Ласточка

Я был частью ветров, никогда не стихающих в вышине, но, сражённый песней, я спустился к морю, и пена, собирающаяся на гребнях волн, одарила меня телом. Руки и ноги, голова – все движения казались такими неуклюжими, что хотелось отказаться от своей затеи посетить земную твердь и воспарить обратно в небеса, где я родился и коим я принадлежал. Только песня, звучавшая в моей голове уже который месяц (или год? – я так и не научился определять ход времени), подтолкнула сделать шаг вперёд, потом ещё один. Ох, я прожил достаточно, чтобы знать о том, что люди, едва завидев меня, почитали бы меня как совершенство, буквально парящее над землёй. Мои братья, оставшиеся на своём месте, же радостно смеялись под самым куполом звёзд над моими попытками научиться быть ощутимым и ощущать этот мир не с помощью одних мыслей. Ошеломляли лижущие ноги волны, покорно прогибающийся под ногами песок, тёплые лучи Анора на коже, липнущие к спине мокрые волосы, скольжение шёлковой туники по туловищу (даже морская пена знала, что какие-то части должны были быть закрыты, за что ей моя благодарность) и солёный вкус на губах. Поражали звуки, раздражающие уши. Но голос, пробивающийся сквозь какофонию живущего в полную силу мира, одновременно оглушал и бальзамом лился в самую суть. Вот, почему я возжелал получить тело, смертное в своей хрупкости: песня, до этого просто сотрясающая для меня невидимые для земных существ воздушные струны, обрела форму и сладостным ядом разлилась по жилам. И пропитала собой бессмертный дух. - Что в таком месте делает один из чудесного рода? – обладатель покорившей меня песни стоял прямо напротив меня. В его взгляде не было враждебности. Как и остальных чувств. Словно время вытянуло из него всё, оставив пустую оболочку, влачащую бессмысленное существование. Но его голос… В нём ещё теплилась жизнь, маленький огонёк, и я, никогда не утихающий ветер, возжелал раздуть его в ревущее пламя. - Я услышал тебя и пришёл, - я сделал шаг вперёд, не обращая внимания на предупреждающие крики братьев, резко позабывших своё веселье. Однако они становились всё тише и тише по мере того, как я начинал ориентироваться при помощи нового тела. - Мне не нужно ничьё сожаление. - Мне не ведомо, что это за чувство. Он двинулся в том направлении, в котором шёл – вдоль кромки воды, не имея ни цели, ни желания продолжать свой путь, но однажды он выбрал себе в наказание вечную дорогу и не мог так просто отказаться от него. Яркие краски дня сменились ночью, когда он снова заговорил, вновь поднимая во мне целую бурю эмоций. Кажется, если бы он запел сейчас, я бы лишился рассудка – после только-только завершившейся адаптации к материальному телу это было бы невыносимо. Сладко, но невыносимо. Глупое сердце, определяющее продолжительность жизни, разорвалось бы. - Почему ты идёшь за мной? - Ты можешь прогнать меня, но я не уйду, не смогу. - В таком случае как мне тебя называть? Поверь, мне всё равно, но порой так сложно избавиться от формальностей вроде вызнавания имени навязавшегося попутчика. Моё имя было бы ему непонятно, потому что ни один из имеющихся на земле языков не смог бы воспроизвести его. Но я нашёл выход – представился как одна из своих форм. - Меня зовут Ласточка. Я действительно принимал временами вид этой хрупкой птички. Так сложилось, что он единственный подчинялся моей магии и, возможно, говорил о моей сути. Если бы море, благосклонное ко мне, потому что я с незапамятных времён играл с его водами, не сжалилось надо мной, то я бы никогда не предстал в имеющимся теперь теле перворождённого перед создателем пленившей мой дух песни. - Ты можешь не представляться в ответ, если не желаешь. Я слышу отголоски твоих имён в ветряных потоках. - Что ещё ты слышишь? - Многое, но меня это не интересует. Я не хочу слышать сейчас ничего, кроме твоей души. - И как мне это понимать? - Она поёт. Знаешь, так потрясающе! И так странно… Я долго блуждал по свету и слышал множество песен, слагаемых как и смертными, так и теми, кому предначертан нескончаемый путь. У всех у них была общая черта – рано или поздно в песни проскальзывала любовь. Чистая, сыновья, родительская, романтичная, возвышенная, страстная, неразделённая, трагическая, с примесью ненависти и похоти. Она была и будет всегда. От неё страдают и ей поклоняются. Но в твоей песни я не услышал её. Ты скорбишь, жалеешь, отвергаешь прощение, не любя. И я… Мне кажется, что мне больно от того, что я слышу, что мой дух не выдержит, но слушать никак не могу перестать. Это всё твоя душа, сильная и красивая, пусть временно изъеденная трагедией. Я желаю её – не себе, но рядом с собой! Волны накатывали на берег и пытались тащить меня за собой. Они хотели увести меня подальше, забрать тело и вернуть братьям, но я уже выбрал свою погибель и никто во всей Арде не мог встать преградой перед ней. - Меня зовут Макалаурэ. Последний крик с небес разбился вместе с накатившим валом о прибрежные скалы. Сердце замерло, не в силах справиться с чувствами, но после забилось с неистовой силой. Песня снова зазвучала, и мой отравленный дух возликовал.