крысу золотую. Дофламинго дал ему новое лицо и место рядом с собой, а его Росинька с ним вот так, значит. Его Корасон, блядь. А главное — почему? Зачем? Вот это уж было совершенно непонятно. Что ему, не хватало чего-то, что ли? Чего ему, к черту, было нужно, если Дофламинго дал ему все, а взамен хотел только одного — своего брата рядом с собой? Дофламинго хотелось закурить или набухаться, поэтому он засел за работу. Операцию на острове Ласточки надо было как следует спланировать. Убить Роси было просто, добыть фрукт — нет. Поэтому Дофламинго взялся за действительно важное дело… а Роси и так приползет, за фруктом. сам. чем-то сопляк его зацепил чем-то он был ему важен, достаточно важен, чтобы вот так бездарно засыпаться ради него ради абсолютно, совершенно чужого мальчишки. вот так вот, значит, Росинька? как же ты выбирал, что выбрал — вот это? Все это было так глупо и нелепо, что даже смешно. Дофламинго засмеялся. И смеялся, и смеялся, и смеялся пока Требол не постучал в дверь и не позвал его встревоженным голосом. …Дофламинго просто хотел посмотреть ему в глаза и проверить, такие же ли они пустые. А у берегов ждало два корабля Дозора, и Дофламинго не привык себе врать, но — не в этот раз, видимо. Смешно сказать — он до последнего надеялся, что ошибся, хотя ежу было понятно, что нет. …И все-таки вопрос, что делать с Роси, оставался открытым. Какую цену назначить за такое предательство? Право же, Дофламинго терялся. Он бы спросил у Требола, но смысл? Требол все равно бы дал слишком дешево. Так, навскидку, можно было нашинковать Роси так же, как Дофламинго нарезал тех двоих идиотов, которые однажды вздумали потешаться над его братом. Тонкими, тонкими ломтиками, меньше миллиметра; начиная с рук. От кончиков пальцев и до самых плеч — но аккуратно, чтобы жертва не слишком быстро истекла кровью. В тот раз, когда руки кончились, Дофламинго перешел к ногам. Один сдох на уровне щиколоток, от болевого шока. Второй продержался до самого паха. Он так забавно сучил культями. Он тоже умер, когда Дофламинго пошел выше. Интересно, сколько продержался бы Роси? Он единственный тогда не смеялся, из всей семьи. Он же был немой. Ну и, скорее всего, Роси собирался притащить с собой своего выблядка. Что тоже открывало определенные перспективы. Паразит был не так зрелищен, как показательная шинковка, но зато очень прост и эффективен. А дальше можно было бы наблюдать, как Роси делает с Ло все, что прикажет Дофламинго… наблюдать и наслаждаться. Возможно, Роси было бы даже больнее, чем его мальцу. Роси ведь его явно… любил. У Дофламинго было еще много идей. Он уже всерьез задумывался о том, чтобы бросить монетку. А все так просто оказалось. Его Роси его не продавал. Он просто с самого начала был — не его. Не было у него брата, оказывается. Потому что вот это, валяющееся перед ним в кровавом снегу, вот это чмо, которое только что провалило ему самую главную операцию, — это был не его брат. Просто еще один враг, как будто у Дофламинго их и так было мало. Он еще и какие-то извинения нес, что было уж совсем жалко и позорно. Хотя нет, совсем позорно было то, что он очевидно был не способен нажать на спусковой крючок. Даже в этом — ни на что не способен. Хотя это как сказать. Подгадить Дофламинго он подгадил, да еще как. Возможно, за всю его жизнь это был единственный раз, когда он что-то сделал почти нормально. Не зря же Роси все-таки был его братом, в конце концов. — Ну вот зачем ты вернулся, а, — сказал Дофламинго. Его пистолет смотрел прямо в сердце его брату. Его рука мелко, досадно подрагивала. Его брат ответил, низко и хрипловато. Красивый у него был голос, оказывается. У него были незнакомо-холодные, решительные глаза. Незнакомая улыбка на знакомом кровавом рту. И такие знакомые слова на языке, слова, которые Дофламинго слышал сотни раз, когда ему было десять. проклятые Драконы вам лишь бы все разрушать Каждое такое слово было отмечено шрамом на теле Дофламинго… или его брата. Они друг с другом знали каждый из этих шрамов. Сами промывали, сами бинтовали, если было чем, а потом Дофламинго шипящим шепотом обещал Роси отомстить, за маму и за них обоих, а Роси слушал, и молча, сопливо кивал, и цеплялся за его рукав. Самый родной человек, последний на всем белом свете самый чужой. Дофламинго трясло. Он поднял пистолет.