Донна

Почерневшая бумага осыпалась пеплом на древесную поверхность стола, какая-то часть упала на пол, проскользнув между щелями. Так ладно, вдох, выдох, агрессия здесь не помощник. — Чт… — Изыди! — перебил знакомый голос, звучавший сейчас больше, как человеческий. — Серьёзно… — отдирала клейкую бумажку ото лба. — Прочь! — до моего слуха доносились только громкие слова, сказанные в конце, возможно, это потому что их я хотя бы понимала, — Хм, а если так? — задумчиво спросил неизвестный, пока я отдирала очередную бумажку. Гад такой, волосы за что? — Drive out spirits, bind monsters, cleanse the heart, calm the world., — распевно зачитывал голос. Эта ситуация один сплошный фарс, — leave the monastery, spirit! — обрастающий с каждым новым словом гул достиг своего предела сейчас. Словно до этого что-то неизвестное накапливалось для того, чтобы именно в этот момент взорваться.

***

— Кхе-кхе, — слабо покашливала Сян Лин, немного ёжась от холода. Использовав свой глаз бога для разгона тепла по телу, она с облегчением выдохнула. Всё же холод ей не нравился. Ресницы бывшие недавно покрыты инеем так, что не было возможности их разлепить, сейчас стали мокрыми и приходилось неприятно смаргивать, главное, не подключать руки, они ещё в перце. — Гоба, — протянул верный напарник, в удивлении расширив свои глаза и смотря в одну точку. Сян Лин проследила его взгляд. — О боже, — прикрыла рот аккуратными ладонями. Кожа девушки стала синей с морозными узорами, волосы заледенели в странной причёске, закрытые глаза создавали впечатление спящей скульптуры, красивой, но не живой, — Я сейчас! — кинулась к Донне, отогревая замёршую кожу, что начала постепенно приходить в нормальный розовый оттенок. Ей стало совершенно не смешно. Забава, что она испытывала ранее от необычной перепалки сдулась, как воздушный шарик, оставляя за собой неприятное чувство. Она чувствовала себя виноватой.

***

Было холодно. Не так, когда ты ежишься от холода и стараешься обхватить себя руками в надежде согреться, а когда дышишь с трудом от этого пробирающего грудь льда. Он въедается в кости, отравляет горячее сердце, покрывает всё колкой изморосью. Словно в забытье. Ты вроде понимаешь, что это ненормально, что это опасно, но причину почему не можешь вспомнить. Легче абстрагироваться от этого. Легче уйти, пока ледяные когти не вонзились напрочь в тебя, не став неотъемлемой частью. В тот день ведь тоже было холодно, да? Точно… только тогда было сыро, очень влажно и холод был не такой. Я помню. В тот день был ливень. Капли отскакивали от стекла, барабаня свою музыку. Шум льющейся воды был приглушённым за закрытыми окнами. В помещении было темно, даже лампы не спасали своим скудным освещением. Было ощущение, что высокие белые стены высасывали свет и тепло из этой спокойной обители, так забко, так хмуро и даже величественность этого собора не спасала. Я помню, что лицо стягивали высохшие слёзы и мне часто приходилось вытирать глаза, чтобы хотя бы расплывчато видеть их в этом скудном освещении, что словно пеленой укрывал их от всего мира. Возле алтаря лежало два гроба. Скоро должно начаться отпевание и их лица закроют на века, чтобы придать после земле. — Пойдём, Донна, — на плечо легла тяжёлая морщинистая рука, — нам нужно занять места, — прежде чем уйти кинула последний взгляд на невероятно бледные, несколько покорёженные тела. Даже сейчас на них была одежда искателей приключений. — Я ненавижу их, — сбивчиво говорила, уткнувшись в тёплый бок дедушки. — Не говори так. Мы все рано или поздно уйдём в лучший мир, — от него пахло дорогим парфюмом, но даже он не перекрывал запах старости, что коснулась его костлявой рукой. — Не хочу, — шептала, отчаянно цепляясь за чужую одежду, — я не хочу.

***

— Донна… — звал настойчиво голос, словно обращаются ко мне, но меня ведь не так зовут. Так ведь? Сделала судорожный вдох, словно задыхающийся пытается протолкать жизненно важный кислород в лёгкие. Было больно. И холодно. А ещё пусто и грустно. Я как сдувшийся шарик. Вроде внутри ещё теплится жизнь, но вот форма… явно не лучшего качества. Не отдавая себе отчёт, прижалась к тёплому источнику, как можно ближе и крепче. — Тише, всё хорошо, — успокаивающе говорила незнакомка, обнимая меня, и легко, ласково гладя по волосам. Точно, как мама когда-то. Только вот это делала её мама, не моя. Осознание больно кольнуло где-то в сердце, неприятно отзываясь на происходящее. Чёртов сон. Чёртова память. И чёртов юнец. — Сян Лин, а где этот камикадзе? — зубы не попадали друг на друга, но злость и задетое самолюбие не позволяли показывать слабость. Прибью гада.